ПОЭТОМ МОЖЕШЬ ТЫ НЕ БЫТЬ...

Глава вторая

Он ночевал в институтском садике на скамейке, с головой укрывшись пальто. Ночи стояли теплые. Сквозь сон смутно слышался быстрый шелест машин, потом все стихало, и только редкие желтые листья неслышно падали в еще зеленую траву. Иногда среди ночи он просыпался: ему казалось, что кто-то тронул его за плечо. Он садился и некоторое время смотрел на белеющую столбами ограду и пустынную улицу, освещенную фонарями. Смутно белел в глубине сада старинный особняк. Где-то там ночной сторож — строгий старик в очках. Виктора он невзлюбил. Это было еще в те дни томительного ожидания, когда секретарь приемной комиссии — худощавая черноволосая женщина — отвечала:

— Наведайтесь завтра.

Виктор слушал ее и представлял, как после работы она пойдет к себе домой, откроет ключом дверь, войдет в комнату.

— Слушай, старик,— сказал он как-то вечером сторожу, сидевшему с книгой у входных дверей,— ты не пустишь меня в аудиторию переночевать? —-Он вспомнил любимую поговорку страхового агента: «Москва деньги любит» — и неуверенно добавил:— Я тебя поблагодарю.

Сторож оторвался от книги, сдвинул очки на лоб и протянул едко:

— Поблагодаришь? Чего вздумал! Да еще хватит ли у тебя пороху-то поблагодарить меня, как иные благодарят...— И он, волнуясь, стал листать книгу и сунул прямо в лицо Виктору заглавную страницу, где была сделана надпись от руки.

В глаза Виктору бросилась фамилия автора — писателя, известного всей стране.

— «Поблагодарю»,— опять передразнил старик, обидчиво жуя бледными, старчески-лиловыми губа-

ми.— Нужно мне твое благодарение! — И твердо заключил:— Не пушшу!

Но как-то среди ночи старик разбудил его: начинался дождь. Вверху угрожающе шумели, качаясь от ветра, деревья. Спросонок Виктор не сразу понял, чего от него хочет старик, а когда понял, поспешно поднялся и нетвердыми еще от сна ногами зашагал следом за ним к дому.

В доме было тепло, пахло свежей краской и мастикой. Гулко звучали шаги в пустом длинном коридоре. Старик шел впереди, позвякивая ключами, и, дойдя до конца коридора, остановился возле двери с табличкой «Учебная часть».

— Тут диван стоит,— сказал он, отпирая дверь,— ногами его не марай, газетку дам. Руками не трожь ничего. А то другой раз не пушшу...

Он достал газету из кармана вельветовой куртки и ушел, позвякивая ключами. А Виктор долго не мог заснуть, лежал на диване, таком мягком после садовой скамейки, и улыбался в темноту от непонятной радости. Фонарь освещал дверь и стену, на ней шевелились черные тени ветвей.

Дождь разошелся, было слышно, как грохочет он в водосточной трубе.

Впервые за много дней можно было отдаться воспоминаниям. Он вспомнил свой дом, тесный от вещей, знакомых с детства, захламленный, как все дома, где люди живут подолгу, растят детей и старятся.

Вспомнил отца, начальника крупного строительного треста. Отец всегда что-то строил, ездил в командировки, обедал на лету и между первым и вторым звонил по телефону и весело кого-то громил и кому-то кричал: «Иди ты знаешь куда!..» А потом вдруг состарился, вышел на пенсию и стал мелочно-придирчив, пилил мать за то, что плохо ведет хозяйство, придирался к детям, неожиданно обижался и, хлопнув дверью, надолго уходил из дому.

Вспомнил мать, ее тихие слезы после ссор с отцом, ее хлопоты над пирогами и длинные телефонные разговоры всегда об одном и том же: какая Липа умница и какой красавец Вигька.

В доме давно уже было известно, что Липа—умница, вся в отца, а Витька—красавец, весь в мать. Считалось также, что природа немного ошиблась. Впрочем, Липе красота была нужней, чем ум Витьке (к&к известно, люди реже всего жалуются на недостаток ума).

Липа была весела, толста, румяна. Смеялась басом. Недавно она наконец-то вышла замуж за своего сослуживца, тоже инженера-плановика, со старинным именем — Никодим. Захмелевшие гости, нарядная Липа, еще более некрасивая от нарядности, тихий рябоватый жених рядом с ней, с сиренью в петлице, крики «горько»...

Виктору почему-то было жаль сестру и хотелось плакать. Свадьбу играли на даче. После ужина хмельные гости пустились в пляс. Вытянули в круг жениха с невестой.

Липа стала притопывать не в такт ногами, обутыми в новые босоножки, и Виктор видел, что ей невесело, и босоножки жмут, и стыдно за жениха, который, весь красный, отмахиваясь, пятится из круга.

Виктору все время казалось, что свадьба ненастоящая, просто все эти люди играют «в свадьбу», притворяются: Липа притворяется невестой и потому надела белое, с оборочками платье, а Никодим, притворяясь женихом, воткнул ветку сирени в карман. И гости притворяются, крича «горько».

Виктор вышел на крыльцо. Здесь было свежо, чисто, пахло сеном. По-весеннему неярко горели мелкие звезды. У ворот темнела машина одного из гостей, друга отца. На ней же собирались уехать в город молодожены. Виктор сел на крыльцо, достал папиросу — он курил, правда, пока еще тайком от матери.

В траве беглым электрическим треском трещали кузнечики. Резкие, разгоряченные вином голоса доносились из дому, тревожа тишину ночи.

— Ты что, Витька? — раздался позади голос сестры.— Ты что тут сидишь один? — Говоря это, она опустилась на крыльцо рядом с ним.

— Жалко тебе меня? — спросила она вдруг изменившимся тоном.

— Чего тебя жалеть, ведь ты по любви выходишь.

— По любви...— повторила она и вздохнула. Потом вдруг рассмеялась своим басовитым смехом, взъерошила ему волосы, обняла, затормошила.

Он подумал, что теперь она должна обнимать не его, а Никодима, и с неприязненным чувством высвободился из ее рук.

В темноте старинного барского дома, может быть, в той самой комнате, где решалась судьба Виктора, быть или не быть ему москвичом, под ровный льющийся шорох дождя все это вспоминалось отчетливо и уже не совсем так, как было, а как придумалось в рассказе, отданном на конкурс. Там, в рассказе, который назывался «Сестра выходит замуж», Липа выглядела молодой красивой девушкой, а Никодим — этаким бравым парнем. Что делать, писатели всегда немного приукрашивают жизнь! Но жизнь хороша без прикрас, и чем трудней она, тем лучше. Разве плохо ему сейчас в этой теплой комнате на диване? Однако как быстро он перестал казаться мягким! Уже мешает вылезшая пружина. Здесь можно вообразить себя кем угодно: Андреем Болконским, Герценом... Но что, кстати, он знает о Герцене? Учил что-то когда-то. Все забылось.

Сейчас всплыло в памяти лишь то, как Герцен и друг его Огарев клялись на Воробьевых горах отдать жизнь отчизне.

«Если не примут,—подумал вдруг решительно Виктор,— все равно не отступлю! Кем угодно буду работать: носильщиком, дворником... Говорят, дворников прописывают в Москве».

Утром он узнал, что принят в институт. Это было как чудо. Но к чудесам привыкают быстро. Он получил право на койку в общежитии. Оно помещалось тут же, во дворе, в боковом одноэтажном флигеле. Все еще пахло краской, полы были не отмыты и кровати не расставлены, но ему разрешили ночевать в одной из комнат, уже наиболее пригодной для жилья. До съезда студентов оставалось пять дней.'

Виктор вставал рано и отправлялся бродить по Москве. Теперь ему вспоминались как нечто далекое и нереальное его ночи в саду на скамейке. Он ходил пешком: так было интересней да и дешевле. Завтракал он по-прежнему в летнем кафе. Правда, теперь оно вызывало у него неприятное воспоминание об угрюмом незнакомце.

Зато Леля была мила. Однажды, подав ему завтрак — всего по две порции — и пользуясь свободной минутой, она присела и спросила:

— У тебя есть девушка?

Есть возраст, когда мужчина на такой вопрос, особенно если его задает женщина, старается ответить отрицательно. Но Виктор был в том возрасте, когда еще считают за честь иметь любимую девушку. Если девушки нет, ее выдумывают.

— Хорошенькая? — спросила Леля. Он не успел ответить; ее позвали. Виктор проводил ее взглядом.

Стройные, обтянутые шелковыми чулками ноги с полными икрами, узкая черная юбка. Сквозь легкую белую блузку розовела шелковая рубашка.

«Наверно, хочет, чтобы я пригласил ее в кино; Что ж, можно. Все равно делать нечего»,— подумал Виктор.

Еще в школе девочки писали ему записки и совали в карманы пальто. Иногда их находила мать, кладя ему в карман зазтрак или платок, и тогда бедные девочки предавались семейному осмеянию.

Может быть, такой легкий успех и не дал ему ни разу испытать глубокое чувство.

— Я хотела тебя познакомить с сестренкой,— сказала Леля, возвращаясь к его столику.-— Хорошая девчонка, только дурочка. Романтична, понимаешь? Книг начиталась, ну, и мечтает о всяких подвигах... В Сибирь уехать надумала. Просто псих. Мы с матерью не знаем, что и делать с ней. В институт, как и ты, подавала, погорела, конечно... В институт-то, думаешь, какой? В ГИК, не куда-нибудь! Ты знаешь, что такое ГИК? Институт, где на киноактеров учатся. Подумаешь, Ларионова нашлась! Ну, хорошенькая, Думала, войдет — и все ахнут. Никто не ахнул. Все сдала, а этюд на заданную тему завалила...

Лелю позвали, но она не слышала или делала вид, что не слышит.

— Я думаю, ты повлияешь на нее правильно,— продолжала Леля, убирая опустошенные тарелки.— Ты приходи к нам. Я тебе адрес дам. Приходи, вроде ко мне... Да иду же, господи! — сердито повернулась она в сторону соседнего столика,— Не видите, что ли, я посуду убираю!.. Будто ты меня в кино пригласил. Билеты заранее возьми. А я вроде бы не смогу. Ну, и пойдете с ней,— наскоро договорила Леля и понесла тарелки.

Виктор подождал, пока она приняла заказ у нетерпеливых посетителей. Леля сновала между столиками и кухней и издали подавала знаки, велела ждать. Но вот на бегу, мимоходом, она сунула ему бумажку, сложенную вчетверо.

— Тут адрес,— сказала она.— Завтра вечером ждем.

— А если она не пойдет? — спросил Виктор.

— Пойдет!—уверенно уже на бегу бросила Леля.— А не пойдет, тебе же хуже. Со мной придется идти...

Она кокетливо рассмеялась, щелкнула по пустому подносу и исчезла в дверях с надписью «Посторонним вход воспрещен».

Адрес был написан карандашом на оборотной стороне вчерашнего меню. Название улицы — Малая Дорогомиловская — ничего не сказало Виктору. Он перевернул листок, и в глаза ему бросились знакомые названия блюд. Они почти не менялись, и непонятно было, зачем нужно каждый день писать их заново.

Те же сосиски, сметана, чай... Заказывая в этот день завтрак, он хотел привычно сказать: «Чай два раза»,— но вспомнил урок незнакомца и попросил два стакана чая. Интересно все же, кто был этот человек и придется ли еще встретиться с ним. Вряд ли. Москва велика. Да, велика. Теперь он знал это не понаслышке.

Но, пожалуй, не величиной поражает она приезжего. И даже не красотой,— ведь неустоявшаяся красота ее не похожа на красоту Ленинграда или Киева, этих общепризнанных красавцев. Москва — город будущего, и поэтому, как у всякого организма, который растет и развивается, прошлое не заслоняет в ней настоящего, а только сильней подчеркивает его.

Виктор и сам не мог понять, почему ему так дороги и кажутся такими знакомыми эти широкие улицы с пыльными августовскими липами и пестрой торопливой толпой; почему так радостно стоять у реки, облокотясь на каменный парапет набережной, и провожать взглядом белые речные катера. Вечером на них зажигаются разноцветные фонарики. В домах загорается свет. Оранжевые окна чередуются с золотистыми, иногда голубовато-белыми, там, где лампы дневного света. Перекликаются мальчишки в темных дворах. Влюбленные пары стоят в подъездах, сидят на скамейках плечом к плечу... Завтра он встретится с ней. Интересно, что за сестра? «Думала, все ахнут, но никто не ахнул»,— сказала Леля. Неудавшаяся актриса. Жаль. Если, конечно, она стоит этого...

Проходя мимо чистильщика обуви, молодого парня с голубыми, словно подсиненными белками глаз, он заглянул в зеркальную дверцу его лотка. В ней отражалась улица, мелькали озабоченные и смеющиеся лица прохожих, вспыхивали солнечные зайчики, отброшенные стеклами проносившихся мимо машин. Виктор взглянул на себя придирчиво и отчужденно, и ему понравился молодой человек с открытым смуглым лицом, густыми черными бровями, с прямым, смелым взглядом серых глаз. Разве вот пиджак тесноват в плечах. А ведь только весной его купила мать. «Растет товарищ»,— подумал о себе Виктор. Он дружески подмигнул, и молодой человек в зеркале ответил тем же.

— Почистим? — спросил чистильщик и нетерпеливо пристукнул щеткой о подставку для ног.

— Сколько возьмешь? — спросил Виктор.

— Недорого. За две ноги два рубля.

— А за четыре?

Ему стало весело, как еще никогда не было за последние дни. Так беспричинно весело и легко на душе, как может быть только в восемнадцать лет.

-— Завтра,— сказал он чистильщику.