ПОЭТОМ МОЖЕШЬ ТЫ НЕ БЫТЬ...

Глава шестнадцатая

За окном сеется мелкий снежок. Грязь на улице, мокро. Ночью шел дождь. В зимнем дожде есть что-то нездоровое, тревожное. Всю ночь Усольцев слышал сквозь сон постукивание капель о железный карниз окна, как будто птицы клюют зерно.

Вечером у него щемило сердце. Ксюша испугалась, побежала звать Духмана. Сосед Борис Маркович Духман, по профессии врач-рентгенолог, пользовал всю квартиру. Самым главным его пациентом был Андрюшка, сын Дуси Огородченко. Андрюшка любил лечиться у дяди Бори: тот умел смотреть

горло без ложечки и не забывал вместе с горьким лекарством прописать плиточку шоколада. Шоколад доктор приносил сам: он знал, что Дусе это не всегда по карману. Когда Дуся пробовала возражать, он уверял ее, что шоколад куплен им в аптеке и обладает особым целебным свойством.

Борис Маркович зашел к Усольцеву как был, в пижаме. Кругленький лысый человек этот сразу вносил с собой спокойствие. Усольцеву показалось даже, что с его приходом сердце перестало щемить. Они поговорили о вылазках реваншистов в Западной Германии, посетовали на то, что опять откладывается совещание на высшем уровне. Лишь после этого Духман сказал:

— Рубашечку!

Это означало, что нужно снять рубашку. «Работайте!»— скомандовал он. Это означало, что выслушиваемый должен дышать. «Лучше работайте!» Это означало: «Дышите глубже». «Стоп!» При этом дыхание задерживалось на вдохе. И наконец: «Оденьтесь!»

— Сосудики,— сказал он., свертывая резиновые кончики трубки.— Тахикардия. А так ничего страшного. Тона чистые, органических изменений нет. Ва-лерьяночки попейте. Валерьянка лучше всего. И полежите денек.

Короткий зимний день начался с темноты, с быстрых шагов в коридоре, с торопливых голосов: «Борис Маркович, ваше кофе!..», «Андрюшка, уши не забудь!», .«Неужели брать зонтик?»

Потом все стихло. Серый рассвет вытеснил темноту. Ксюша принесла газеты. В «Литературной» на третьей полосе была рецензия на новый роман Тро-пинина, тут же был помещен цикл стихов Оленева. Это была лирика, хорошая лирика. Усольцев искал за строчками Катю, ее глаза, губы — и не нашел. Это были стихи о другой женщине. Может быть, это была та же Катя, но иная, какой была она в восприятии Оленева. Эта Катя была чужда Усольцеву, и все же стихи не оставили его равнодушным. Захотелось прочесть их еще раз самому, дать почитать Ксюше. Позавтракав яичницей и крепким чаем, он принялся читать рецензию на Тропинйна. Как всегда, его хвалили. И чем дальше читал Усольцев выспренние слова рецензии, тем больше его охватывало раздражение. «Необычайно выпукло и зримо», «во весь рост встает», «ярко и красочно»... «А если б его вдруг стукнули, обрадовало бы это меня? — подумал он. И почувствовал:—Да, обрадовало бы.. Так радовало когда-то в гимназии, когда какой-нибудь зубрила получал двойку».

Он подумал о том, что в молодости они хвалили друг друга щедро и ругали смело. Теперь же, с годами, стали скупиться на похвалы и остерегаться горьких слов. Полуоткровенность.,. Что может быть хуже этого? Она убивает все: доверие, дружбу, талант...

С десяти утра начались телефонные звонки. Звонили из издательства — просили взять на рецензирование рукопись. Потом из института—спрашивали, состоится ли семинар. Усольцев сказал, что болен.

— Впрочем,— добавил он, подумав,— желающие могут прийти ко мне домой к пяти часам.

Повесив трубку, он позвал Ксюшу и попросил, чтобы она прибрала в его комнате, так как придут студенты. Он был рад, что не отменил семинар. В болезни главное — не распускаться, а то расхвораешься надолго.

Он застелил ковром тахту и прилег на нее в пижаме. Ксюша собирала окурки, вытирала пыль с настольной лампы. Постепенно кабинет Усольцева приобрел непривычно опрятный вид.

— Так бы всегда,— сказала Ксюша, обводя комнату брата последним взглядом.— Теперь кого угодно можно в гости позвать. Хоть короля Непала...

Студенты пришли ровно в пять. Их.было немного: остальные, узнав, что Усольцев болен, успели разойтись. Румяные, дышащие прохладой и здоровьем, почему-то ступая на цыпочках, они вошли в кабинет к Усольцеву вслед за Ксюшей и нерешительно остановились. Первым вошел Виктор Назаров, и Усольцев, вспомнив капустник, подумал: «С этим ухо держи востро. Все подмечает...»

Виктор оглядывал комнату с нескрываемым любопытством. Его взгляд остановился на книжных полках и пополз к самой верхней, туда, где стояла повесть «Зацепа», изданная в тридцать втором году. Зеленые броские корешки нераздаренных книг, повторенные тридцать раз, бросались в глаза. Было похоже, что это собрание сочинений в тридцати томах. «Тема для капустника»,— подумал Усольцев, ухмыляясь в душе. И вдруг Усольцеву отчаянно захотелось похвастаться чем-нибудь, удивить своих молодых друзей. Но глаза Тамары — студенты зовут ее Топси—уже впились в фотографию, укрепленную над тахтой, узнали, расширились, засияли. И Усольцев понял: их не надо удивлять. Их сердца и так открыты удивлению, радости, восторгу.

— Виктор Павлович... Это Маяковский, да? А рядом вы, в белой рубашке...

Они сгрудились возле тахты, почтительно, не дыша, разглядывали снимок, сделанный больше чем четверть века тому назад...

— Вы его знали? Знали? — спрашивала Юля Бодрых, совсем еще девочка, почти школьница, близоруко щуря голубые глаза.— Какой он был?

Они читали его стихи и книги о нем, но они хотели услышать от очевидца, пусть в сотый раз, пусть какой-нибудь пустяк, мелочь.. '

— Последняя встреча наша была на его выставке «Двадцать лет работы», — начал Усольцев и вдруг, как живого, увидел его, огромного, с аккуратным затылком и мощной, похожей на ствол дерева шеей, с тяжелым, суровым поначалу взглядом, готовым дать отпор. Увидел скорбную складку возле рта, зло прикушенную папиросу.

Потом они сидели в ресторане. Тогда он помещался еще в подвальчике дома Герцена. Случайно попали за один стол. Дверь скрипнула — кто-то вошел. Усольцев обернулся. Маяковский сказал отчетливо, бесстрастно:

— Не ждите. Она не придет...

Кого ждал он и знал, что не надо ждать? Поэзию? Женщину?

Усольцев рассказывал неторопливо, отдаваясь воспоминаниям. Он понял уже, что этот семинар пройдет в беседе, и был в душе рад этому. Ему хотелось поговорить самому, вспомнить молодость, шумные вечера в Политехническом, встречи с людьми, на которых летящее время уже навело «хрестоматийный глянец».

Горький, Маяковский, Алексей Толстой... Студенты слушали, как завороженные, а он показывал им фотографии с автографами, старые, пожелтевшие журналы и книжечки первых советских лет, изданные на грубой бумаге, с занозами древесины.

Студенты ушли поздно. Они были готовы слушать Усольцева до ночи, но Ксюша решительно выпроводила их. Только Виктор Назаров задержался в дверях. Казалось, он хочет о чем-то спросить, но ждет, пока выйдут товарищи.

— Виктор Павлович,— сказал он, когда дверь закрылась и они остались вдвоем в комнате.— Можег так случиться...— Он замолчал, как бы стараясь справиться с волнением.— В общем, может так случиться, что мы не встретимся больше. И я хочу сказать вам, как благодарен за все... За все...

Он быстро пожал Усольцеву руку и вышел из кабинета. Усольцев ничего не понял. Что стряслось? Почему Назаров прощается, за что благодарит?

В течение вечера Усольцев часто возвращался мыслями к этому странному прощанию. Чудной парнишка! Что-то трогательное и юное было в нем, и вместе с тем в живом взгляде серых глаз светились ум, понимание, пытливость. Уж не задумал ли он уехать, бросить институт? Но ведь это нелепо. Он способней многих.

Усольцев включил радио—передавали музыку. Под музыку хорошо думалось. Разговор со студентами взволновал его. Из глубин памяти, как затонувшие корабли со дна моря, поднялись давно забытые события и лица. «Не пора ли сесть за воспоминания?— думал он, слушая Грига.— Оставить все и засесть. Перерыть свои архивы. Сколько лет я еще протяну, неизвестно. А им, молодым, нужна такая книга. Это будет живая история нашей литературы, все вместе — удачи и несбывшиеся мечты, достижения и провалы...»

От волнения Усольцев поднялся с тахты, сел. Давно на душе не было так хорошо и молодо. Он уже видел книгу написанной — увесистую рукопись, потом гранки, верстка. Он напишет обо всем, как было. Ничего придуманного, только то, что подскажет память...

Усольцев думал о своей будущей книге и видел перед собой Кольку Тропинина, в порыжевшей гимнастерке и галифе; видел застенчивого Оленева, в черной сатиновой косоворотке; видел красавца Яшку Самсонова, журналиста, погибшего в Испании, и Валерия Ковалевского, павшего смертью храбрых в Отечественной войне.

Ожившие, прежние, они окружили его толпой и говорили все разом, перебивая один другого.

Мелодия нарастала. Исполняли «Песню Сольвейг» — песню радости и скорби об ушедшем.

— Ксюша, посиди со мной,— сказал Усольцев

сестре, принесшей ужин.

Она взглянула ему в лицо, пораженная его непривычно мягким тоном, и испугалась. Лицо брата горело, глаза лихорадочно сияли.

— У тебя жар,— сказала она.— Я сейчас позову Духмана?..

— У меня жар,— согласился Усольцев.— Однако Духмана звать не надо. Это другой жар. Другого свойства... Понимаешь, сестра? Я задумал одну книгу. Если придется, я оставлю все: рецензии, преподавание. Но я должен ее написать...

Огромная луна заглянула в окно. Из коридора доносились голоса соседей. Говорили, что к вечеру ударил мороз, кляли гололедицу. Духман рассказывал анекдот о том, как один больной спросил врача: «Почему это руки моют каждый день, а ноги никогда?» Все смеялись.

Усольцев почувствовал внезапную усталость, пришедшую на смену оживлению. Он снова лег, закрыл глаза. Впечатления дня и воспоминания путались. В памяти звучал голос Виктора Назарова: «Я хочу сказать вам, как благодарен за все...» Маяковский за столиком ресторана, рецензия на Тропинина в «Литературной газете», Оленев в черной косоворотке читал стихи, напечатанные сегодня в газете...

Усольцев увидел Катю, Екатерину Оленезу. Она брала с полки его книгу — ту, еще не написанную, заветную книгу об их молодости;—и, не читая, бережно листала страницу за страницей... Ее лицо затуманилось и сквозь легкую дымку казалось молодым и далеким. Что искала она там, в его будущей книге, между страниц?