ПОЭТОМ МОЖЕШЬ ТЫ НЕ БЫТЬ...

Глава восемнадцатая

“Tише! Идет экзамен».

Когда на дверях аудиторий висят такие таблички, невольно чувствуешь холодок в спине, хотя бы экзамен тебе предстоял не сегодня,

а завтра.

В институте началась сессия.

Экзамены проходили без чрезвычайных происшествий. Пятерки получали те, кто приходил за пятеркой, тройки—те, кто мечтал о тройке. Двойки были редки. На первом курсе их не было совсем. Виктор сдал три зачета и два экзамена. Ему попадались легкие билеты, к шпаргалке пришлось прибегнуть только один раз — на экзамене по старославянскому. Развернув ее, Виктор узнал, что слово «Симеон» пишется с «крышечкой». «И мне «крышечка»,— подумал он. Но все же сдал на тройку.

«Люблю на тройке разъезжать!»—беспечно напевал он, возвращаясь с экзамена, вполне довольный своей судьбой.

Оставалось одно — русская литература. Преподавал ее ехидный горбатенький профессор Рыбчевский. Перед ним дрожали студенты всех курсов.

Накануне экзамена Виктор с тоской просмотрел огромный список литературы, которую надо было прочесть к экзамену. Едва ли треть он читал, половины же не знал и понаслышке. Виктор приуныл было совсем, но к нему подошла Юля Бодрых и сказала:

— Тебе известно, что мы собираемся всю ночь готовиться? Будем друг другу рассказывать, кто что успел прочесть. В пятой аудитории. Придешь?

— Приду!—с радостью согласился Виктор.

Первокурсники собрались в институте к восьми вечера. Здесь были все: и самые нерадивые, те, что никогда не вели записей, и прилежные, вроде Юли Бодрых и Кукина. Эти пришли со своими конспектами.

Впрочем, тряслись они так же, как и другие.

Сначала ничего не получалось: все шумели, острили и хохотали, но веселье это немного походило на истерику — слишком бурно хохотали по всякому ничтожному поводу. Рассказчиков — первый рассказывал Кукин — все время перебивали.

— И вот ее полюбил один довольно сиятельный граф,— говорил Олег, вызывая новый взрыв смеха.

Наконец понемногу вошли в работу. Список прояснялся. Виктор ставил птички возле названий тех книг, содержание и идею которых он уже усвоил. Память у всех работала с полной нагрузкой.

Не заметили, как наступила глубокая ночь. Уже кое-кто дремал, подложив согнутый локоть под голову. У остальных глаза были, как у кроликов. Старик-вахтер несколько раз заглядывал з дверь и спрашивал:

— Спать-то когда будете, полуношные?

Виктор незаметно для всех покинул аудиторию. Часы над столиком вахтера показызали четыре.

Он, без пальто и шапки, спустился по лестнице, вышел во двор.

Было тихо и снежно. Темнели квадратами окна общежития. Там безмятежно спали те, кому завтра не предстоял экзамен. Деревья в снегу тоже, казалось, спали. Спали, запорошенные снегом, поленницы дров у соседнего флигеля.

Виктор сгреб горсть снега, умыл лицо.

«А Ростислав уже катит,— подумал он.— К Новосибирску, небось, подгребает... Ну, ладно, свалить бы экзамен!»

Ему казалось: свалить экзамен — и свалится все неприятное, станет легко, как было когда-то. Виктор был благодарен сессии. Она заставила волю и память работать в одном направлении: сдать!

Экзамен по русской литературе начался в девять утра. Когда Виктор, поспав немного, пришел в институт, Рыбчевский успел уже поставить две тройки.

— Ух, и зверствует! — сказал Кукин, отрываясь от •книги, которую поспешно дочитывал. По его лицу видно было, что от страха он ничего не понимает.

— Брось, Олег,— сказал Виктор.— Перед смертью не надышишься!

Он был спокоен и сам удивлялся этому. В голове все спуталось; было похоже, что он не сможет назвать ни одного имени, не говоря уже о сюжете или анализе произведения...

— Мы подождем,— сказал Виктор Юле, уже стоявшей на очереди у самой двери.— Куда спешить? Тройки расхватают, нам пятерки останутся...

— Двойки вам останутся,— сказала Юля, серьезно поглядев на него сквозь очки, и исчезла за дверью. За ней пошел Кукин.

Виктор видел в щелку неплотно прикрытой двери, как Кукин, ступая, как механический робот, прошел к столу, как постоял, в нерешительности глядя на разложенные билеты, и взял один из них. Номер билета он назвал вслух, но Виктор его не расслышал.

Лицо Кукина было непроницаемо, и по нему нельзя было определить, рад он своему билету или не рад.

«Пойду и я,— решил вдруг Виктор.— Чего ждать?»

Виктор дождался, пока Глеб Романович — он был ассистентом на экзамене — пригласил следующего, и вошел. Взял первый попавшийся билет и, сообщив комиссии номер, сел за соседний с Кукиным пустой стол. Только сейчас он прочитал вопросы билета и вздохнул облегченно: по каждому вопросу он мог сказать хоть что-нибудь. Первый вопрос: «Грибоедов «Горе от ума». «В своей бессмертной комедии «Горе от ума» Грибоедов показал...»

Виктор осмотрелся. За тремя столами сидели первокурсники, по одному за каждым столом. Вид у всех был сосредоточенный. Кукин быстро строчил что-то на листе бумаги. Юля Бодрых отвечала на вопросы экзаменатора. Рыбчевский слушал ее, чуть прищурясь, склонив голову к плечу,, а Глеб Романович— покачиваясь на стуле, посасывая леденцы из коробочки с надписью: «От кашля».

Лицо у Юли было красное, говорила она торопливо, как бы боясь, что не успеет высказать все, что знает.

«Эта не провалится»,— подумал Виктор.

Он вернулся мыслями к билету: «Грибоедов в своей бессмертной комедии «Горе от ума»... Софья, Чацкий, Фамусов...» Все это Виктор знал со школьных лет. Дарья Дмитриевна, преподавательница литературы, говорила, что стиляг высмеял еще Грибоедов, и приводила слова Чацкого насчет «пустого, рабского, слепого подражанья».

Виктор не заметил, как исчезла Юля и у экзаменационного стола ее сменил Кукин.

— Комедия Гоголя «Ревизор»! — громко, как актер со сцены, объявил он и откашлялся.— В своей бессмертной комедии «Ревизор» Гоголь показал...— бодро начал он.

— Так уж и бессмертной?— перебил Рыбчевский. Его прищуренные глаза сверлили Кукина. Вопрос прозвучал с презрением, с нескрываемой насмешкой.

Кукин смешался, умолк. Видно было, что он силится понять, чего от него хочет этот ехидный человек.

— Ну, ну, продолжайте,— сердито сказал Рыбчевский.— Я только просил бы вас изъясняться проще, без юбилейной пышности. Мы разбираем литературное произзедение, а не составляем панегирик усопшему Гоголю...

Виктор тоже смешался, хотя замечание относилось к Кукину. Он понял, что раздражало Рыбчевского. Кукин отвечал, как школяр. Это же не школа, а институт. В этом вся суть, а не в том, что комедия Гоголя «Ревизор» не бессмертна.

И о Грибоедове надо говорить не так, а совсем по-другому. Но вот как? Виктор решил рассказать просто все, что чувствует и думает о героях комедии. Прежде всего название — «Горе от ума». Не думал же Грибоедов в самом деле, что умным быть — горе... Умному горе лишь тогда, когда вокруг дураки.

Рассуждая так, Виктор вспомнил изречение, которое слышал от Артема: «Лучше быть дураком, как все, чем умным, как никто». Кажется, это сказал Анатоль Франс. Он был француз. Значит, и у них,

во Франции, были сзои Чацкие и Фамусовы. Мысль показалась Виктору интересной. Он забыл о Кукине, обо всем, стал записывать на листке план ответа. Только бы не сбиться в самом начале! Вон Кукин сбился и так и не смог собраться с мыслями.

Виктор подошел к столу в тот момент, когда Рыбчевский ставил в зачетку Кукина жирную тройку. Это была первая тройка в зачетке Олега. Виктор увидел, как у Кукина обострились скулы, под кожей заходили желваки. Глаза, впившиеся в лысину Рыбчевского, слегка косили от злости. Он захлопнул зачетку, не дав просохнуть злополучной тройке, и, не взглянув на Виктора, вышел.

Виктор приступил к ответу. Он говорил и чувствовал, что Рыбчевский и Глеб Романович слушают его с интересом. Глеб Романович перестал даже сосать конфеты, и стеклянные, холодные глаза его потеплели.

— Ну, что ж,— сказал Рыбчевский, когда Виктор кончил.— Немного наивно, но мысль работает... Это уже неплохо. Какой там у вас второй вопрос?

Вторым вопросом стоял Денис Давыдов. Виктор рассказал все, что знал об этом бесшабашном поэте-рубаке.

— Ас кем из поэтов-современников общался Денис Давыдов и даже оказал на него некоторое влияние?— спросил Рыбчевский, уже нацелясь пером в графу зачетной книжки.

Виктор задумался. С Пушкиным? Но не учиться же ему у Давыдова!

— С Лермонтовым,— неуверенно полусказал-полу-спросил он.

— Лекции надо слушать внимательней, молодой человек,— сказал Рыбчевский и вписал в графу четверку.

— Должно быть, разговор об этом шел в тот самый день, когда вы провожали своего товарища,— шутливо заметил Глеб Романович, доставая из коробочки леденец. Он, видимо, хотел показать Виктору, что не забыл их беседы в учебной части.

«Провожали товарища!..» Как давно, кажется, был этот день, когда он шел рядом с поездом, а девушка с красным шарфиком стояла на площадке, слегка растерянно глядя на него сверху! Теперь он старался не думать о ней, и, пока сдавал экзамены и зачеты, это получалось.

Но вот все сдано. Можно отдыхать, веселиться. Но на душе как-то пусто, нерадостно. Можно было бы съездить домой, повидать родных. Но надо денег .просить на дорогу, а не хочется. Зимние каникулы короткие, почти никто не уезжает. Можно ходить в театры, музеи...

Виктор воспитывает в себе волю. Он стоит у окна в конце институтского коридора. Ему видно, как в калитку входит почтальон — немолодая худенькая женщина. Как он раньше ждал ее прихода! Теперь он не смотрит в ее сторону. Он, не глядя, видит, как почтальон пересекает двор, как заходит в подъезд, как отдает вахтеру пачку писем. Вот они уже разложены на столике под часами, и студенты толпятся вокруг. Виктор проходит мимо, не останавливаясь. Только сердце бьется учащенно. Но какое ему дело до сердца? Он решил не думать о ней и не будет думать. Со временем и сердцу придется подчиниться.

Но вот в общежитие приходит Артем с распечатанным письмом в руках. Письмо Артему. Если бы Виктору было •письмо, он бы принес. Значит, опять нет. Тем лучше!.. Рассудим хладнокровно: зачем нам это письмо? Пусть пишет своему комбайнеру.

Только сердце бьется, не хочет рассуждать. Не умеет.

Долго тянется вечер в общежитии. Первый свободный вечер после экзаменов. За окнами метель. Девушки поют за стеной. Хорошо поют, и песня хорошая:

Надоело говорить, и спорить, И любить усталые глаза.

Где-то в дальнем, далеком море Бригантина поднимает паруса...

Говорят, эту песню сочинил один молодой поэт. Он погиб на фронте.

Наверно, каждая поет и видит перед собой героя. Настоящего парня.

За непохожих. Непохожих на кого? Может быть, на него, Виктора?..

— Витька, тебе письмо,— говорит Кукин.— За тумбочку завалилось. Василич нашел.

Василич—так зовут вахтера.

Виктор чувствует, как что-то оборвалось в груди

— Положи,— говорит он спокойно и достает папиросы.— Постой, глянь, откуда там...

Кукин не отвечает сто лет. Он вертит письмо в руках.

— Томская область, Нарым,— говорит он наконец. И добавляет: — А тебя, как я погляжу, девушки любят... За что вот только, понять не могу.

Виктор не слышит. Он закуривает, медленно поднимается с койки, не спеша подходит к столу, не читая, прячет конверт в карман и выходит на улицу. Сладкий зимний ветер охватывает его. Папироса гаснет. Метель. Ах, какая метель в Москзе!

Глава девятнадцатая

“Не сердись! Я давно поняла, что наши пути разойдутся. И совсем не потому, что ты скоро станешь инженером, а я рядовая работница. Я не завидую тебе, пойми. Место в жизни — это не просто профессия. Это гораздо больше. Профессию обычно имеют все люди, а место в жизни находят не все. Я верю в то, что я найду его. Я мечтаю о большом и сильном человеке, которого встречу на своем пути. Может быть, он чем-то будет похож на тебя. Отдаленно — как явь похожа на сон, а быль — на сказку...»

Здравствуй, Витя! Этот монолог произношу я в последнем действии, почти под занавес. И всегда он вызывает аплодисменты в зрительном зале. Мне самой он очень нравится. А тебе? Когда я произношу свои слова, у меня слезы на глазах появляются сами собой. Ведь я знаю, что я люблю его, хотя в пьесе это не сказано прямо.

Ну вот. Это, пожалуй, главное в моей жизни — то, что мы поставили «Свежий ветер». Спектакли идут с большим успехом. Посылаю тебе вырезку из газеты— прочти, что о нас пишут.

На днях собираемся в Новосибирск: нас пригласили строители. А пока ездим по Томской области. Вчера приехали из леспромхоза «Дальний». Это в тайге, двадцать пять километров от железной дороги. Редко кто из артистов забирается в такую глушь. Мы ехали на двух грузовых машинах, крытых брезентом. Страшно замерзли. Но зато как рады были нам лесорубы!

После концерта мы решили остаться немного, посмотреть, как они работают. Впервые в жизни я видела трелевочный трактор и электропилу. И все же труд лесорубов опасен и тяжел. До сих пор в ушах стоит сухой треск падающей сосны, вздымленный снег и крик: «Бойсь!»

Витя, как ты живешь? Спасибо тебе за письмо. Оно очень хорошее. Когда я прочла его, долго сидела, задумавшись, смотрела в огонь. У нас топилась печка. Дрова стреляли, было жарко. Я вспомнила, как ты все-таки приехал на Ленинские горы, как мы стояли вдвоем на ветру, глядя на огни, как бродили потом по Москве. И почему-то мне стало как-то хорошо и грустно. Было десять вечера. Я подумала, что в Москве уже ночь, ты спишь. А может быть, ты и не спал, готовился к экзамену? Неужели мы больше никогда не встретимся?»

В четвертый раз перечитывал он письмо Ариши. О комбайнере Пете не было в нем ни слова. И все

же Виктору трудно было понять, как относится к нему эта странная девушка. В тот метельный вечер, разорвав конверт и наткнувшись на первую фразу: «Не сердись! Я давно поняла, что наши пути разойдутся»,— он не смог читать дальше. Подумал: «Все. Кончено». Лишь через несколько минут он заставил себя продолжать и вскоре понял, что фраза эта из монолога Ариши и он тут совсем ни при чем. «Но так ли это? Для чего привела она эти слова в письме?»— думал он теперь. Для чего она пишет: «Я знаю, что люблю его»? Кого любит она: комбайнера Петю, Виктора, героя пьесы?

Она пишет, что ей нравится монолог. Возможно, тоже мечтает встретить большого и сильного человека. Еще бы! Комбайнеры, лесорубы, охотники вокруг...

«Может быть, он чем-то будет похож на тебя... как язь похожа на сон».

Виктор несколько раз перечитал эту строчку. От нее сладко сжималось сердце. Красиво сказано! Хочется плакать от таких слов. Но как понять их? Как понять, где кончается роль в спектакле и начинается жизнь?..

Виктор взглянул в окно: не идет ли Тая. Пора уже было прийти ей. Почти неделю они не разгозаривали. Вчера она первая подошла к Виктору. Спросила, был ли он в планетарии. Виктор сказал, что не был. Тогда Тая сказала, что собирается пойти туда и, если Виктор хочет, он может пойти с ней. Виктор согласился. В сущности, он рад был помириться с Таей. Будет хоть на каникулы спутница для походов в театр и кино. В общем, с ней интересно, есть о чем поговорить. Тая знает Москву, много читает. Разве нельзя просто дружить с девушкой? Дружить, как с парнем. Без всяких глупостей.

За окном на заснеженной, освещенной солнцем дорожке показалась Тая в своей коричневой дубленой шубке и зеленой вязаной шапочке. На шапочке блестели снежинки. Виктор спрятал письмо Ариши в карман и поднялся навстречу.

Они вышли из дому в полдень. Ярко светило солнце, и голые деревья на бульваре отбрасывали голубоватые тени. Хрустел чистый, нападавший за ночь снежок. На боковой аллее бульвара он почти не был примят, лишь пересечен кое-где лыжнями. Скамеечки, утонувшие в снегу, казались совсем низенькими. Виктор не взял Таю даже под руку, хотя в этом не было ничего предосудительного. Он решил вести себя с ней строго и отдаленно. Дружба так дружба...

Если бы еще можно было рассказать Тае о письме Ариши, посоветозаться с ней! Но сделать это Виктор все же не решился.

Тая была весела. Она разрумянилась от мороза и говорила сразу обо всем: о прошедших экзаменах, о том, какая выдалась чудесная погода. Потом вдруг заговорила о тревожных известиях по радио: англичане опять бомбили Каир.

— Мой брат погиб на фронте. В сорок пятом,— сказала Тая,— Ему было девятнадцать лет, а мне семь. И он казался мне очень взрослым. А теперь я на год старше, чем он был в то время, и совсем не чувствую себя взрослой. И я умом понимаю, что он был совсем еще мальчишкой, но все равно чувствую, как тогда, в семь лет, что он так и остался старше меня...— Она помолчала, должно быть, вспоминая брата, и добавила: — Он был высокий, черноглазый. Любил жонглировать чем попало: бутылками, помидорами... Говорят, похож был на меня. Да и по карточкам судя, похож...

Некоторое время оба шли в молчании. Только снег поскрипывал под ботинками. Пэтом Тая спросила:

— Как ты думаешь, будет война?

— Не будет,— сказал Виктор. И уточнил:—Думаю, что сейчас не будет. А когда-нибудь, наверно, придется еще воевать...

Так они шли, рассуждая о войне,— дети, не знавшие ужаса вражеских налетов, не испытавшие страха попасть в фашистский плен, остаться без крова или быть расстрелянными где-то на окраине города, во Рву.

Они даже не предполагали, как могут вдруг повзрослеть, какие силы пробудятся в них, какой дерзкой смелостью заговорят сердца,— если вдруг грянет опасный для Родины час.

День был такой синий, безоблачный, мирный, что разговор о войне не смог омрачить его.

Бульвар кончился. Они свернули на улицу Герцена. Здесь тоже было малолюдно, утопали в снегу старинные особняки. Здесь помещались посольства. Виктор с любопытством поглядывал на эти островки чужих стран. Там, за чугунной оградой, за будкой милиционера, шла жизнь, непохожая, а иногда и враждебная ему.

Выйдя на простор Садового кольца и пройдя немного, они уже издали увидели серебристый овальный купол планетария.

— Пролетарка и пролетарий, заходите в планетарий! — сказала Тая. — Это рекламные стихи Маяковского,— объяснила она.

На щите у входа была объявлена очередная лекция: «Было ли начало мира и будет ли его конец».

До лекции оставалось несколько минут. Большой, с вогнутым странным потолком зал был заполнен только наполовину. Они прошли в пустой ряд и сели. Вскоре погас сзет, зазвучала тихая музыка, подул откуда-то ветерок, и вверху над ними зажглось ззездное небо.

Виктор различил созвездия Большой и Малой Медведицы. Нашел Полярную звезду. Вызвездило, как в темную азгустовскую ночь.

Вскоре Виктор забыл, что находится в планетарии. Казалось, широкая, бескрайняя степь лежит вокруг да стог сена, а на стогу, задрав головы в небо, он и... Ариша. Да, Ариша! Только ее одну видел он всюду рядом с собой и ничего не мог с этим поделать. «Милая Ариша! Мы обязательно встретимся. Все в наших руках!..»

Ззездные миры плыли над головой, серебрился Млечный Путь. Лектор говорил о будущих полетах на Луну, о том, что москвичи смогут наблюдать полное затмение солнца в октябре две тысячи сто пятьдесят второго года в десять часов утра. И от этой неумолимой точности Виктору стало жутковато. Он понял в какую-то минуту, что придет день, когда будет Земля, и москвичи, и затмение солнца в Москве, а его уже не будет на свете...

Наверно, об этом же подумала Тая.

— Ой, как не хочется умирать!—жалобно сказала она, придвигаясь плечом к Виктору, будто он мог защитить ее.

В этот момент лектор говорил что-то о религии и темных массах, и Виктор, уже приободрившись, сказал:

— Сейчас я спрошу у лектора: как быть с этой «темной массой», что не хочет умирать?

Закончилась лекция. Стали медленно гаснуть звезды. Появилось огненно-красное солнце, на фоне багрового неба чернели силуэты кремлевских стен, заводов. Раздались звуки Государственного гимна и бой часов Кремлевской башни.

Все направились к выходу, немного отрешенные, с трудом возвращаясь к яркому зимнему дню и синему небу.

Они помолчали немного.

— Пошли к нам! Капа сегодня пирог печет. С творогом. Фатер уже спрашивал, почему ты не заходишь.

Виктор заколебался.

— Нет, не могу,— сказал он уже твердо.— Дела ждут.

— Какие дела? — недоверчиво прищурилась Тая.

— Писать надо. Ты же знаешь, меня уже на комитет хотят вызывать. С творческим отчетом. А у меня ничего нет. Только то, с чем поступал...

— Ну, и что же ты пишешь? — спросила Тая.— Рассказ?

— Рассказ.

— О чем же?

— Так, вообще... Из жизни.

— Из жизни кого?..

— Людей...

Почти все это было правдой. И то, что его собирались вызвать на комитет с отчетом по творчеству, и то, что ему надо было срочно что-то писать. Однако писать он еще не начал и даже не придумал, о чем писать. Да и не это было главной причиной, из-за которой он не хотел идти к Тае.

— Ладно,— вздохнув, смирилась она.— Иди. Пиши про людей!

Они расстались, и Виктор пошел, насвистывая.

«Фатер спрашивал про тебя»,— вспомнилось ему. Он славный дядька, этот фатер. Вот бы написать рассказ о розе без шипов, которую он нашел на Тянь-Шане и не смог назвать именем любимой девушки... Хороший может получиться рассказ! Так и назвать — «Роза без шипов». О геологах. Геолога, главного героя, изобразить похожим на Ростислава. Молодой парень, а борода до пояса...

Уже что-то складывалось в голове.

«Ах, дурак я, не пошел к Тае. Расспросил бы про Тянь-Шань! — с досадой подумал он.— Ну ничего,— бодро решил Виктор.— Как-нибудь управлюсь!»

В общежитии он застал одного Артема. Тот лежал на кровати, уставясь в потолок. Когда Виктор вошел, Артем не повернул головы, лишь скосил глаза в его сторону.

— Ты чего скучный? — спросил Виктор.

— Не пишется ни черта,— признался Артем. И попросил:— Дай папироску... Да, брат Витька,— сказал он, садясь и закуривая.— Плохи мои дела. Поезд идет в тупик!..

— Брось, тебе ли плакаться! Ты же недавно мне хрестоматийные стихи читал.

— А, что ты понимаешь! — отмахнулся Артем.— Разве так надо писать? Детский лепет все это. Разве они так работали?..

— Кто «.они»? — спросил Виктор.

— Ну кто... Пушкин, Лермонтов, Блок...— И, помолчав, добавил:—Оленев...

Артем погасил недокуренную папиросу о край стола.

Окурок он бросил в блюдце, служившее пепельницей.

— Я вчера у Оленева дома был,— сказал он, вставая.— Вот поэт! Поговоришь с ним, и на душе делается...—Артем замолчал, подыскивая слова.—Не могу тебе передать, как... Обширно как-то. В общем, я понял: то, что делал Пушкин и делаем мы,— это просто две разные профессии.