ПОЭТОМ МОЖЕШЬ ТЫ НЕ БЫТЬ...

Глава 1

Они познакомились в маленьком летнем кафе, раскинувшем полосатый брезентовый полог над голубыми столиками.

В этом деловом районе столицы всегда было людно. В кафе, несмотря на ранний час, все столики были заняты. Здесь завтракали в основном приезжие, а иногда и москвичи, большей частью мужчины. Виктора уже знали официантки. Одна из них, курносая разговорчивая Леля, знала даже, что он поступает в институт, и, как она сама выразилась, «болела» за него. Но, словно назло, в это утро ее не было. Столик, за которым сидел Виктор, обслуживала полная медлительная официантка. Леля называла ее «Небесный тихоход».

Приняв заказ у соседа по столику, хмурого, словно невыспавшегося человека с одутловатым лицом, занятого чтением газеты, официантка ожидающе взглянула на Виктора.

— Сосиски—два раза, булочка городская — два раза, сметана — по сто граммов—два раза и чай... Погодите, чай тоже два раза,— отчеканил он.

первая

— Поставить еще прибор? — спросила официантка, записывая заказ.

Виктор не понял.

— Я говорю, вы ждете кого-нибудь? — слегка раздражаясь, спросила она.

Нет, он никого не ждет. Это его обычный заказ. Леля знала его привычку брать всего по две порции и не задавала нелепых вопросов. Кого он может ждать? Кого он знает в этом огромном городе? Никого. Но он уже чувствует себя москвичом. Со вчерашнего дня.

Угрюмый сосед с любопытством взглянул из-под бровей.

— У вас завидный аппетит! — сказал он, откладывая в сторону газету.— Впрочем, в ваши годы и у меня был не хуже. Только замечу, есть было нечего... Приезжий?

Этот вопрос Виктору в Москве задавали не в первый раз, и он каждый раз обижался, не понимая, чем, собственно, отличается от москвичей. Он не знал, что его выдает певучий, южный говор, незаметный для него самого.

Но сегодня был не такой день, чтобы обижаться.

— Приезжий.— Он произнес это даже с некоторой гордостью и, не удержавшись, добавил: — В институт поступать приехал...

— И не сдали?

— Нет, зачем же. Прошел.

Угрюмый сосед покрутил головой:

— Удивительно!..

Однако ни голос его, ни взгляд не выражали удивления или хотя бы одобрения.

— Ничего удивительного нет,— обидчиво начал Виктор, хотя и сам он до сих пор удивлялся своему везению.

Но сосед перебил его:

— Я не о том. Удивительно, как вы говорите: «Прошел». Что значит «прошел»? «Сосиски два раза», «Чай два раза»... Вы сами, друг мой, подумайте: что такое «чай два раза»? Абсурд. Чепуха.

— Так все говорят,— смутился Виктор.— Официанты так говорят...

— Официанты? — Сосед откинулся на спинку стула так, что она скрипнула, и усмехнулся.— Официанты еще и не то говорят. И, должен заметить, у них многие охотно учатся. Даже писатели. Да, да! Плохие писатели пишут таким языком. Вот что страшно, друг мой.

Последние слова он сказал слишком громко, почти выкрикнул, так что некоторые посетители кафе с недоумением обернулись.

Показалась наконец и официантка с их заказом. Пока она переставляла тарелки и стаканы с подноса на столик, сосед Виктора сердито поглядывал на нее, словно именно она, эта толстуха, была главным врагом великого русского языка.

Молча принялись за еду. Виктор украдкой разглядывал незнакомца. Все в нем было значительно: и то, что он говорил, и то, как ел, широко расставив локти, энергично и несуетливо работая ножом и вилкой. Даже то, как подносил к губам бумажную салфетку. Серый костюм его был из добротного материала и сшит хорошо, но уже изрядно поношен. Зато голубая рубашка была свежа, и воротник топорщился накрахмаленными уголками. Он был без галстука, и распахнутый ворот рубашки открывал рыжеватую поросль на груди. В соседе по столику было что-то, заставлявшее Виктора робеть, несмотря но самоуверенность, поселившуюся в нем со вчерашнего дня.

«У такого не спросят, приезжий ли он. Сразу видно, москвич»,— подумал Виктор.

Между тем его сосед покончил с отварным мясом и, придвинув к себе чай, спросил, возвращаясь к разговору:

— Так, значит, «прошел»? Молодец. В технический?

— Нет, как раз наоборот. В гуманитарный, точнее, в Литературный институт. Знаете? В писательский.

— Вот как! — Он посмотрел на Виктора внимательно, изучающе.— Вот даже как. Любопытно. В писательский, значит? — В глазах его мелькнула усмешка.— Знаю такой институт. Знаю... Стихи?

— Нет, рассказы...

— Прозаик, значит. Ну, что ж... Писателем хотите сделаться? Это можно. Сделаетесь писателем... В Москве будете жить. Получите квартиру, купите полированный стол...

— Почему обязательно полированный? — не выдержал Виктор. Человек этот все больше и больше занимал его.

—• Потому что полированный стол скользкий. Писать за таким легко... Мысли не задерживаются, скользят по поверхности. Так-то вот, мой друг. Однако пора расплатиться,— добавил он и окликнул официантку.

Они вышли из кафе вместе.

Было еще по-утреннему свежо, но августовское солнце припекало, обещая жаркий день. Видимо, недавно по улице проехала поливальная машина: мокрый асфальт дымился, просыхая. От него исходило душное, влажное тепло. На углу женщина продавала астры и георгины, время от времени опрыскивая их водой, чтобы не завяли. Мчались машины, обдавая запахом бензина: бирюзовые «Победы», шахматные такси с зеленым глазком, проплывали черные, блестящие, похожие на рояль «ЗИЛы». Почти гуськом ползли троллейбусы, набитые пассажирами. Весело перекликались маляры на металлических лесах огромного дома. Все это вместе было Москвой, той самой, о которой Виктор мечтал так давно и гражданином которой стал так недавно.

— Вы не спешите? — спросил Виктора новый знакомый.— А то давайте пройдемся пешком, поговорим. Я работаю с десяти. Таким образом, у меня имеется еще...— Он достал часы из нагрудного кармана пиджака и, взглянув на них, закончил: — Полчаса... Вы можете проводить меня. Вас это устраивает?

Виктор был рад предложению. Только сейчас он понял, как был одинок все эти дни и как много накопилось в душе впечатлений и мыслей.

Впрочем, новый знакомый до сих пор мало интересовался его мыслями. Он больше высказывал свои. Но и это было интересно. Виктор смутно угадывал в нем человека незаурядного, может быть, тоже писателя... (Ах, Витька, Витька! Как не стыдно тебе даже думать так — «тоже писателя»! Давно ли ты стал писателем, бесстыдник!) А может быть, видного ученого или артиста.

Они шли не спеша под молодыми, еще зелеными липами. Со стороны казалось, наверно, что это идут отец и сын. Две тени двигались по асфальту чуть наискось от них. Время от времени вытянутая тень Виктора сплющивалась, ломаясь о ствол липы, и выпрямлялась снова.

— Так. Значит, рассказы... О чем же? — спросил спутник.

О чем? Их было три, и все они были написаны за два дня и одну ночь. До этого Виктор никогда не писал. Он любил читать и читал много, без разбору. Рассказы он написал с отчаяния, когда узнал, что нс принят в геологоразведочный институт. Он брел вдоль какого-то бульвара и в глубине старого сада увидел особняк. Возле чугунных резных ворот стояла доска с условиями конкурса, и внизу была сделана приписка: «Конкурс продлен».

В условиях говорилось, что рассказов должно быть не меньше трех. Теперь Виктору казалось, что, будь там указано десять, он написал бы и десять. О, теперь он знал, как это делается! Но как рассказать их содержание? Этого он не знал. Не умел. Один был о его сестре. Назывался он просто — «Сестра выходит замуж». Второй был об отце-пенсионере и назывался «Пенсионер». Третий был про соседа, страхового агента, и назывался «Рискуй, твоя жизнь застрахована». Этот рассказ был написан со злым юмором — Виктор не любил соседа — и понравился членам жюри больше всего. Его-то и решил рассказать Виктор новому знакомому. Он рассказывал подробно, но плохо, сбиваясь, и сам чувствовал, что должного впечатления не производит. Лишь один раз слушатель улыбнулся; жена страхового агента говорила нараспев, в нос: «Когда мы были в изгнании!»— так называла она эвакуацию.

Это был рассказ о трусе, который однажды в жизни хотел совершить храбрый поступок и не смог.

Чем дальше рассказывал Виктор, тем меньше нравился рассказ ему самому. Конец он скомкал и торопливо сказал:

— Вот и все. Конечно, это плохо. Я сам знаю... Но ведь это мой перзый опыт.— Он натянуто засмеялся.— Проба пера, так сказать...

И неожиданно для себя, может быть, затем, чтобы оправдаться, открыл новому знакомому всю историю своего поступления в институт. Спутник слушал его, молча шагая рядом. Казалось, он углублен в свои мысли.

Вдруг он остановился, резко, словно споткнулся.

— Здесь я живу,— сказал он, кивнув на большой серый дом.— Всего хорошего.

Он произнес это суховато, очень сдержанно. После недавней длинной исповеди такое прощание показалось Виктору обидным. Он жалел уже, что разоткровенничался с первым встречным.

— Вам не понравился мой рассказ? — спросил Виктор, презирая себя за этот вопрос.

— Трудно сказать... Трудно сказать,— проговорил тот, как бы продолжая думать о чем-то своем.— Почитать надо. Почитать...— И вдруг, как бы очнувшись, сказал, уже прямо глядя в лицо Виктору: — Если он написан таким языком, как вы мне его рассказали— как там у вас? «На полном серьезе», так, кажется, у вас говорится,— то я советую вам оставить литературу и попробовать себя в чем-нибудь другом... В хореографии, например. Вы меня поняли? А засим, вторично, всего хорошего.

С этими словами он скрылся в подъезде, оставив Виктора в тревожном недоумении. Продолжая путь в одиночестве, Виктор долго не мог отделаться от ощущения нанесенной ему обиды.

Сначала он шел как бы по инерции, продолжая двигаться в заданном направлении, потом все уверенней и уверенней.

Он шел, заложив руки в карманы и насвистывая, выделяясь среди бегущих прохожих своим неторопливым видом, и чем дальше он уходил от серого с балконами дома, в котором скрылся мрачный спутник, тем легче становилось на душе. Он шел, встречая взгляды девушек, которыми они на бегу одаряли его. Многие нравились ему, но он не оглянулся ни разу. Не оглянулся даже на ту, худенькую, кудрявую, в зеленом платьице. Ей было лет семнадцать на вид. Встретясь с ним взглядом, она как бы поняла мгновенно, что нравится ему, и зарделась от удовольствия. Алые нежные губы ее чуть дрогнули, словно она хотела что-то сказать. Все это длилось только миг, они разминулись, едва не задев друг друга плечом.