ПОЭТОМ МОЖЕШЬ ТЫ НЕ БЫТЬ...

Глава четырнадцатая

Здравствуй, Витя!

Наверно, ты думаешь, что я забыла тебя. Нет, я не забыла тебя. Просто не было возможности сесть и написать письмо. Сейчас пишу, сидя за столом в маленькой районной гостинице. Называется она «Дом приезжих». Это бревенчатый одноэтажный домик, в нем всего восемь комнат. Четыре из них заняла наша труппа.

Трос с полозиной суток простояла я у окна, а поезд мчался день и ночь через степи, леса и горы. Витя! В какой огромной стране мы живем! Мы проезжали Волгу, Уральский хребет. Поезд шел через три туннеля, которым, казалось, не будет конца. Было страшно и хорошо. Мои спутники, те, что—помнишь?— сели в вагон перед самым отходом поезда, оказались славными ребятами. Одного звали Петя, другого Леша. Петя играл на гитаре, а мы пели. В Омске они сошли. Петя работает комбайнером, Леша — тракторист. Оба они целинники.

На четвертые сутки к вечеру поезд пришел в Новосибирск. Это большой город. Но я видела только красивый, облицованный розовым мрамором вокзал. В три часа ночи я пересела на поезд, идущий в Томск. Мы ехали по ветке мимо станции Тайга. И вокруг была настоящая тайга. А соседи мои были настоящие сибиряки. Один парень — он работает на лесозаготовках в тайге — рассказывал, как ходил на медведя. Я спросила, большие ли медведи попадались ему. Я думала, что он покажет руками, вот, мол, какой величины. А он назвал цифру, не помню, сколько-то, в центнерах...

Витя! Может быть, мне только кажется так поначалу, но сейчас я счастлива. Я попала в страну героев, о которых читала только в книгах.

С первых дней я полюбила Сибирь, В труппе меня встретили как родную и сразу же поручили роль. Правда, небольшую пока, роль дезушки Алены в пьесе «Свежий ветер». Это пьеса сибирского драматурга о наших днях. Образ Алены близок мне: это девушка, которая ищет свое счастье в жизни. Война помешала ей получить высшее образование, а ее любимый — студент— готовится стать инженером.

Мы выступаем также с концертами. Я читаю стихи, иногда пою. Всего' нас в труппе семнадцать человек. Состав очень разный. Есть тут и настоящие артисты. Одна пожилая актриса в молодости играла Катерину в «Грозе» Острозского и была знакома со Станиславским.

Ну, вот все мои новости. Пока что будем обслуживать Томскую область, так что пиши по адресу: город Томск, Главный почтамт, до востребования, Листовой Ирине.

На этом кончаю. Жду ответа.

Ариша.

Сейчас я подумала, как странно: стояли рядом на Ленинских горах, а теперь четыре тысячи километров разделяют нас».

Виктор разорвал конверт и прочел письмо залпом, почти не понимая смысла. Он уловил лишь тон письма, спокойный, дружеский. Разве так пишут, когда любят?.. Виктор почувствовал легкое разочарование.

Он спрятал письмо в нагрудный карман рубашки и отправился в актовый зал. Там шла последняя подготовка к праздничному вечеру. Дезушки украшали сцену цветами. У рояля столпились те, кто принимал участие в капустнике. Появление Виктора встретили

бурными выкриками: он пришел последним и задерживал генеральную репетицию. До начала праздничного вечера оставалось всего два часа. Все собравшиеся в зале были уже приодеты и приятно возбуждены.

Вадим Вихорский сел за рояль, взял несколько аккордов.

Хвостовиками Вы были сами. И это Дарвин доказал,—

дружно начали Топси и Тая.

Вскоре дошли до того места, когда появляется студент, случайно попавший вместо ветеринарного института в литературный.

Виктор произнес первую фразу:

— Кажись, сюда? — и осекся. Он забыл роль. Забыл начисто. Отовсюду несся шепот: ему подсказывали слова. Громче всех шептала Тая, Но он не в силах был повторить слова, которые отчетливо слышал. Он думал о другом.. «Разве так пишут, когда любят?» Он тронул рукой карман — письмо было на месте.

— Что с тобой, Назаров? — спросил автор капустника, он же режиссер, Аханов.— Ты заболел? Учти, тебе придется играть, живым или мертвым.

— Нет, я сейчас... Сейчас я вспомню,— смутился Виктор. Он вдруг понял, что подводит всех, и, сделав усилие над собой, сам вспомнил следующие слова:

Сейчас должна быть лекция, но нету Ни критиков зубастых, ни поэтов. Слагающих бессмертные стихи. Ни одного прозаика-титана, Ни драматургов нет эпохиальных.,.

Вот он уже сам ведет семинар и глухим голосом Усольцева советует избавляться от языка «замшелых бухгалтеров»...

Постепенно Виктор увлекся, вошел в роль.

Он ловил одобрительный взгляд Таи. Остальные артисты хохотали, Аханов показывал, что сыграно «на большой».

А в зал уже ломился народ: первые зрители спешили занять места. Когда репетиция закончилась, Виктор прошел в дальний угол коридора и там еще раз перечитал письмо.

«Образ Алены близок мне... Война помешала ей получить высшее образование, а ее любимый — студент». Ее любимый — студент! Как мог он не заметить раньше этих слов!.. Милая Ариша! Милая!.. «Стояли рядом на Ленинских горах, а теперь четыре тысячи километров разделяют нас». У Виктора сжалось сердце от счастливой грусти. Что километры? Что образование? Все ерунда! «Ее любимый — студент»! Он мог бы перечитывать эту строчку весь вечер. Но его уже звали, торопили. Он снова спрятал письмо в нагрудный карман рубашки.

Актовый зал был полон. Виктор прошел за кулисы и отсюда рассматривал зрителей. Здесь были студенты всех курсов и преподаватели. В третьем ряду, рядом с директором и завучем, сидел Усольцев. Увидев его, Виктор подумал: «А что, если он узнает себя и обидится?»

Но думал он об этом лишь мгновение. Все было легко ему сейчас. Он знал, что будет играть, «как бог».

И действительно, капустник проходил с большим успехом. Многие реплики вызывали дружные аплодисменты всего зала. Стонал от смеха Глеб Романович, улыбался Усольцев. Как видно, здесь было не принято обижаться на критику. И вот уже звучит заключительный гимн; его исполняют все участники хором:

В перерыве, пока убирали стулья, подготовляя зал для танцев, народ весело обменивался впечатлениями, толокся в коридоре и аудитории, где был оборудован буфет; артистов поздравляли, жали им руки. Много похвал досталось и Виктору. Он выслушивал их, как во сне, все время думая о письме Ариши. «Ее любимый — студент»! Можно ли по-другому понять эти слова? Только так!..

Усольцев сидел в буфете за столиком, пил пиво. Он подозвал Виктора, налил ему стакан.

— Вы отлично имитируете,— сказал он своим глухим голосом.— Мне самому, конечно, трудно судить. Но, судя по реакции зала, «мой образ» удался вам. Вообще все было хорошо. Талантливо. Хотя и зло. Недаром говорится, что талантливый человек талантлив во всем! Давайте выпьем с вами за талантливых людей!

— Рад, что вам понравилось,— сказал Виктор. Он всегда терялся, слушая, как его хвалят. На ругань проще найти ответ, чем на похвалу.

— Да, мне понравилось. Но, сознаюсь, было не очень приятно узидеть себя в кривом зеркале,— смеясь, добавил Усольцев.— А впрочем... «На зеркало неча пенять...»

Он быстрыми глотками допил пизо и, пожав Виктору руку, зашагал к выходу.

И хотя Усольцев похвалил его, у Виктора почему-то остался после разговора неприятный осадок. Было такое чувство, будто Усольцев обиделся. «Может быть, поэтому он и ушел домой так рано?» — думал Виктор, входя в зал. Впрочем, и другие преподаватели ушли. На танцы остались одни студенты. Виктор поискал глазами знакомых. Кукин танцевал с Юлей Бодрых. Кружился он скованно, напряженно, словно на голове у него стоит кувшин с водой и он боится его разбить. Топси танцевала с болгарином Гошей, Тая — с пятикурсником Кауровым, тем самым, чью повесть изругал Усольцев.

В зале было тесно и душно.

Как бывает лишь там, где люди хорошо знают друг друга,— при начальных же тактах музыки все пары сразу устремлялись в круг, не ожидая первых смельчаков.

Виктор увидел у окна Артема и, подойдя, сел рядом с ним. Артем его не сразу заметил. Глядя на пролетающие в вальсе пары, он напряженно думал о чем-то. Потом вынул книжечку и, примостив ее на коленях, записал несколько слов. Артем не умел танцевать, и Топси танцевала со всеми, кто ее приглашал, но после каждого танца возвращалась к окну, возле которого сидел Артем. Вернулась она и теперь, после вальса. Круглые карие глаза ее светились весельем, на щеках пылал румянец. Виктор не дал ей отдышаться: заиграли танго, и он пригласил Топси. Виктор танцевал хорошо. Топси послушно следовала за ним, положив легкую руку ему на плечо. Платье на ней было зеленое, из какого-то шелка, темные волосы кольцами падали на плечи. Виктор подумал, что Артем должен быть счастлив, если его любит такая девушка.

— Вы с Таей поссорились? — спросила Топси, когда Тая с каменным лицом проплыла мимо в паре все с тем же Кауровым,

— Почему ты решила?

— Вы весь вечер не вместе.

— Где уж нам с пятикурсниками тягаться! — спокойно улыбаясь, возразил Виктор.

— А ты ее приглашал?

— Нет.

— Что же, ей сидеть весь вечер у стенки?

— А я и не хочу, чтоб она сидела у стенки. Пусть танцует.

Топси посмотрела на Виктора внимательным взглядом.

— Ой, что-то вы, ребята, мудрить начинаете,— сказала она.— Ну вас!..

Танец кончился. Виктор отвел Топси к Артему. Сюда же пришла и Тая. У нее были обиженные глаза. Но она шумно плюхнулась на пустой стул, обмахиваясь платком. Сказала:

— До чего весело, ребята! Натанцевалась, прямо ноги не стоят.— И тут же с женской непоследовательностью предложила: — А что, если пойти сейчас всем прогуляться? Говорят, дождик на улице... Ну, ничего! Артем, Топси! Пошли?

Она не назвала Виктора, только вопросительно посмотрела на него.

Виктор виновато отвел глаза.

Погулять вызвались многие, и на улицу вывалились шумной компанией. Взялись под руки и пошли двумя шеренгами посреди мостовой. В этот предпраздничный вечер движение транспорта по улице Горького было перекрыто. Толпы москвичей вышли на улицы, украшенные еловыми гирляндами, озаренные беглыми разноцветными огнями, светившими сквозь мелкий дождик мглистой осенней ночи. Снег, съеденный туманом, весь растаял и теперь хлюпал под ногами. Виктор шел в середине первой шеренги, стараясь не ступать на носок правого ботинка, запросившего «каши». Справа от него шел болгарин Гоша, слева — Кукин. Тая, Артем и Топси шли во второй шеренге. До Виктора доносился ненатуральный раскатистый смех Таи.

Они шли вниз по улице Горького, мимо сияющего Моссовета, мимо Юрия Долгорукого, мимо особенно ярко украшенного, заметного еще издали здания Телеграфа,— к Охотному ряду, к Манежной, к Красной площади.

Огни мелькали, сливались в надписи, разбегались и вновь сбегались, каждый раз слагаясь в новый узор, как шарики разноцветной мозаики.

Было хорошо идти среди москвичей по необычно освещенной улице к стенам Кремля, неподвижные звезды которого ясно горели в вышине, там, куда уже не доставали огни иллюминации. Они горели, не мерцая, спокойно, как горят они в будни, и в этом их будничном спокойствии была особая сила.

Они отвечали за праздник, за мир на земле, эти ясные, чистые звезды, и народ толпами стекался к ним отовсюду.

Громче всех выделяется в хоре голосов бас болгарина Гоши. Виктор забыл о Тае, о том, что в правом ботинке давно чавкает вода. Только об одном помнил он, с песней шагая по праздничной Москве. О том, что в кармане рубашки, на его груди, лежит вчетверо сложенный конверт. «Ее любимый — студент»! Не ошибся ли он? Не приснилось ли это ему? Он мечтал о том, как придет в общежитие и прочтет письмо в третий раз. «Ее любимый — студент»!