ПОЭТОМ МОЖЕШЬ ТЫ НЕ БЫТЬ...

Глава двадцать первая

П один из солнечных ветреных дней в конце марта Виктора вызвали в комитет комсомола. До сих пор он, как и большинство первокурсни-ков, никогда не бывал на заседаниях комитета и имел обо всем этом весьма смутное предстазление. Он знал, что где-то решаются вопросы их студенческой, а значит, и его, Виктора, жизни. Иногда от членов комитета Кукина или Артема удавалось даже раньше, чем многим другим, узназать о принятых решениях.

— Ты не знаешь, зачем меня вызывают? — спро-сил он у Олега.

Кукин многозначительно улыбнулся:

— Придешь — узнаешь.

«Должно быть, по поводу того, что я ничего не пишу,— подумал Виктор.— Ну, что ж. Я закончил рассказ. Если попросят — могу прочитать».

Уже два дня, как Виктор дописал свой рассказ «Роза без шипов». Рассказ получился небольшой — восемь страниц. На одной из лекций Виктор переписал его начисто. Прочитал. Как будто ничего. «Интересно, что скажет Усольцев? — думал он.— И ребята тоже».

Ему хотелось показать рассказ кому-нибудь до семинара. Может, будут какие-нибудь поправки по мелочам... Тае? Она все же критик, разбирается в этом деле. А может быть, Топси?

Пока он размышлял, его вызвали на комитет. Виктор отправился туда с некоторым волнением. Рассказ он захватил с собой.

Комитет комсомола заседал на втором этаже, в помещении партбюро. Виктор удивился, увидев среди собравшихся Топси и многих студентов с разных курсов, не причастных к комитету. Секре-тарь институтского комитета комсомола Забелин, студент четвертого курса, автор нескольких книжек стихов, вышедших в областном издательстве его родного города, не то в Воронеже, не то в Курске, взял слово. Как многие поэты, учившиеся в институте, он слегка заикался. Впрочем, это совсем незаметно было, !когда Забелин читал стихи. Но сейчас он говорил «в прозе».

— Т-товарищи,— начал Забелин.— С-сегодня мы собрались в расширенном составе, чтобы обсудить вопрос об усилении связи нашего института с заводами и фабриками города Москвы. Мы, будущие писатели, не должны отрываться от тех, для кого пишем. Там, на заводах и фабриках, трудятся герои наших будущих книг и наши читатели. Комитет предлагает ряд мер по. усилению связи студентов с ра-

бочими на произзодстве. Одна из первых — работа в зазодских многотиражках. В этом примут участие студенты старших курсов. Другая — творческие встречи в красных уголках цехов. В этом могут участвовать студенты всех пяти курсов. Конечно, лучшие из них. По рекомендации руководителей семинаров мы и собрали сегодня тех, кто будет выступать в ближайшие дни.

Виктор вздохнул облегченно: значит, его вызвали созсем не для того, чтобы прорабатывать. Наоборот, выходит, сюда собрали самых лучших. Значит, Усольцев рекомендовал его комитету!

Когда стали делиться на бригады, Виктор сказал Артему:

— Давай выступать вместе.

Они записались в одну бригаду: Артем, Топси, Виктор и Олег Кукин. Олег был назначен старшим.

— Бригада Кукина — шарикоподшипниковый завод,— объязил Забелин.— Выступаете завтра в красном уголке, восьмой цех, двенадцать часов дня.

На другой день на завод отпразились все вместе. По дороге смеялись, пели. Был творческий четверг— семинарский день, но все семинары в этот раз были отменены. Виктор волновался. Он так и не решил, что прочитать рабочим: испытанный рассказ об отце-пенсионере или новый. На всякий случай он захватил с собой оба.

Виктор никогда еще не был на заводе, но слозо «завод» всегда звучало для него огромно и значительно, так, как звучало и для его отца. В городе, где Виктор вырос, было много заводов. Они дымили на окраине, устилая горизонт черным и бурым дымом. Отец его был строитель,— его трест строил общежития и дома для заводов. Когда он бывал на заводе, то говорил, как и рабочие, что пошел «в завод». И когда он возвращался оттуда, усталый, и мылся, отплевываясь, Виктор испытывал к нему особое уважение. И все же случилось так, что зазод остался где-то в стороне со всей своей огромностью, и сейчас Виктор впервые переступил порог проходной будки. Пропуска были выписаны заранее, и вот они на большом, чистом дворе. Никакого дыма, лязга, ничего того, что ждал увидеть Виктор.

Разбросанные по двору большие здания, дорожки с посеревшим пористым весенним снегом, голью, как и всюду, деревья вдоль дорожек.

У проходной их встретил человек лет тридцати пяти з военном кителе без погон и в защитной меховой безрукавке внаброску. Она распахивалась на груди от ветра, и тогда был виден парашютный значок с цифрой «15» на подвеске.

— Из института? — спросил он, с интересом вглядываясь в лица.— Ждем вас, ждем...

Он пожал руку каждому в отдельности и сказал: — Идите за мной.

Провожатый, не оглядываясь, шагал впереди. Он слегка прихрамывал. «Фронтовик бывший,— подумал Виктор,— десантник».

Они пересекли заводской двор и вошли в один из цехов. Войдя, Виктор чуть не вскрикнул. Это было действительно громадное помещение, высокое и сзетлое. Рядами стояли сверкающие сталью станки, им не было конца. Кое-где возле них виднелись фигуры рабочих — мужчин и женщин — в спецовках. Душный запах разгоряченного металла ударил в лицо.

Провожатый остановился, оглянулся, как бы желая узнать, какое впечатление произвел цех на гостей.

— Красота! — за всех выдохнул Кукин, весь сияя.— Эх, и запах родной!

— Это цех автоматов и полуавтоматов,— сказал провожатый и добавил: — Наша гордость!

По железной лесенке поднялись в красный уголок. После цеха он показался очень маленьким и скромным. Здесь уже все было приготовлено: стол, покрытый красным кумачом, стакан с водой. В углу, позади стола, стояло знамя, на стене репродукция картины — Ленин беседует с ходоками. Тесно установленные скамьи были пусты.

— Вы располагайтесь,— пригласил провожатый,— отдохните. Сейчас будет обеденный перерыв, народ соберется.

— Значит, вместо обеда нас слушать? — Артем покачал головой.— Неудобно как-то...

— Конечно, неудобно,— поддержала Топси.

— Ничего, ничего. Перекусят чего-нибудь в буфете,—смеясь, утешил провожатый.— У нас народ привычный. К нам ведь часто приезжают. И писатели бывают и артисты...

Он не без гордости назвал несколько фамилий писателей и артистов, известных всей стране.

— Только вы не обижайтесь, что люди кушать будут во время вашего выступления,— добавил он.— Перерыв-то короткий. И послушать хочется, и поесть надо.

Народ понемногу собирался. Первым пришел пожилой рабочий в промасленной спецовке. Он сел в первом ряду, развернул газетный сверток, достал хлеб и колбасу и стал не спеша жевать, поглядывая на стол, покрытый кумачом, за которым сидели гости. За ним пришли девчата — человек пять. Смеясь и толкаясь, они уселись в последний ряд и стали перешептываться, видимо, обсуждая гостей. Не прошло и десяти минут, как помещение красного уголка заполнилось. Можно было начинать. Слово взял Кукин. Он коротко рассказал о каждом, и Виктор, к своему удивлению, узнал, что Топси одна из первых уехала на целину, работала прицепщицей и даже была награждена орденом. Топси об этом никогда не рассказывала, да и писала возсе рассказы про детей. Виктор был так удивлен этим открытием, что прослушал биографию Артема, которую, впрочем, хорошо знал. После Артема Кукин наззал фамилию Виктора.

— Назаров — самый молодой из нас,— объявил он.— Пришел в институт прямо со школьной скамьи...

Виктор почувствовал, как все глаза устремились к нему. Девчата в последнем ряду опять зашептались. Виктор нахмурился, опустил глаза и сидел так

до тех пор, пока Кукин наконец не заговорил о себе. Он сообщил, что работал на заводе, печатал стихи в многотиражке. Сказал также, как приятно ему вдыхать родной воздух завода. В рядах заулыбались и дружно захлопали.

После этого Кукин прочитал стихи о заводе. И снова ему хлопали, хотя и меньше, чем после того, как он сказал о родном воздухе. Во всяком случае, так показалось Виктору.

Второй выступала Топси. Тоненькая, высокая, в белой кофточке, она поднялась из-за стола и, заметно волнуясь, сказала:

— Я вам прочту рассказ. Правда, он про детей. Но ведь у большинства из вас есть дети...

В рассказе говорилось о маленькой девочке, впервые приехавшей к морю. Девочка была забавной. Она спрашивала мать: «А утонуть привыкнуть можно? А как же рыбы?» Она играла с чайной ложкой, как с куклой, и говорила ей: «Ты еще маленькая. Вот вырастешь, станешь большой ложкой».

Рабочие смеялись. Многие женщины из тех, что постарше, заметил Виктор, утирали глаза, прослезившись то ли от смеха, то ли от умиления.

Когда она кончила, аплодировали ей долго и дружно. Топси села на свое место рядом с Виктором, обмахиваясь платочком, сказала:

— Трудно читать. Жарко. Да и шумно все-таки... Машины гудят.

Только сейчас понял Виктор, почему в красном уголке стоит ровный гул. Это работают станки в цехе.

Между тем Кукин предоставил слово Артему. Артем читал стихи о природе — свои любимые. Пожилой рабочий в первом ряду перестал жевать, слушал внимательно. Должно быть, и ему, как Виктору, показалось, что здесь, в душном заводском помещении, повеяло вдруг свежим запахом сена и нагретого солнцем хвойного леса. Должно быть, каждый подумал о чем-то хорошем: о молодости, о лете. Лица прояснились.

Но Виктору было уже не до стихов Артема. Он подумал, что вот сейчас, через несколько минут, Кукин даст ему слово. Что прочитать? Наверно, все же новый рассказ...

Когда Кукин объявил его, Виктор поднялся, стал впереди стола, как это делали другие. Где-то он читал созет одного артиста: найти в зале лицо, одно какое-нибудь лицо, и читать, обращаясь как бы только к нему.

Он взглянул на рабочего в первом ряду. Тот смотрел на Виктора чуть исподлобья, задумчиво, как бы спрашивая: «Ну-ка, сынок, чем порадуешь?..»

Виктор решил читать для него.

— «Роза без шипов»! — громко произнес он.

Девушки в заднем ряду чему-то засмеялись. Виктор не посмотрел в их сторону. Он стал читать рассказ, изредка переворачивая страницы и взглядывая на рабочего в первом ряду. Топси оказалась права: читать было трудно. Жаркий, душный воздух набивался в рот, перехватывал дыхание. Когда попадалась длинная фраза, Виктор с трудом произносил ее. Кроме того, приходилось повышать голос, чтобы перекрыть беспрерывный гул машин, доносившийся снизу, из цеха. Уже прочтя первые строчки рассказа, Виктор понял, что нужно было читать про отца. Но было поздно.

«Геолог Кружков, молодой человек, отрастивший для солидности бороду, проснулся, как всегда, раньше всех. В палатке было уже светло...»

Сначала лицо рабочего выражало интерес, потом глаза его потускнели, он зевнул — сперва сдержанно, так, что лишь дрогнули скулы, потом открыто.

Виктор повысил голос, стараясь вернуть ускользнувшее внимание слушателя, заспешил. Но ничто не помогало. Пожилой рабочий был равнодушен к его рассказу. Он поглядывал по сторонам, позевывал, шелестел газетой, оставшейся от завтрака.

Виктор читал, напрягая горло, стыдясь многих строк, которые, будучи произнесены вслух, казались по-детски беспомощными и жалкими. Теперь ему ясно было: рассказ никуда не годится.

Вдруг он заметил, что рабочий подался вперед, впившись в Виктора темными глазами.

Может быть, все же что-то в рассказе заинтересовало его?

«— Вы счастливец, черт возьми! — вскричал ботаник Петр Ильич, обращаясь к Кружкову.—Клянусь честью, вы открыли разновидность семейства розы — розу без шипов. В таком случае вам предстоит честь...» — чувствуя прилив энергии,. прочитал

Виктор. Он не успел дочитать фразу, когда рабочий из первого ряда поднялся и, чуть пригнувшись, чтобы не мешать остальным, на цыпочках вышел из комнаты, так и не узнав, какая предстоит честь Кружкову. Ничего, собственно, не изменилось, опустело лишь одно место в первом ряду. Но Виктору стало вдруг все безразлично. Он торопливо читал, перекрикивая гул и уже не понимая, откуда это гудение идет: снизу, из цеха, или из глубины рядов.

Он не мог также вспомнить потом, аплодировали ему, когда он кончил, или нет. Он не слышал.

Покидая завод, они вновь шли за провожатым через цех станков-автоматов. Смешливые девчата из последнего ряда махали им издали, от своих станков. Пожилой рабочий даже не обернулся. Он был целиком погружен в работу. Из его станка с треском вылетали какие-то шайбочки.