ПОЭТОМ МОЖЕШЬ ТЫ НЕ БЫТЬ...

Глава восьмая

Виктор Павлович Усольцев был из тех людей, о И которых можно услышать самые противоречи-” вые высказывания. В издательстве, где он рецензировал книги, давая в письменном виде свое заключение — стоит печатать или нет,— его прозвали в шутку «хирургом»: так много рукописей он зарезал. Автор, чья рукопись направлялась на рецензию к Усольцеву, ходил мрачный, томимый самыми скверными и — увы! — часто не напрасными предчувствиями.

— Озлобленный неудачник, — так называли его те, кто пострадал от его неумолимой руки.

— Добрейшая душа,— говорили о нем люди, непричастные к литературе. И тут же приводили массу примеров того, как чутко отнесся Виктор Павлович к больному соседу, к какой-то слепой старушке.

—- Угрюмый нелюдим,— говорили о нем те, кто узнал его лишь в последние годы.

— Шутник, острослов! — восторгались им помнившие его еще Виктором Усольцевым, счастливо начинающим молодым писателем.

Каждый был прав по-своему. Усольцев, как и всякий челозек, бывал и тем и другим — всяким. Но в последнее время он чаще бывал угрюмым и желчным, чем шутником и острословом. Он и сам это замечал. Должно быть, годы брали свое. Усольцев жил в большой московской квартире. К каждой из комнат был проведен звонок, под ним надпись: «Звонок к Макаевым», «Звонок к Духману», «Звонить Огород-ченко». Вырезанные названия газет и журналов в помощь почтальону были наклеены на почтовые ящики.

В большой, потемневшей от времени, но просторной кухне стояли две газовых плиты, на которых всегда что-то кипело, варилось, сгорало и выкипало. В кухне тоже висел список—очередь по уборке квартиры. Этот список был написан детским почерком и украшен звездами и флагами: старостой квар-тиры была Дуся Огородченко, и ее сын, второклассник Андрюшка, всегда охотно помогал ей.

Усольцев жил в этой квартире лет тридцать. Он и его сестра Ксения Павловна занимали две комнаты. Одна из них служила Усольцеву кабинетом. Впрочем, от комнаты сестры кабинет отличался только обилием книг (высокие, до потолка стеллажи были забиты ими) да отсутствием порядка.

— Ксюша,— сказал он как-то сестре, пытавшейся навести у него чистоту.— Ей-богу, это напрасно!.. Я не хожу по газонам, не рву цветов, не бросаю окурков, не лежу на траве, хотя все это стоит всего каких-нибудь сто рублей. Я уважаю общество. Но хоть дома позволь мне бросать окурки и стелить постель, когда захочу!..

Ксения Павловна пожала плечами. Ей казалось потом, что именно в тот день она поняла, почему от Виктора ушла жена.

Виктор Павлович жил своей, особенной внутренней жизнью. Ксения Павловна часто старалась проникнуть в его мысли, когда он сидел по вечерам

один в глубокой задумчивости и раскладывал пасьянс. Это несколько старомодное занятие помогало ему сосредоточиться.

Ксения Павловна старалась попасть в ритм его мыслей. Она перебирала в памяти все возможное. Иногда она думала, что брат вспоминает Молодость, свою первую удачу, шумиху, поднятую вокруг него газетами, а потом молчание, похожее на заговор, неверие в себя, уход жены, одиночество.

Но Ксения Павловна ошибалась. Виктор Павлович давно уже не думал о прошлом. Когда он убедился, что большинство людей не читало его роман, он стал скрывать, что пишет, перестал называть себя литератором. Но он любил литературу страстной и беспощадной любовью. Эту любовь к литературе, к русскому языку он старался привить студентам. Среди пишущих он различал людей, толкаемых внутренней потребностью высказать пережитое, и людей, мечтающих «сделаться писателями». Последних он ненавидел.

Любимым его изречением были слова Бернарда Шоу: «Я никогда не мечтал стать драматургом, быть может потому, что от рождения уже был им».

В семинаре, которым руководил Усольцев, были и те и другие. Часто, глядя на молодые, горящие вдохновением лица, выслушивая сбивчивый рассказ о будущих замыслах, Усольцев испытывал чувство легкой грусти. По своему опыту он знал, что не всем, далеко не всем замыслам суждено сбываться.

Ремеслу можно обучить, творчеству — только помочь, говорил он начинающим писателям. Семинары могут выработать вкус, натолкнуть на мысль, но решать творчески свою задачу каждый должен сам...

Да, жаль, молодость дается лишь однажды!.. Повторись она, уж он знал бы. как надо жить.

Глядя на Виктора Назарова, он думал о себе. Этот юноша чем-то неудержимо привлекал его, напоминая Усольцеву далекие годы молодости.

Там, за столиком в кафе, он понравился ему куда меньше. Но вот Усольцев прочитал его рассказы. В них не было ничего нарочитого, придуманного—׳ сама жизнь. Жизнь, увиденная свежо и остро. Наверно, поэтому они так понравились всем. Что еще, трудно пока сказать. Усольцева смущала случайность, благодаря которой Назаров попал в институт. «Шел и увидел: конкурс продлен...» Что ж, бывает, что человек случайно находит себя...

Усольцев не питался дома, чтобы не затруднять Ксению Павловну и не подчиняться ее режиму. Завтракал он где-нибудь в кафе, обедал в ресторане Дома литераторов. У него был излюбленный столик подле окна, за который, зная его характер, рисковали садиться вместе с ним лишь немногие.

После летнего перерыва клубный ресторан гудел, как улей. Шумно спорили о чем-то поэты. За соседним столиком молодая журналистка рассказывала о поездке в Китай.

— Здравствуй, у тебя свободно?

Усольцев увидел Тропинина, старого товарища, с которым вместе начинал путь в литературу, а теперь лишь изредка виделся здесь, в ресторане. У него было узкое смуглое лицо, большой рот. Выглядел он моложаво, бодро, всегда был чисто выбрит.

— Ну, как делишки?—спросил он, садясь застоя к Усольцеву и потирая руки.— Ты все там, в Литературном? Как молодежь? Одаренные есть? Ах, Витя, как мы начинали! Помнишь? Особенно ты... Ты был способней меня. У тебя сохранилось письмо Горького? Как я тебе завидовал тогда!..

Тропинин оказался счастливее. Он часто печатался, был хвалим газетами.

Как все удачливые люди, Тропинин любил воспоминания. Они доставляли ему тщеславное удовольствие! Еще бы! Когда-то был никому не известным Колькой Тропининым, а стал Николаем Ефимовичем Тропининым, имя и даже портреты которого знают тысячи читателей. Как и все люди удачи, он был снисходителен к Усольцеву и охотно уступал ему первенство в прошло-м.

— Есть всякие,— ответил Усольцев на вопрос, не желая вдаваться в воспоминания.— Сегодня читал один...

— Ну и как? Не думаю, что интересно... Мельчают люди...— Он засмеялся каким-то своим тайным мыслям и скороговоркой спросил: — Кстати, ты нс знаешь, где можно достать шифер?

— Я ведь не строю дачи, поэтому не в курсе,— сухо ответил Усольцев, чувствуя, что о семинаре рассказывать Тропинину незачем.

Усольцев подумал, что, в сущности, этот Тропинин— совсем чужой человек. Прежнего Коли Тропинина, веселого паренька в порыжевшей гимнастерке и галифе, с пышным пшеничным чубом, давно нет на свете, как нет и Виктора Усольцева, того Виктора Усольцева, которому сам Горький писал: «Вы талантливы безусловно». Горький был щедр. Щедр от доброты своей, от таланта, от избытка любви к людям. Иногда он ошибался... Усольцев был молод, неопытен, необразован. Похвала Алексея Максимовича пришла слишком рано.

— Напрасно не строишь дачи,— продолжал между тем Тропинин.— Это великое дело — иметь сзой уголок, так сказать, «обитель дальную трудов и чистых нег». Здорово все-таки сказано, а? «Давно, усталый раб, замыслил я побег...»

Подали обед. Усольцев ел молча, сосредоточенно. «Мельчает не время, а мы,— подумал он.— И дело совсем не в дачах. Дачи были во все времена. Была дача у Чехова, была у Толстого».

— Кто-то однажды сказал: «Сколько прекрасного замечали бы мы, если бы не были так злы!..» — многозначительно произнес Усольцев.

— Неплохо сказано,— снисходительно согласился Тропинин, козыряя спичкой в зубе и знаком подзывая официантку.— А ты, однако, стал настоящим педагогом,— добавил он, расплачиваясь и торопливо допивая чай.— Кстати, ты видел мою последнюю книжку?— спросил он небрежно.— Еще не читал? Напрасно! Старых друзей надо читать... Заходи, я тебе подарю. Сейчас у меня нет с собой.

Тропинин ушел. Усольцев же долго еще сидел, попивая остывший чай, прислушиваясь к шуму в обеденном зале. Надо было идти домой, где ждала его толстая рукопись писателя, известного своей скучной прозой. Роман надо было сократить наполовину — это было ясно с первых же строк. Но прочесть его предстояло весь, прочесть и сделать пометки красным карандашом.

«Все жанры хороши, кроме скучного»,— сказал Чехов. Как часто приходилось Усольцеву вспоминать эту фразу! Из американцев Усольцев любил Хемингуэя. Каждая фраза его прозы была продумана, имела второй, скрытый смысл, «подтекст». «Метод айсберга» — так назвали его стиль литературоведы. На поверхности совсем немного, слова просты, обыденны, все там, в глубине, в «подтексте»...

Однажды Хемингуэю задали вопрос: «Как добиваетесь вы такой краткости в описаниях?» Он ответил: «Я пишу свои книги, стоя на одной ноге, а потом сажусь в удобное кресло и вычеркиваю все лишнее».

Усольцев подумал, что рукопись, которую предстоит ему читать в этот вечер, автор писал, сидя в удобном кресле, а вычеркивал лишнее, стоя на одной ноге...

Усольцев пришел домой, когда все жильцы квартиры были уже в сборе. Гудели на кухне восемь газовых горелок. Борис Маркович Духман, «последний интеллигент», как его в шутку прозвал Усольцев, варил в маленькой кастрюльке кофе. Он был в валенках, так как всегда мерз. Дуся громко отчитывала Андрюшку, пролившего на пол чернила. У Макаевых гремело радио.

— Наконец-то!— сказала Ксения Павловна.

Этими словами она встречала его каждый раз. Можно было подумать, что возвращение брата что-то меняло в ее тихой и, в общем, однообразной жизни, Усольцев понимал, что это не так, но все же рад был услышать знакомое «наконец-то». Приятно сознание, что тебя ждут, что ты нужен кому-то...

Ксения Павловна овдовела во время войны, ее дочь Люся вышла замуж за военного и жила на Сахалине. В этот день Ксения Павловна получила письмо, по лицу сестры он угадывал это безошибочно. Но сегодня глаза Ксении Павловны сияли как-то особенно, вместе с тем было похоже, что она всплакнула.

— Что пишет Люцинда?— спросил Усольцев, называя племянницу прозвищем, которое сам дал ей з детстве.

— Витя, они ждут ребенка!—торжественно сказала Ксения Павловна и вновь прослезилась.— Я и рада и волнуюсь немного...

— Ай да Люцинда! — сказал Виктор Павлович.

Известие взволновало и его. Конечно, ничего неожиданного и удивительного не было в том, что молодая замужняя женщина собирается стать матерью.

Черкая рукопись красным карандашом и то и дело помечая на полях одно и то же слово «убрать», он ловил себя на том, что думает о племяннице.

Давно ли она была девчонкой, залезала к нему на колени, утаскивала со стола карандаши! Она заменяла ему дочь, он ей — отца. Виктор Павлович вспомнил, как она боялась его строгого взгляда и кричала, закрыв лицо ладошками:

«Не смотри на меня укротительно!»

Усольцев опять брался за работу и отвлекался снова. Ему вспомнился разговор с Тропининым. Кстати, где оно, это письмо?

Он порылся в ящике, где лежало самое ценное, и вскоре нашел пожелтевший листок. Буквы стояли наклонно: «Пишите, Вы талантливы безусловно...» И подпись: «А. Пешков».

«Может быть, я напрасно так расхвалил сегодня Назарова,— подумал он.— Но я же оговорил, что все это лишь заявка. Посмотрим, что будет дальше...»