ПОЭТОМ МОЖЕШЬ ТЫ НЕ БЫТЬ...

Глава четвертая

На другое утро Виктор не пошел в кафе и в глубине души был рад этому. После вчерашнего встреча с Лелей смущала его. Было бы глупо, во всяком случае, прийти в кафе и, как обычно, усевшись за столик, ждать, пока она подойдет принять заказ. Виктору хотелось подольше сохранить ее в памяти, но не обычную, в белом передничке и белой крахмальной наколке, а ту новую, какой была она вчера.

Артем оказался хозяйственным парнем: раздобыл у завхоза плитку и чайник. Они вскипятили чай и -позавтракали колбасой и крутыми яйцами, оставшимися у Артема с дороги.

Артем был волжанин. Учился он на втором курсе, поэтому сразу взял на себя роль старшего.

— У тебя что, старики — магнаты нефтяные? Золотопромышленники?

— Нет. Пенсионеры.

— Ну, так вот что. Ты этот свой вагонно-ресторанный образ жизни кончай. Хватит! Вот тебе плитка, чайник. Сковородку достанем. Дневалить будем по очереди. Начнем с тебя. Рынок тут рядом, любой покажет. Купишь картошки, луку. Обедаем в три часа. Все. Вопросов нет? Действуйте! — И, заметив растерянность на лице Виктора, улыбнулся.— Ты, главное, держись около меня. Со мной не пропадешь1

Артем понравился ему. Он был небольшого роста, но крепкий, широкоплечий, с большими рыжими веснушками на лице и на плечах. Он писал стихи, но прочесть хоть одно отказался. Сказал: «Как-нибудь под настроение».

Виктора это удивило. При чем тут настроение? Какое такое особенное настроение нужно для этого? «Наверно, плохой поэт»,— почему-то подумал Виктор. Впрочем, сейчас это было ему все равно. Главное, был бы хороший человек.

Артем ушел, сказав, что будет к обеду. Виктор отправился на рынок. Он долго ходил между рядов,

приценивался. Дома ему никогда не приходилось заниматься такими вещами: все это делала мать. Наконец картошка, лук и соленые огурцы были куплены. Вернувшись в общежитие, Виктор принялся за работу. Он чистил картошку, расстелив газету на круглом столе, и размышлял, в какую воду нужно ее класть: в холодную или в кипяток,— когда раздался стук в дверь и девичий голос спросил:

— Мальчики, можно к вам?

Вошла девушка лет девятнадцати, в клетчатом жакете. Черные, коротко остриженные волосы делали ее похожей на мальчика. Нос был широкий, уточкой. Глаза, тоже черные, чуть выпуклые, выразили удивление.

— А где Артем? — спросила она.— Мне сказали, что он приехал.

— Артем ушел,— сказал Виктор. Ему было неприятно, что девушка застала его за таким, как ему казалось, немужским занятием. Ее взгляд остановился на его руках, и от этого нож начал соскальзывать и движения стали неумелыми, скованными.

— А когда он придет, не знаете? — спросила она.

— В три.— Виктор хотел только одного: чтобы непрошеная гостья поскорей убралась.

Но она сказала:

— Вы меня убили,— и села на стул, продолжая смотреть на его руки. Он -подумал, что с радостью убип бы ее на самом деле.— Вы не умеете чистить картошку,— изрекла она истину, которую он отлично знал без нее׳.— Разве так держат нож? Давайте я вам помогу... Передника в этом доме, конечно, нет.

Такого благородства он не ожидал от нее и почувствовал к ней что-то вроде благодарности.

А она сняла клетчатый жакетик и, повязав вокруг бедер полотенце, принялась за дело.

— Вы только не подумайте, что я бескорыстно делаю это,— говорила она, в то время как руки ее быстро и уверенно расправлялись с картошкой.—Вам придется поехать со мной на вокзал. Приезжает Топси. Прислала телеграмму: «Встречай кто может везу дыни». Она живет в Кзыл-Орде и всегда привозит дыни, Поскольку Артема нет, вам придется поехать со мной ее встречать.

Все это было забавно. Виктор хотел спросить, что за Топси и как зовут его неожиданную помощницу, но она сама представилась:

— Я критик. Учусь на втором курсе вместе с Артемом. Зовут меня Тая. Что бы еще вам такое о себе рассказать?.. Живу я в Москве. А вы первокурсник? Откуда приехали? Стихи пишете или прозу? Рассказы? Молодчина! Надо, надо наконец возродить этот жанр...

Виктор слегка оторопел. Критик! Под этим словом он подразумевал нечто совсем другое — с усами и бородой, умудренное жизнью. Во всяком случае, к этой стрекотухе слово «критик» совсем не шло. Но все же после этого признания с ее стороны он с уважением подумал: «Ишь ты, критик! Башковитая, наверно. Соображает»,

— Ну, вот и все,— говорила между тем Тая, снимая с себя полотенце и встряхивая его.— Теперь перемойте хорошенько картошку, залейте холодной водой и пусть стоит. Сварите потом, ближе к обеду. А сейчас поехали на вокзал встречать Топси.

Топси так Топси. Все, что делал Виктор в этот день, исходило не от него, а свершалось по воле других — сначала Артема, потом Таи. Он смирился с этим и даже находил в подчинении чужой воле отдых. Не надо было ничего решать самому, ни о чем размышлять. Но что бы ни делал он в этот день, где-то там, в глубине сознания, жило воспоминание о ночной набережной, о мягких, горячих губах Лели, От этого воспоминания лихорадило. Он чувствовал, что сегодня же вечером во что бы то ни стало должен увидеть Лелю опять, и ожидание этой неминуемой встречи волновало его.

Тая, энергично помахивая руками, шагала рядом с ним. Возле метро «Охотный ряд» они остановились, чтобы .купить цветы.

— Вон красивый букет,— сказал Виктор, увидев женщину, озиравшуюся по сторонам.

— Почем георгины? — деловито спросила Тая. Она взяла букет в руки и вдруг сорвала большую головку розового цветка и бросила на тротуар. За ней другую, третью...

— Вы что хулиганите? — закричала женщина.—■ Вы что?..

— Обманщица,— спокойно, чуть побледнев, сказала Тая и, видя, что люди останавливаются, взяла Виктора за рукав.— Пошли... Без цветов обойдемся.

Из всей этой сцены Виктор ничего не понял.

Спускаясь на эскалаторе, Тая объясняла ему:

— Там одни головки. Вы видели? Они срезают головки без стеблей, чтобы не испортить куст, и насаживают их на палочки. Вот и букет готов. А в воду такой букет не поставишь: сразу зазянет... Я один раз купила. Потом разложила цветы по блюдечкам, плавали они там, как отрубленные головы... Жалко на них смотреть было.

В метро приятно веяло прохладой. Тая командовала: «Направо, налево, вниз!..» Электропоезд уже стоял; Тая крикнула: «Побежим!» — и они втиснулись в вагон, так что Виктора чуть не прихлопнуло дверью.

— Вы давно в Москве? — осведомилась она.

Со всех сторон напирали, теснили, толкая их друг к Другу.

— Где же вы жили? У знакомых? Как, просто в садике? На скамейке? Это романтично. Но вы, наверно, страшно намучились? Жаль, мы не были зна-

комы раньше. Вы могли бы жить у меня. У нас три ,комнаты, отец с матерью на курорт уехали. Мы с Капой вдвоем хозяйничаем.

— Капа — это ваша сестра? — спросил Виктор и при этих словах вспомнил Лелю.

— Нет, это наша домработница. Член семьи, можно сказать. Она меня вырастила и до сих пор считает, что я маленькая. На следующей выходим,- сказала она, меняя тон, и стала пробиваться вперед, все время повторяя: — Разрешите... Вы не выходите? Разрешите...

Они протиснулись к дверям вовремя. Виктор стоял позади, так что черные волосы Таи щекотали ему подбородок. От волос ее пахло духами, дегтярным мылом и еще чем-то особенным, своим.

«Мог бы я полюбить ее?» — подумал Виктор. Он задавал себе этот вопрос почти всегда при встрече с девушкой. Сколько из них в поезде, мимоходом на улице, в кино, в троллейбусе незаметно для себя подвергалось этому экзамену! Справедливости ради надо заметить, что Виктор не был чересчур строг к ним. С щедростью и пылкостью молодости он готов был полюбить почти любую из них — и ту и эту,— лишь бы она так же горячо и щедро откликнулась на его чувство.

Он не успел ответить себе на вопрос: дзерь автоматически открылась, и вместе с толпой их выплеснуло из вагона. Вскоре они были уже на Казанском вокзале. До прихода поезда из Кзыл-Орды оставалось двадцать минут, нэ встречающие с букетами цветов, похожими на тот, над которым Тая учинила расправу, уже нетерпеливо толпились у входа на платформу. Носильщики, в белых передниках, с бляхами, курили, присев на тележке для выгрузки багажа.

Тая и Виктор стали прогуливаться взад и вперед по платформе.

— Вы давно пишете? — спросила Тая.

После истории с угрюмым незнакомцем Виктор решил никому больше не рассказывать о том, какими судьбами он попал в институт.

— Давно,— сказал он. И спросил:— А вы?

— В школе еще меня заметили. Мы там разборы часто делали... Например, образ Печорина. Или образ Катеринь! по драме «Гроза» Островского. Я всегда получала пятерки. Ну, и решила стать критиком. Конечно, трудно было попасть: конкурс большой...— Она помолчала и спросила:—А вас кто рекомендовал?

— Меня никто,— сказал Виктор, невольно краснея. Выходило, что он хвалится.

Тая взглянула на него недоверчиво.

— Не хотите говорить, не надо. Я не любопытная.— И тут же добавила: — Кокой вы скрытный! А я, как дурочка, разболталась. Хотите мороженого? — спросила она вдруг, и не успел он возразить, как она уже подбежала к мороженщице и вернулась с двумя палочками «эскимо». Виктор полез за деньгами, но она замахала на него почти с ужасом: — Что вы, что вы! Как вам не стыдно! Я вас угощаю... Сразу видно: первокурсник...

Все выходило как-то по-дурацки: девушка угощала его мороженым и не давала ему возможности заплатить хотя бы за себя.

— Вот пожизете в общежитии с годик, другим человеком станете! — говорила Тая, вонзая зубы в коричневую палочку «эскимо».— Я там часто бываю, захожу к Топси. Иногда я даже завидую тем, кто живет в общежитии. У них весело и дружат все по-настоящему. Вот я о Топси скажу. Она конфету сама не съест, обязательно с кем-нибудь поделится. Она товарищ замечательный. Артем в прошлом году болел, его в больницу даже положили. А больница далеко, на окраине где-то... Точно не знаю, где. Но Топси к нему часто ездила, передачи возила. И не потому, что они дружат; это потом, после этого, они подружились. И вообще студенты—народ компанейский. У нас даже в песне поется:

Эх. студенты, замечательный народ!

Пропадает, пропадает И никак не пропадет...

Тая пропела это, кокетливо скосясь на Виктора, притопывая в ритм. Такой, весело приплясывающей, а не рассуждающей о забытом жанре, она нравилась ему куда больше.

Хрипловатый голос диктора объязил о прибытии поезда. Встречающие хлынули на платформу, засуетились носильщики. Вдали на путях показался зеленый паровоз, устало кидавший по ветру клочья белого дыма. Он быстро приближался.

— Ура, Топси едет!—крикнула Тая и устремилась вперед, так что Виктор еле поспевал за ней. Они остановились возле вагона, указанного в телеграмме.

— Сейчас сна выйдет,— сказала Тая, обещающе улыбнувшись ему.—Сейчас вы узнаете, что такое Топси и как с ней бороться. Смотрите хорошенько... Если увидите нечто смуглое, глазастое и курносое, то это и есть То-пси.

Виктор прошел вдоль вагона, заглядывал в окна, но ничего глазастого и курносого не увидел.

Из противоположных дверей вагона тоже вь!ходил народ. Смуглая худенькая девушка с каштановой косой, уложенной на затылке, спрыгнула на платформу. Она была в белом с голубыми горошинами платье, с маленьким чемоданом в руке. За ней вышли из вагона двое молодых военных и пожилой краснолицый курортник в соломенной шляпе.

Кроме чемодана, каждый из них держал в руках сетку с дынями.

Получалась чепуха: была Топси брз дынь, были дыни без Топси... И тут все объединилось: военные и курортник сложили сетки с дынями к ногам девушки. Она рассеянно поблагодарила их и, отбросив прядку, упавшую на лоб, огляделась беспомощно по сторонам.

Виктор шагнул к ней.

— Вы Топси?

Она быстро взглянула на него и сказала обрадованно и удивленно:

— Да. Я Топси. Но я вас совсем не знаю...

— То-о-пси!—Лавируя между чемоданами и узлами, к ним пробивалась Тая.

Девушки обнялись. Виктор терпеливо ждал, пока они, все еще стоя посреди платформы, перекидывались вопросами и, не выслушав ответов, обнимались снова.

Несколько раз носильщики задевали Виктора чемоданами, пока Тая наконец не сказала:

— Это Виктор, наш первокурсник. Героически вызвался тебя встречать.

Топси протянула ему смуглую руку.

— Тамара...

Они распределили кому что нести. Девушкам досталась одна сетка с тремя дынями и чемодан. Виктор вызвался нести две остальные сетки, по четыре дыни в каждой. Груз оказался тяжелее, чем Виктор ожидал. Тонкие, из крученого шелка сетки резали руки. Виктор остановился на минуту, чтобы связать их и перекинуть через плечо, а выпрямившись, девушек впереди не увидел. Он ускорил шаг, но дыни мешали идти, толкали его тугими, выпуклыми боками в грудь и в спину.

Площадь у вокзала была запружена народом: пришло еще два поезда. Одно за другим отъезжали, хлопая дверцами, такси. Несколько раз ему слышалось, что его зовут. Он оглядывался. Но окликали кого-то другого, невидимого в толпе.

В какое-то мгновение Виктор понял, что девушек ему в этой вокзальной суете не найти. Круглые часы на башне показывали три. Артем пришел обедать, а картошка не сварена... Эх, дневальный, плохи твои дела!..

Он остановился, полез в карман пиджака за деньгами, но там было пусто. Пуст был и другой карман, а в карманах брюк он нашел двадцать пять копеек: в одном двадцать, в другом пятак. Ну, конечно. Он оставил деньги в общежитии. Пришел с рынка и сунул бумажник под подушку. А потом эта самая Тая так торопила. Но не идти же пешком. Виктор сел в троллейбус, идущий к центру. Сразу же прошел вперед и сел у окна.

— Эй там, молодой человек с дынями, берите билет! — строго выкрикнула старушка-кондуктор.

Он протянул ей свои двадцать копеек.

— Получайте за двадцать,— сказала старушка и любезно добавила:—Через одну сходить...

— Ладно, сойду.

За окном троллейбуса мелькали незнакомые улицы. Черт бы побрал эти дыни! Без них он мог бы, пожалуй, проехать незамеченным. Он надеялся, что кондуктор забудет про него. Но не тут-то было. Где там!

— Молодой человек с дынями,— раздалось вскоре.— Ваша остановка...

Он вышел. Ничего не оставалось, как идти вдоль линии троллейбуса. И он пошел, изредка останавливаясь, чтобы отдохнуть.

Будь он настоящий москвич, он, наверно, придумал бы что-нибудь более остроумное. Но он еще не был москвичом,— сейчас, как никогда раньше, он ощутил это.

«Итак, молодой человек с дынями,— думал он, шагая мимо троллейбусных остановок, с веселой злостью,—интересно, когда вы придете домой...»

Шероховатые, желтые с прозеленью дыни нагрелись на солнце и сладко, пряно пахли. Он на ходу вдыхал их вязкий запах почти с отвращением. Он шел и думал о том, что не возьмет в рот ни кусочка дыни за всю свою жизнь...

Глава пятая

Студенты прибывали с каждым днем. В общежи тии стало людно. В узких коридорах института, на широких подоконниках распахнутых в сад окон и в самом саду велись оживленные беседы. Новички держались более замкнуто, в стороне.

Большинство из них были юноши; девушек в списке принятых на первый курс было только две, и у одной из них была фамилия неопределенного пола— Бодрых. Виктору повезло: он как-то сразу попал в компанию старших. Знакомство с Артемом, Таей и Топси придавало ему смелости, но не избавляло от ошибок.

Он всматривался в лица, прислушивался к разговорам. Как-то, сидя на подоконнике в конце коридора, долго спорили двое старшекурсников. Один — высокий, в шляпе и очках, другой—маленький, толстый, с бабьим лицом. Спор шел о новой книге, Виктор о такой даже не слышал. Высокий говорил уверенно, неторопливо, разводя руками.

— Выдумывать психологию нельзя,— говорил высокий.— Об этом еще Толстой писал. Сюжет—да, пожалуйста. Но не психологию...

Говоря это, он время от времени дергал коротким носом, как бы притупленным на конце, и поводил плечами,— должно быть, у него был нервный тик.

Маленький не соглашался, то и дело тряся головой с мелко вьющимися волосами, повторял одно и то же:

— При чем здесь Толстой?.. Толстой здесь ни при чем...

Глядя на них, Виктор, даже не зная, о чем речь, принял сторону высокого: у него бь!л такой внушительный вид и голос. Рядом с ним маленький, с бабьим лицом, был просто смешон.

Когда вечером в общежитии Виктор описал их обоих Артему, тот от смеха повалился на кровать.

Длинный (именно так называл высокого Артем) оказался известным в институте болтуном и «хвостовиком». А у маленького уже вышли две книги. Одну из них Виктор даже читал, учась еще в школе. Сам Артем, который внешне совсем не был похож на поэта, как выяснилось, считался одним из лучших поэтов института. Так сказала Тая. Она часто забегала в общежитие к Топси, иногда заглядывала и к ним в комнату. Как-то она встретила Виктора в саду возле института и сказала:

— Я прочла ваши рассказы... Мне на творческой кафедре разрешили.— И после паузы добавила:— Как критику. И вы знаете, в них что-то есть. Только слишком камерны, пожалуй. Про сестру хорошо. Образ сестры вам удался. У вас, наверно, на самом деле есть сестра. Вы хорошо видите детали...

Она еще долго говорила в таком духе; умно и важно, и Виктор так и не понял, понравились ей рассказы или нет.

Никаких деталей он не видел и не понимал как следует, что это значит. Тая же вдруг бросила свой важный тон и спросила:

— Когда же вы придете ко мне в гости? Я живу в высотном доме, на одиннадцатом этаже. Всю Москву видно. Ведь вы никогда не бь!ли в высотном доме? Ну вот, приходите на экскурсию...

Но прошло несколько дней, пока Виктор выбрался к Тае. Лелю же он не видел еще с того самого вечера. Как-то под вечер пришел, но не застал дома. Пожилая суровая женщина, наверно, мать Лели, чистила таз на крылечке. Она посмотрела на Виктора без интереса и ответила, что Леля ушла и вернется поздно. На другой день он зашел в кафе. Не за тем, чтобы поесть,— только повидать Лелю. Но ее не было. Толстая официантка, «Небесный тихоход», сказала ему, что Леля нездорова и на работу не вышла.

А тут начались занятия.

Первый день лекций. Кто из студентов способен забыть его, этот праздничный день осени, солнце, золотящее желтые листья в институтском садике, ощущение молодости и силы, напряженное внимание в течение пятидесяти минут и веселую разрядку на десятиминутной перемене!

Виктор сел за стол в последнем ряду, у окна. Отсюда ему хорошо был виден двор и садик, чугун-

ная ограда и бульвар за ней. Но сейчас ему не до них: он записывает каждое слово лектора. Он не успевает поднять голову, чтобы оглядеть своих однокурсников.

Древняя история, языкознание, фольклор...

Виктор боится упустить хоть одно слово. Но не думайте, что его хватит надолго! На другой день он уже только изредка будет заносить в конспект фамилию или дату. А вскоре он станет настоящим студентом и начнет слушать лекции по выбору, зная, на каких нужно сосредоточить внимание, а на каких можно заняться каким-нибудь другим, более стоящим делом: почитать книгу или завести переписку с кем-нибудь, состязаясь в остроумии.

Сосед Виктора по столу, Олег Кукин,— бывалый парень. Он старше Виктора лет на пять. Отслужил в армии, потом работал на заводе, печатал стихи в заводской многотиражке. При первом же знакомстве они !поспорили.

— О чем ты можешь писать?— запальчиво спрашивал Кукин, щуря свои и без того небольшие белесые глаза.— Ты видел жизнь? Ты ее нюхал? Тебе мама с папой присылают деньги на хлеб с маслом! А я вот этим...— Он засучил рукав рубахи и напряг бицепсы.— Видал? Вот этим я пробиваю себе дорогу в жизни. Машину водить можешь? На токарном работал? В шахту лазил? Что такое торбаса, слыхал? Так на что мне твои рассказы читать? О чем таком интересном ты мне рассказать сможешь? А по-нашему, вот как надо! — И он стал читать стихи.

Стихи были длинные. В них говорилось о заводе. Виктору запомнились строки:

Сверх плана, токари, даешь?

«Даешь!* — сказала молодежь...

Кукин читал громко, взмахивая в такт кулаком, напористо.

— Вот как надо!— сказал он, окончив чтение.— Что, здорово сработано?

— Ничего...— неопределенно ответил Виктор. Он и сам не понял, хорошие это или плохие стихи. Кукин оглушил его. Виктор отметил лишь, что Кукин говорит о стихах, как о вещи: «сработано».

Разговор шел на третий день занятий, в перерыве между лекциями. Они были одни в аудитории, стояли у окна. Вдруг сзади раздалось отчетливо:

—- Плохие стихи...

Они разом обернулись. Виктор увидел Таю. Она стояла в дверях, спокойно улыбаясь, спрятав руки в карманы своего клетчатого жакета.

— Плохие, серые стихи!— повторила она уверенно.— Вы говорите в них о заводе. Но я завода не вижу...

Кукин вспыхнул, скулы его обострились.

— А вы вообще-то завод видели?— спросил он негромко, сдерживаясь.— Когда-нибудь?

— Не видела!—с вызовом возразила Тая.— Но разве надо вариться в супе, чтобы знать, что в это время чувствует курица?.. Я хочу видеть завод. Покажите мне его!

— Та.к в чем дело? Поехали к нам в Коростень, покажу.— Кукин засмеялся.— И завод покажу и с токарями познакомлю. Еще и жениха подыщу...

— Глупо,— сказала Тая.— Глупо и плоско.

В тот же день после лекций Виктор наконец отправился к Тае. Погода была по-осеннему неустойчивой. Солнце ныряло между облаками, то показываясь на миг, то утопая в них снова.

Виктор и Тая спустились в метро, а когда вышли, Виктор увидел ту самую площадь, на которой был однажды, разыскивая Лелю. Ну, конечно, это была она! Те же трамваи, как красные гусеницы, выползали из-за поворота, те же маленькие, ветхие домики жались к земле, как будто знали, что обречены вскоре на слом.

— Неприятное соседство!—Тая кивнула на дряхлые домики.— Портят вид из окна. Ничего, скоро от них ничего не останется... И народ здесь противный живет, мещанский. Цветочки бумажные, гармошка, семечки. В общем, уголок старой Москвь! в нетронутом виде...

Виктор подумал: что, если сейчас им встретится Леля?

— Неужели все противные?— спросил Виктор, чувствуя внутреннюю потребность заступиться за Лелю.

— Все!—твердо сказала Тая.— И нас, высотников, они терпеть не могут.., Завидуют и считают, что мы задаемся.

Виктор вспомнил, как Леля хвалила свой старенький домик и уверяла, что у них «хорошо, тихо, как на даче», но промолчал.

Они подходили к высотному дому. Он был подавляюще громаден. Украшенный каменными вазами, со звездой на шпиле, он возвышался величаво, как скала, и казался внутри безлюдным. По соседству что-то строилось. Пылили самосвалы, сбрасывали привезенный песок и известь, дымился горячий, только что залитый асфальт. Вслед за Таей Виктор вошел в лифт. Внутри лифт был деревянный, с полированными стенками и зеркалом. Тая нажала кнопку с цифрой «11», и дверь автоматически закрылась. Потом нажала другую, и лифт плавно и быстро помчал их вверх.

Тая позвонила, и они вошли в большую, светлую переднюю.

— Со мной гость,—сказала Тая, бросая тетради с конспектами на столик.— Капа, ты дашь нам поесть? Идите ко мне в комнату,— указала она Виктору на приоткрытую дверь.— Я сейчас приду...

Виктор впервые был в настоящей московской квартире. Он с интересом огляделся. Комната как комната. Шкаф, должно быть, с платьями; книжные полки, зеркало, диван. На полу ковер. Все вещи были хорошие, новые, дорогие даже на вид. Над диваном на стене ярким пятном выделялась картина — оранжевые деревья на фоне зеленого неба. А может быть, это и не деревья, а водоросли в зеленой глуби океана? Он решил, что спросит у Таи, когда она появится. Внимание Виктора привлек письменный стол у окна. Он был полированный. Не про такой ли говорил тогда угрюмый собеседник в кафе? Высокое, полукруглое, почти во всю стену окно с низким подоконником. Виктор подошел к нему и замер, пораженный открывшейся ему красотой.

Москва лежала перед ним, доверчиво открыв ему свои просторы. Старые домишки внизу, вокзальная башня с часами были в тени, зато ослепительно сияло вдали озаренное солнцем здание университета на Ленинских горах.

Москва была бесконечна, до самого горизонта, растворившегося в дымке. Так же чувствуешь себя, впервые выйдя на берег моря.

Виктор забыл о Тае, забыл, где он. Он чувствовал только, что по-настоящему счастлив. Игра света и тени ежеминутно меняла облик города. Казалось, он то хмурится, то улыбается Виктору. И лицо Виктора то улыбалось, то хмурилось, невольно вторя этой игре.

— Ну, как? — спросила Тая.— Красивое зрелище?

Он не слышал, когда она вошла, и теперь с трудом оторвал взгляд от окна. На ней было что-то домашнее, не то платье, не то халатик,— голубое, с белыми пуговицами донизу.

— Сейчас нам дадут поесть. Обед готов, только разогреть. Ты рассольник любишь?

Сама того не замечая, она перешла с ним на «ты». Виктору было это приятно: так он чувствовал себя проще.

— А может, хочешь принять душ? Нет, серьезно? У нас это не проблема. Вода из крана течет горячая. Строители называют теплоцентраль «Гольфстримом». Я сама слышала...

Их позвали к столу. Капа, близорукая женщина, смерила Виктора оценивающим взглядом и строго спросила:

— Руки мыли?

В белоснежной ванной комнате пахло духами. Тая принесла чистое полотенце, так сильно накрахмаленное, что руки плохо вытирались.

Только после этого Капа разрешила им сесть за стол. Пока они обедали, несколько раз звонил телефон в передней. На звонок шла Капа.

Она спрашивала, кто говорит. После чего отвечала:

— Профессор вернется через десять дней.

Виктор заметил, что тон, каким она отвечает, не одинаков: то просто вежливый, любезный, то при-торно-слад.кий, то небрежный, почти грубый. Да, видимо, эта особа знала, кому как надо отвечать.

Виктору она не понравилась. Его смущало молчаливое присутствие этой женщины, и потому за обедом он тоже был неразговорчив и все думал о том, как бы ничего не пролить на скатерть. Этого бы Капа — он чувствовал — ему никогда не простила.

— Чтоб ты сегодня же написала отцу! — строго сказала Капа, обращаясь к Тае.— Не напишешь, я напишу сама.

— Капа, ты гений! — сказала Тая.— Напиши и передай старикам мой привет.

— Я напишу. И такое напишу, что не обрадуешься! — пригрозила Капа и выразительно посмотрела на Виктора. У нее были круглые, выпуклые глаза, круглое лицо, почти без подбородка. Это делало ее похожей на сову.

— Не ворчи, Капа,— добродушно засмеялась Тая.—•А то мой гость подумает, что у тебя плохой характер.

Виктор с удовольствием отметил, что Тая ее не боится. Тая вообще молодец. Как она выдала Кукину: «Плохие стихи, серые...»

После обеда они опять сидели в комнате у Таи. Виктор спросил про картину.

— Это репродукция из польского журнала,— сказала Тая. Она назвала фамилию художника.— Потрясающая вещь! Называется «Ночной шепот». Деревья?— Тая расхохоталась.— Да ты всмотрись хорошенько! Это женщины с распущенными волосами. Вон глаза, нос... Видишь?

Да, теперь Виктор видел и глаза и нос. Но чтобы увидеть их, картину надо было рассматривать, как загадочный рисунок из детской книжки, где в сложном узоре нарочно спрятаны звери и люди. Но уж при чем тут ночной шепот, было совсем непонятно.

— Обожаю польских модернистов! — сказала Тая.— Они вернулись к эпохе детства. Понимаешь? Они учатся рисовать у детей, это придает им оригинальность и свежесть. Их картины заставляют думать...

— Станешь думать, когда непонятно, что нарисовано! — возразил Виктор.

—- Я вижу, ты признаешь только передвижников,— насмешливо протянула Тая.— Ну, ничего, еще дорастешь... Вкус развивать надо.

Потом Тая показывала ему свои книги. Виктор многого не читал. Конечно, всего не прочтешь, но это были, должно быть, очень известные книги, потому что Тая каждый раз приговаривала: «Стыдно, стыдно...»

Ему и в самом деле было стыдно, и он с радостью перешел на другую тему. Тая опять вспомнила историю с дынями.

— А мы тебя тогда искали-искали! — в какой раз со смехом объясняла она.— Потом видим, в троллейбус садишься. Крикнули, ты не услышал... Мы в следующий. Не попали. Наконец уселись. Приезжаем— тебя нет. Куда, думаем, он делся? Ведь уехал раньше нас! Артем говорит: «Наверно, спрятался и втихаря седьмую дыню доедает. Как восьмую съест, покажется... Или ларек открыл. Он парень предприимчивый». Хохоту было!

Виктор вдруг обиделся. Он обиделся где-то глубоко в душе. Вспомнил, как тащился с проклятыми дынями, и подумал, что Тая никогда его не поймет. Не поймет, что чувствует человек один в большом городе, когда наступает вечер и все люди спешат домой, а ему остается терпеливо ждать, когда влюбленные, забредшие в институтский садик, освободят скамейку...

Он собрался уходить, когда стемнело и наступил ранний осенний вечер. Перед уходом опять подошел к окну. Город был весь в огнях; ярко и, казалось,

совсем близко светилась в темноте зелеными буквами надпись «Киевский вокзал», уверенно, не мигая, горели вдалеке ззезды Кремля. Домишек внизу совсем не было видно.

Тая вышла проводить его до лифта.

— Ты похож на молодого Бунина,— сказала она вдруг, как-то странно поглядев на него.— Тебе никто не говорил?

Он возвращался тихими улочками, не узнавая их в темноте. Может быть, они казались тихими потому, что детвора уже улеглась спать.

Свет в низких окнах еще не погас, парни и девушки группками стояли у ворот. Слышались женский смех, ломкие голоса подростков. В одном из дворов упорно стучали костяшками домино.

Он шел улицей, похожей на ту, где жила Леля. В одном из приземистых домиков кто-то играл на скрипке. Виктор остановился, прислушался. Звуки лились уверенно, свободно. Вспомнились слова Таи.

«Нет. Не правда, что здесь живут плохие люди!» — подумал он и ощутил обиду, как будто сам он всю жизнь прожил в одном из этих старых, покосившихся домиков.

Глава шестая

1 иктор долго стоял у окна в узком институтском П коридоре. За окном солнечные метаморфозы.

Осень, уже сильная, бьется с усталым летом. То выглянет вдруг солнце из-под серой тучки, и этаким лукавым, неверным светом озарится все серое небо и желтые листья, и сразу так празднично на душе. Но ненадолго: быстро идут тучи. Снова серое небо, трепет краснолистых американских кленов в садике, розовощекие москвички в цветных плащах, мокрые, скользкие крыши. Дорожка, ведущая от ворот к зданию института, вся устлана листьями. По саду в обнимку гуляют двое новичков, тоже ожидают семинара.

В это утро в коридорах непривычно тихо. Лекций нет: по четвергам молодежь встречается с опытными прозаиками, поэтами, драматургами.

Виктора записали в семинар к Усольцеву. Фамилию эту он слышал впервые. От других студентов Виктор узнал, что Усольцев— автор романа, имевшего успех, а нынче почти забытого. В последнее время Усольцев не пишет, а лишь редактирует книги в издательстве да ведет семинар прозаиков в Литературном институте.

Роман Усольцева назывался «Зацепа». Виктор отправился в институтскую библиотеку, но оказалось, что единственный экземпляр книги утерян. Теперь Виктор волновался: вдруг этот самый Усольцев спросит: «Как вам понравился мой роман?» Что ему сказать?

— Скажи, что «Зацепа» — твоя настольная книга,— острил за утренним чаем Артем.— И что главный герой этой книги служит для тебя примером...

— А если ее герой — отрицательный тип?

— Тем более не соврешь,— вставил Кукин.

Теперь они жили в одной комнате, но друзьями не стали. Не примирило их и общее волнение: в этот день обсуждалось на семинарах их творчество. Впрочем, волновался ли Олег Кукин, Виктор так и не понял. Утро Кукина началось, как обычно. Как обь!ч-но, он встал раньше всех, в трусах подошел к столу, залпом выпил стакан воды, который всегда приготовлял себе с вечера, открыл форточку и стал делать

зарядку. Движения его были методичны, дыхание размеренно. Кривоногий, с бедрами, более широкими, чем положено мужчине, с покатыми, сутулыми плечами, разгуливал он в трусах. И видно было, что нравится себе и доволен тем, что в комнате есть зрители.

Кукин был уверен в себе. Критики он не выносил. Таю, после того как она наззала его стихи серыми, он возненавидел. Виктора презирал. К Артему относился снисходительно.

— В духе Есенина, значит,— сказал он, услышав, что Артем любит писать о природе.— Ну, ну, давай, жми..,

Про тех, кто писал гражданскую лирику, он говорил:

— В духе Маяковского, в общем...

Было похоже, что других поэтов он и не знал.

Народ понемногу собирался. Семинар, где занимались поэты, был почти в сборе. Ждали руководителя — известного поэта-песенника. Поэты шумели, нараспев выкрикивали строчки стихов. Прозаики — народ более степенный,— беседуя, прогуливались по коридору.

Волнение Виктора достигло предела, и когда к нему подошла Тая, он обрадовался от души. Приятно было в такую минуту видеть ее рядом.

— Витя, я пойду к вам на семинар. Не возражаешь? — спросила она тонем, не допускающим возражения.— Хочу послушать.

— Как хочешь,— смутился Виктор.— Но ты же читала рассказы.

— Да не тебя послушать, дурачок, а других! — пояснила Тая.— Тебя же будут разбирать, критиковать. Боишься?— спросила она негромко и доверительно, словно только ей он мог сознаться в этом.

— Немножко,— сознался Виктор.

— Ну, ни пуха тебе ни пера...— с той же особенной доверительной интонацией шепнула Тая. И вдруг спросила:—Кстати, давно ты знаешь Виктора Павловича?

— Виктора Павловича? Это я Виктор Павлович!— удивился Виктор.

—Ты тоже?! — Тая засмеялась.— Нет, это потрясающе! В жизни так не бызает. Я спрашиваю про Усольцеза...

— Яс ним не знаком...

Тая недоверчиво прищурилась:

— Стройно... А он тебя знает. Я, говорит, с ним немного знаком. Да вон он, входит во двор. Узнаешь?

Виктор оторопел. Как не узнать? Он узнал его сразу. Одутловатое лицо, серый костюм, крахмальная рубашка без галстука. Это был он, сосед по столику в кафе, угрюмый незнакомец.

Виктор старался вспомнить, не наговорил ли тогда, в случайном разговоре, чего-нибудь лишнего, и не мог. На душе было сумбурно. Он и сам не мог понять, рад или нет открытию,

—׳ Вот!—торжествующе сказала Тая.— А ты говорил, что не знаком с ним. По лицу вижу, что знаком. И вообще, мой тебе совет,— она обиженно помолчала,— никогда не хитри со мной. Я же все вижу насквозь! Понимаешь? Все!

Он не слушал ее. Появилось желание удрать, пока не поздно. Виктор вспомнил: Усольцев знает историю его поступления в институт. Ему не соврешь, как другим, что пишешь с детства. Значит, конец. Разгром. Все пропало...

Подбежала Топси, остановилась, смеясь и задыхаясь.

— Еще не начали? Ух, я бежала!.. Виктор Павлович уже здесь?

«А она зачем тут?— подумал Виктор и тут же вспомнил:—Ведь Топси пишет прозу. Наверно, тоже в семинаре Усольцева».

Топси подошла к двери, за которой занимались поэты, прильнула к ней ухом. Сияя, сообщила:

— Артем...

В аудитории, где собрались прозаики, сидело человек десять. Здесь были студенты разных курсов и разных возрастов. С некоторыми Виктор был знаком, других только лишь знал в лицо. Перед каждым лежал листок бумаги.

Топси и Тая сели рядом, Виктор впереди. Староста семинара, бледнолицый молодой человек с дурной привычкой грызть ногти, спросил, перегнувшись к нему:

— Что ты будешь читать? Рассказ или отрывки из новости?

Виктор не .успел ответить. В аудиторию вошел Усольцев. Все встали. Ни на кого не глядя, он прошел к столу, жестом позволил сесть. Достал платок, высморкался. И лишь после этого оглядел лица собравшихся.

— Ну-с, приступим... Я вижу, у нас пополнение.— Его взгляд остановился на Викторе. На мгновение их глаза встретились, и Виктору показалось, что Усольцев едва заметно улыбнулся.

— Что ж, познакомимся. Ваша фамилия? — обратился он . к Виктору.

— Назаров.

— Прежде чем читать, расскажите нам немного о себе,— сказал Усольцев.— Таков у нас порядок.

Виктор поднялся.

— Я родился...— начал он и вдруг замолк. Он вспомнил слова Кукина: «Машину водить можешь? В шахту лазил?» Виктор понял: рассказывать не о чем. Не о том же, как ездил с родителями летом на дачу, и не о том, как провалился в геологоразведочный! Виктор молчал.

— Ну, ну, родился,— подбодрил Усольцев.— И что же было с вами потом?

— Ничего особенного,— упрямо сказал Виктор и, покраснев, добавил:— Пока что...

Все, кроме Усольцева, засмеялись. Усольцев улыбнулся одними глазами.

— Итак, кроме самого факта вашего появления на свет, ничего заслуживающего внимания с вами не произошло. Это прискорбно. Что ж, возьмем хотя бы просто анкету...

Виктор назвал даты рождения, окончания школы, вступления в комсомол.

— Ну-с, теперь послушаем ваш рассказ,— заключил Усольцев и протянул Виктору папку с его рассказами, отданными на конкурс.

Виктор выбрал рассказ об отце.

Отпечатанный на машинке, рассказ казался чужим. В аудитории было тихо, лишь иногда слышался шелест карандаша. Виктор читал, боясь оторвать глаза от страницы. Все казалось плохо, а некоторые строки были так корявы, что стыдно было их произносить.

Сюжет рассказа был прост. Человек, проработавший всю жизнь, вышел на пенсию и затосковал. Рассказ был невыдуманный, и вскоре Виктор забыл о корявости строк.

Вспомнился дом, отец. Все было описано точно как в жизни, даже привычка отца командовать перед сном: «Сделайте ночь!» — что означало: «Погасите свет». Отец был изображен таким, как есть,— высоким, толстым, с апоплексическим красным затылком. Была тут и старая сабля его, висящая на ковре, и солдатская шинель, которая уже не сходилась на животе, и любимая песня, которой не знал он ни конца, ни начала:

Расседлали коней казаки.

Спать легли на траве у реки, Полегли, а назавтра не встали... Не узнает атаман седой. Не узнает казак молодой. Как их дома родимые издали...

Слово «атаман» произносил отец на казачий, на украинский манер—«атаман».

И, читая, Виктор волновался уже не о том, понравится ли рассказ,— ему хотелось, чтобы людям этим, что слушают его в молчании, понравился его отец.

Когда Виктор кончил и впервые огляделся по сторонам, он увидел, что все разглядывают его с интересом. Кто-то вздохнул, другой откашлялся.

Усольцев достал из кармана очки, протер.

— Кто желает высказаться?—■спросил он хрипловато.

Все молчали. Потом вдруг разом заговорили. До Виктора долетело:

—• Здорово!

— Нет, просто молодец! Очень хорошо!

— По порядку, товарищи!—Усольцев взглянул на молодого человека, грызущего ногти.— Вы желаете высказаться, Кобрин? Вы что-то записывали...

Кобрин поднялся.

— Здорово, Виктор Павлович! — сказал он, и Виктору показалось, что слова обращены не к Усольцеву, а прямо к нему,— По-моему, просто отличный рассказ! Если бы я был редактором «Огонька», я бы его напечатал.

— Но поскольку вы не редактор «Огонька», вы, может быть, выскажете какие-нибудь соображения...

— Я скажу!—вызвалась Топси.— Рассказ мне очень понравился,— начала она.— Я даже ничего не записывала. Не хотелось... И я так хорошо представила себе его отца, и так мне стало жаль его,— чуть не заревела. Правда, у меня есть замечания...— Она улыбнулась Виктору.— По мелочам. С шинелью очень хорошая деталь. Как она на животе не сходится. А сабля, висящая на ковре,— это штамп...

Она говорила еще что-то, Виктор же благодарно думал:

«Понравился ей мой старик. В жизни он еще лучше... Значит, сабля на ковре — это штамп? Но что же делать, если она действительно висит?»

Выступали первокурсница по фамилии Бодрых, студент четвертого курса Петр Полуденный. Все хвалили.

Тая прислала ему записку: «Поздравляю, Витя, с первым крещением». Он оглянулся — у Таи был гордый вид, щеки ее горели, глаза смотрели ласково.

Последним взял слово Усольцев. Он говорил негромко, хрипловато, не торопясь.

— Рассказ мне понравился,— начал он.— Конечно, это еще только заявка, но заявка хорошая. Главное ваше зло, Назаров,— ваш язык. Смотрите, у вас тут: «промтоварная точка». Зачем? Разве не лучше звучит «магазин»? Или вот: «поехал в центр», когда можно сказать: «в город». Откуда у вас, молодого человека, этот язык замшелых бухгалтеров? Или как это: «Чай два раза». Так, что ли?

— Такого не было, Виктор Павлович!—выкрикнула Тая.

— Не было! — зашумели все.

Виктор поднял глаза на Усольцева и увидел, что тот впервые открыто улыбается ему усталой, доброй улыбкой.

— Ну так как, Назаров? Было такое или не было?—спросил он.

— Было,— улыбнулся Виктор и виновато вздохнул.

В общежитие он возвращался счастливым. Разгрома не было. Его все хвалили. Даже Усольцев.

Усольцев! Не так уж он страшен, как казалось. И, может быть, вовсе неплохо, что они встретились, в то утро в кафе. А язык? Что язык! И вырвут «грешный мой язык!» — вспомнилось вдруг. Стало весело. Он влетел в комнату, спеша увидеть Артема. Но здесь был только Кукин. Он сидел на койке, уста-вясь неподвижным взглядом в окно.

— Ну как? — спросил Виктор.

Но и так было видно, как,

Олег жалко улыбнулся:

— Изругали. Разнесли в дым...

— Не переживай!— хлопнул его по плечу Виктор. Он хотел, чтобы всем было хорошо сейчас, как и ему.— Мне тоже попало. За язык...— сказал он, желая утешить Кукина.

— Да ну?—оживился Кукин.

— Говорят, «язык замшелых бухгалтеров».

— Во дают!— Кукин нервно захохотал.— Дают прикурить, будь здоров!.. Спасибо, друг. Утешил ты меня немного. Я уж сидел тут, подумывал: не уйти ли, к черту, совсем отсюда?.. Будет еще каждый учить! А штампы нашли у тебя?

Виктор вспомнил «саблю на ковре».

— Нашли!

— Во дают!—сказал Кукин.— Нет, врете! Меня так просто не выкурите! Кукин еще себя покажет! А что, Витек, не пойти ли нам ради этого случая опрокинуть по маленькой с прицепом?

Глава седьмая

и этот суматошный осенний день Леля не пошла И на работу, взяла выходной. Надо было срочно укладывать вещи и перебираться на новую квартиру. Не им одним — всей улице׳. По решению Моссовета новое шоссе должно быть закончено к ноябрьским праздникам. Во всех домах суета. Грузят вещи на машины, вяжут узлы. Во дворах громоздится домашняя утварь. Как только выезжает последний жилец, дом разваливают с помощью металлической гири, висящей на стреле крана. Сколько их за последние дни, этих уже разрушенных домов! Шевелятся на ветру клочья обоев, остовы стен в рыжей кирпичной пыли напоминают о войне. Мать даже всплакнула. Вспомнила, как проводила мужа на фронт и осталась в Москве одна с двумя дочками — одной семь, другой два годика. Леля еще помнила войну или привирала, что помнит. Зато Арише хорошо запомнился день окончания войны. В этот день они вдвоем пошли на Красную площадь и заблудились. Люди кричали «ура!», целовались, плакали. Ариша увидела, как плачет высокий военный, и заплакала тоже. Но военный увидел Аришу и перестал плакать. Он схватил ее на руки, поцеловал, поднял к себе на плечо и понес. И Ариша решила, что это ее папа, о котором слыхала, что он пал смертью храбрых. Мать говорила коротко: «Пал смертью».

— Папа!—сказала Ариша.— Значит, ты не пал смертью? Ты совсем живой!..

День Победы — это все, что помнила Ариша о войне. Поэтому вид развалин не вызывал у нее грустных размышлений. Ей было жаль только многолетних золотых шаров, которые все еще доцветали, не зная о том, что их участь решена.

Мать получила ордер на комнату в новом районе Москвы. Комната была хорошая, в квартире со всеми

удобствами, даже с горячей водой. И все равно мать ворчала: ей не нравилось, что высоко — шестой этаж, и не нравилось, что негде в квартире сушить белье — надо отдавать в прачечную. И не нравилось, что далеко придется ездить на работу. Следуя ее примеру, ворчала и Леля. Только Арише было хорошо от этой суеты, спешки, беспорядка. В сущности, это были первые спокойные дни с тех пор, как она узнала, что не принята в институт.

Они выезжали последними.

Поздним вечером увозили оставшиеся вещи. Матери дали грузовую машину на заводе. И откуда набралось столько вещей?! Пришлось разбиться на два рейса. С первым уехала Леля, и Ариша, оставшись одна, присела на лавочку у двери. Она сидела, положив ногу на ногу и обхватив руками колено. Ее лицо, поднятое кверху, с трогательной, почти детской линией подбородка, большими серыми глазами и тонким, чуть вздернутым носиком, было слегка печальным и от этого еще более красивым. Недаром кто-то сказал, что нет ничего прекраснее, чем лицо красавицы в минуту печали.

Впрочем, с недавних пор Аришу не радовали ни ее серые глаза, ни вздернутый носик, который подружки в школе называли греческим из-за маленькой, чуть заметной горбинки на переносье. Конечно, ничего греческого в этой горбинке не было, и появилась она, когда Арише исполнилось восемь лет, в тот самый злосчастный день, когда соседский мальчишка — его звали, как Нансена, Фритьоф, а попросту Фритка — чуть не выбил ей глаз из рогатки. Он был влюблен в Аришу, этот Фритьоф. И как это некоторые влюбляются с таких лет? Ариша еще ни разу ни в кого не влюбилась, хотя ей очень хотелось влюбиться. Она думала, что это поможет ей глубже проникать в сущность драматических образов. Быть может, «эта целевая установка» и мешала Арише влюбиться по-настоящему. Впрочем, теперь ей было не до того. Серые глаза, и носик, и волосы, тонкие и такие светлые, как бывают у детей, но потом редко сохраняют свой цвет,— все это вместе называлось теперь скучно и прозаично: «внешние данные». Аришу не радовали они с тех пор, как ее не приняли в институт. Она часто вспоминала, как какой-то счастливец, поступивший в ГИК на операторский, сказал ей:

«Боюсь, что вас подведут ваши внешние данные. Вы чересчур хорошенькая (он так и сказал: «чересчур»), а сейчас есть тенденция (так и сказал: «тенденция») принимать девушек с заурядной внешностью, под которой якобы скрывается талант. Но часто под ней — увы!—ничего не скрывается»,— добавил он, смеясь.

Теперь Ариша старалась обо всем этом не вспоминать.

Было уже темно, фонари, не частые в этом обреченном на слом районе, скупо освещали опустевшие, еще не разбитые гирей дома. Да, такова Москва... Приедешь сюда через пару дней и не узнаешь, не поймешь, что где было: ни домишек стареньких, ни развалин. Новое шоссе, обсаженное сорокалетними липами, по нему мчатся машины...

Москва!

Этот город был для нее сперва родиной, потом уж столицей. Здесь она росла в нелегкие послезоен-ные годы, пускай с нехваткой в доме, порой даже в еде, чаще — в одежде. Здесь она стала взрослой—• так казалось ей теперь, в восемнадцать лет. Как рыба в воде, чувствовала она себя в праздничной толчее московских площадей, бесстрашно стояла на мостовой, среди потока машин. Она была настоящей москвичкой.

Почему же теперь она твердо решила уехать из Москвы? Теперь, когда они получили комнату в новом доме, с удобствами, даже с горячей водой?

Мать плачет, Леля сердится, предлагает устроить в своем кафе официанткой. Хоть для начала. «Леля тоже поступала «для начала», а работает третий год,— думает Ариша, в последний раз сидя на скамеечке возле крыльца.— Леля живет по-своему, не так, как надо. Я не хочу так жить!»

В вышине горят огни высотного дома. «Прощай, сосед-великан!»—думает Ариша, и на душе у нее легко-легко. Сколько раз, глядя, как цепляются облака за вершину этой громады, она вспоминала строки: «У Казбека с Шат-горою был великий спор»!..

Ариша запела, сначала тихонько, потом громче. Она не сразу заметила, что у ворот остановился кто-то и слушает ее пение. А когда заметила, сказала себе: «А, подумаешь!»— и продолжала петь. Но все же ей было приятно, что какой-то прохожий остановился и слушает ее.

Пусть всего один зритель в зале,— артист остается артистом. Но что это, он и не думает уходить...

Ариша встала и не спеша направилась к воротам, как раз в тот момент, когда он решился войти. Они столкнулись лицом к лицу и с минуту молчали. Ариша сразу догадалась, что это, наверно, и есть тот самый парень из Литературного института — недавнее Лелино увлечение.

Леля была неразборчива в знакомствах. Она легко увлекалась и быстро остывала. Сегодня нравился ей один, завтра — другой. Некоторые ходили потом подолгу, еще не веря в свою отставку. Другие исчезали так же внезапно, как и появлялись.

Про паренька, который поступил в Литературный институт, Леля рассказывала охотно и много. По-

чему-то она решила познакомить его с Аришей, но Ариша убежала из дому. В последнее время Леля о нем уже не вспоминала. У нее появился новый знакомый — командированный летчик с золотыми зубами. Она даже пригласила его помочь перевозить вещи, и теперь они вместе уехали с первой машиной.

— Як Леле,— сказал парень. Ариша вспомнила вдруг, что его зозут Виктор.

— Леля уехала,— ответила она.— Повезла вещи на новую квартиру...

«И зачем она всем дает адрес?» — подумала Ариша, со смешанным чувством любопытства и неприязни глядя на Виктора.

— А когда она вернется, не скажете?

— Кто ее знает! Как управятся... Вообще я вам не советую ее ждать,— подумав, добавила Ариша.

— Почему?

•— Так просто...

— Все равно. Я подожду,— сказал Виктор. Он достал папиросу, чиркнул спичкой. Беглый свет на мгновение озарил его лицо, очень молодое, по-юношески чистое. На высокий лоб упали мягкие прядки темных волос. «Чернобровый какой»,— подумала Ариша.

— Как хотите!—сказала она. В сущности, она была рада, что не придется сидеть одной в ожидании машины. К тому же Виктор понравился ей. Она сама не знала чем. Может быть, тем, что держался спокойно и просто, не стараясь понравиться, расположить к себе, как другие, например, тот же летчик.

— Пошли тогда, посидим, — предложила Ариша, возвращаясь к скамейке. Он пошел за ней.

— Вы, наверно, и есть Ариша? — спросил он, садясь рядом.

— Да. Так меня зовут домашние. Вообще-то я Ирина.

— Слышал, вы хотите уехать из Москвы?

— Хочу. Я так решила...-—Она вздохнула.

— Мне это непонятно,— сказал Виктор.— Ну, пускай вас не приняли в институт... Но раззе нельзя найти работу в Москве?

— Почему, можно найти,— ответила Ариша.— К Леле в кафе можно, официанткой... Но только я не хочу.

— Напрасно, всякий труд почетен,— рассудительно заметил Виктор.

Сколько раз Ариша слышала эту фразу от сестры! Но почему-то сейч-ас впервые она больно задела ее. Неужели он тоже находит, что быть официанткой в кафе — это и есть та высшая цель, для которой она родилась на свет и росла? Сам, небось, з институте учится...

— А вы бы пошли работать официантом? — спросила она.

— Вряд ли,— ответил Виктор.— Но вот дворником или носильщиком на вокзал пошел бы, лишь бы остаться в Москве... Я, когда ехал сюда, твердо решил не отступать. Мне казалось, даже колеса вагона твердили: «Не от-сту-пать, не от-сту-пать»... В один институт не приняли, я в другой... Я Москву брал, как крепости берут. То осадой, то в штыки. И вот победил!

Ариша слушала молча. У нее расплелась коса, и она стала заплетать ее, перебросив через плечо.

— Итак, вы завоевали Москву? — спросила она.— Но, помните, Наполеону тоже казалось так. Не думаете ли вы, что вас постигнет его конец?

— Ни за что! — возразил Виктор.

— Вы, однако, самоуверенны...

— Лучше быть самоуверенным, чем тряпкой

— Значит, по-вашему, я тряпка?

— Что вы, я этого не думал! Я вас совсем не знаю... Кстати...— Он помолчал, видимо, колеблясь, задать вопрос или нет, и решил спросить: — Почему вы не захотели тогда пойти в кино?

— Я не хожу в кино с кем попало.

Она нарочно сказала так, чтобы задеть его, и это . ей удалось. Виктор обиделся.

— Мы с Лелей знакомы давно,— сказал он сдержанно.

— Знакомы...— начала Ариша и замолчала.

— Что же вы не договариваете?

Но ей не хотелось договаривать. Неужели он сам не понимает, что с Лелей все кончено?!

Должно быть, он все же понял что-то, потому что долго молчал. Потом, подавив вздох, сказал негромко:

— Леля хорошая... Она была для меня единственным человеком в Москзе, который интересовался моей судьбой. Знаете, это очень важно, когда есть такой человек в большом незнакомом городе.

Он сказал это совсем другим тоном, чем прежде. И Ариша вдруг отчетливо почувствовала, что отличало Виктора от других Лелиных знакомых. Он один не смотрел на знакомство с Лелей как на случайное приключение. Он поверил в ее дружбу... Ах, Леля, Леля! Ну что ты за человек?

Послышалось тарахтение грузовика по булыжной, развороченной за последние дми мостовой. .

— Наверно, она,—сказала Ариша.

Они вышли за ворота. Старенький грузовичок остановился, накренившись боком. Из кузова выпрыгнул летчик. За ■ним, нащупав ногой колесо, спустилась Леля. .

Ариша внимательно следила за сестрой. Вот Леля увидела Виктора, на миг смутилась, но тут же овладела собой и пошла навстречу.

— А, Виктор! Вот молодец, что зашел! — сказала она громко, так, чтобы слышал летчик у машины.— Познакомились? Ну и хорошо. Иди сюда! — крикнула она летчику, старшему лейтенанту, которому было на вид лет тридцать.

Он был ростом не выше Виктора, но шире в плечах и груди. На Виктора он смотрел дружелюбно, чуть свысока, должно быть, считая, что тот пришел к Арише.

— Знакомьтесь,— сказала Леля, подталкивая летчика к Виктору.— Это Игорь, летчик-реактивщик, а это Виктор, будущий писатель...

— Очень приятно,— улыбнулся летчик, блеснуз золотыми зубами,— никогда не видел ни одного писателя.

Голос у него был высокий, улыбка сладкая, приторная.

— Назаров,— хмуро представился Виктор.

Ариша невольно сравнила их, и сравнение пришлось не в пользу Игоря. Но раздумывать времени не было.

— Давайте, давайте, ребята!.— торопила Леля.— Машина ждет... Что там осталось? Сундук, этажерка, стулья. Давайте грузите!

Они вошли в комнату все вчетвером. Здесь было уже почти пусто, и гулко отдавались голоса в темном коридоре.

Ариша понесла этажерку, Виктор с летчиком — сундук, Леля — стулья. Сундук оказался тяжелым. Когда поднимали его на грузовик, попросили помочь и шофера.

— Приданое, небось,-— острил летчик, подмигивая Леле.

Наконец все было вынесено, сложено в машину.

Ариша с Лелей вдвоем вернулись в пустой дом. Без вещей комната казалась больше, просторней.

Лампочка, голая, без абажура, освещала тоже голые стены, выцветшие обои, потолок с трещиной наискось и облупившейся штукатуркой, дощатый крашеный пол, сохранивший краску в тех местах, где стояла мебель, и совсем почти вытертый посредине, на проходе.

— Ну, пошли,— сказала Леля, в последний раз обведя взглядом комнату. — Кажется, ничего не забыли...

— Как будто ничего_______

Но уйти сразу было нелегко. Обеим представилось, как качнется гиря раз — другой и на этом месте, где стоит сейчас их маленький домик, останется только груда камней и досок. А может быть, хватит и одного удара: ведь дом их такой старенький, слабенький. Но это он укрызал их от стужи зимой, сюда усталые прибегали они с улицы по вечерам. Он знал их радости и беды, слышал их смех и видел слезы.

— Все, пошли,— еще раз решительно сказала Леля и первая вышла.

— Ну, как тебе Виктор?—спросила она Аришу по дороге к машине.

— Да уж лучше, чем этот летчик. •

— Что ты понимаешь! — засмеялась Леля. — Виктор— мальчишка, ребенок! А Игорь — самостоятельный человек, мужчина. Ой, Ариша, слышала бы ты, как он поет!..

Летчик сидел в кузове на сундуке «с приданым» и курил. Виктор стоял внизу, спрятав руки в карманы брюк.

— Поедешь с нами?—-неуверенно спросила Леля.

— Нет, спасибо. Мне надо идти.

— Ты обиделся на меня? — Леля подошла близко, заглянула ему в глаза.— Не сердись, глупенький. Игорь — мой старый знакомый, спасибо, вызвался помочь... .

— Я вижу.

Виктор отвечал односложно.

— Не дури,— делая вид, что сердится, сказала Леля.— Сейчас я тебе дам новый адрес. Будешь в гости ходить. Игорь, дай листок бумаги,— обратилась она к летчику.

— Мне ваш адрес ни к чему. Счастливо...

С этими словами Виктор повернулся и не спеша пошел. _

Арише очень хотелось догнать его, остановить. Зачем, она сама не знала. Но Леля уже забралась в кузов к летчику и кричала ей:

— Садись, Ариша! Живо! Поехали!

Ариша села в кабинку к шоферу. Машина тронулась. Сквозь открытое окошко до Ариши долетал смех сестры и летчика.

«Обидела человека,— думала Ариша.— Как она может смеяться сейчас!»

Она вспомнила, как у Виктора дрогнули брови, когда он сказал: «Счастливо». Вспомнила его слова: «Очень важно, когда есть такой человек в большом городе».״ Вот так, наверно, и убивают в человеке все самое хорошее.

Ариша представила себе, как Виктор шагает по пустынным, разрушенным кварталам под старыми тополями. Руки в карманах, лицо огорченное, брови вздрагивают.

— Остановите, пожалуйста, машину,— сказала она шоферу.— Я должна сойти. Леля, я троллейбусом!— крикнула она сестре.

И она побежала в обратную сторону, вслед за Виктором. Догнать его, обязательно догнать!..

Ариша не знала, что скажет ему, да и не думала сейчас об этом. Она бежала, оглядываясь по сторонам, не узнавая в развалинах знакомых с детства домов своей улицы.

Попадались навстречу прохожие, редкие в этих переулках, где все было разгорожено, размечено, обречено на слом. Только высоко в небе победно горели красные огоньки на башне высотного дома. Рядом с ним, на стройке, несмотря на поздний час, работали подъемные краны, голубыми молниями полыхала электросварка.

Одно строилось, другое рушилось...

Ариша устала бежать.

Она вдруг поняла, что Виктора ей не догнать. Вон уже впереди людная улица, за ней вокзальная площадь, Бородинский мост...

«Не везет мне,— подумала Она вдруг.— Ни в чем не везет...»