ПОЭТОМ МОЖЕШЬ ТЫ НЕ БЫТЬ...

Глава двадцатая

Они сидели втроем в гостиной, небольшой уютной комнате, за круглым, покрытым бархатной скатертью столом. Ковры и портьеры, цветы на окнах придавали ей обжитой, домашний вид. Был здесь также камин. Правда, сейчас он не топился, но, казалось, вот войдет хозяин с вязанкой дров, чиркнет спичкой, и в камине запляшет веселое пламя.

Оленев пригласил Артема заехать в Дом творчества, где сам он жил уже больше месяца, поговорить, почитать стихи. Было воскресенье. Артем взял с собой Виктора.

Дом творчества писателей помещался в отдаленном подмосковном поселке. Туда нужно было ехать на электричке, а потом еще изрядно идти пешком. Артем был молчалив и задумчив, Виктор же, напротив, бодр и оживлен. Он любил ездить, пусть даже недалеко. Всякие поездки — это новые места, новые впечатления. Поэтому он с удовольствием принял предложение Артема. Вскоре остались позади пристанционные пакгаузы, разветвления путей, на которых формировались дальние поезда, потянулись дачи, замелькали голые заснеженные рощи.

Подпершись рукой, Артем задумчиво смотрел в окно. Вдруг спросил:

— При тебе Рыбчевский поставил Кукину тройку?

— При мне,— сказал Виктор.— А что?

— Расскажи, как дело было.

Виктор рассказал вкратце, что помнил.

— Все ясно,— сказал Артем. Он негромко выругался.

— Ты чего? — удивился Виктор.

— Копает,— сказал Артем.— Подкоп ведет наш милый Кукин под Рыбчевского. На комитете вчера целую речь закатил. И Гоголя Рыбчевский недооценивает, и отметки неправильно ставит, и над рабочим классом надсмехается... Так и сказал — «надсмехается». Это он, Кукин, рабочий класс! Конечно, никто его не поддержал. Рыбчевского все давно знают. Он в университете тоже преподает, наверно, уже лет двадцать. Ехидный старик, злой. Но объективный. Ему безразлично, кто перед ним, он знаний по своему предмету требует.,. В общем, Кукин сказал, что все равно своего добьется. Собирается писать во все инстанции.

— Что же будет? — спросил Виктор.

— Ничего не будет. Обстановка теперь другая. А раньше... Раньше могло и быть. Теперь прошли времена, когда таким демагогам, как Кукин, «зеленую улицу» давали. Рыбчевский — старик крутой, жесткий. Недоброжелателей у него хватает. Среди них и умные есть. Вот им, умникам этим, кукинская демагогия очень на руку...

— Ну и чем же, по-твоему, все кончится?

— Самое большое, думаю, разрешат Кукину переэкзаменовку. Пусть докажет, что знает на «пять». Если знает...

За окнами электрички давно отмелькали нехитрые строения пустых летних, забитых наглухо дач, и по обе стороны пути стеной встал сосновый лес.

— Читал я недавно одну книгу,— сказал Артем.—Там все герои, как Кукин, кричат о своем рабочем происхождении... Понимаешь, не говорят даже, а кричат. Бьют себя в грудь кулаком... До чего мне противно стало! Я таких рабочих не встречал, понимаешь? Попадались иногда, но это большей частью болтуны, бездельники... Рабочий челозек, как правило, не хвастлив. И гордость рабочая проявляется совсем по-другому: может, в труде, в шутке... Я сам работал, знаю. А в книге этой с утра до вечера только и кричат: «Мы пролетарии, мы рабочие!» Рабочий — это почетно, как звание. Понимаешь? И мне противно, когда Кукин хочет этим своим званием спекулировать. Заслужил — получай тройку. А я уверен, что он заслужил. Рыбчевский зря не поставит...

После тесного, набитого людьми вагона электрички приятно было идти по лесной тропинке. Она уводила их все глубже и глубже в сосновый лес.

Белое с колоннами здание стояло в лесу, на пригорке. От него веяло тишиной, каким-то особым, торжестзенным, трудовым покоем. На аллеях вокруг дома никого не было видно.

Оленев обрадовался гостям, привел их в эту комнату с камином, и вот уже около часа сидели они, беседуя о том, о сем. Верней, беседовали Оленев с Артемом. Они оба работали когда-то на шахте и теперь погрузились в воспоминания о своем шахтерском труде. Похоже было, что они совсем забыли о том, что хотели читать стихи, говорить о поэзии.

— Помню, еще мальчишкой пошел я с отцом смотреть, как работают подвальщики,— рассказывал Оленев.— Подвальщики — это те, кто заваливает выработавшийся штрек,— пояснил он, обернувшись к Виктору.— Сначала мы шли по главному штреку. Он был высок и широк, так что идти по нему было удобно. Потом он стал ниже и уже. Помню, сделалось темно, под ногами захлюпала вода. Дорогу нам освещала только тусклая шахтерская лампа. Долго мы шли так по темному штреку. От него временами отходили боковые штреки. Они вели к лавам. Там работали навалоотбойщики, кидали лопатами калмыжки угля в вагонетки... Мы вошли в наполовину заваленный штрек. Верней, пролезли. Там были часто расставлены деревянные стойки. Но все равно казалось, что они уже еле держат тяжелый слой породы. Место завала было огорожено досками. И вот подвальщики принялись топорами рубить и выбивать стойки. У топоров были длинные топорища. Стойки трещали под напором породы. Ждалось что-то страшное. И вот уголь и порода посыпались сверху. Сначала медленно, словно нехотя. А потом сразу, со страшным грохотом, ломая стойки, как спички. Порода обрушилась вниз и засыпала штрек. Все это произошло так быстро, что я даже не успел как следует испугаться...

— Я работал подвальщиком,— сказал Артем.—׳ И навалоотбойщиком тоже... А что вы бывший шахтер, я давно понял, еще не зная вашей биографии. По вашим стихам. Конечно, о шахте может всякий написать, но не так. И сейчас вы сказали «калмыжки» угля вместо «куски». У нас тоже так говорили...

Оленеву, видимо, были приятны слова Артема.

— Да, это остается на всю жизнь! — согласился он.— Вот руки уже не те. Не шахтерские руки-то.— И он вытянул перед собой большую руку с длинными, гибкими пальцами. Такая рука могла быть даже у музыканта.

— Одна гадалка так и определила: «Работаешь по письменной части»,— смеясь, заметил он.— Неловко как-то стало от ее слов. Шахта, шахта! В долгу я еще перед ней,— сказал он уже серьезно.— Уверен, что и у вас, Артем, будут стихи о шахтерах. В конце концов, все мы пишем о том, что живет внутри нас, тревожа память. «Из кувшина может вытечь только то, что было в нем...» Это из Шота Руставели. Отличный, между прочим, был поэт. Мудрец!

Он поднялся и прошелся по комнате, заложив руки в карманы.

— Вот вы отметили, что я сказал «калмыжка» угля, а не «кусок». А я и сам этого не заметил. Въелось, значит. Крепче, чем уголь в поры. Это важно. У нас многие пишут книги случайно, с лету. Иногда и словцо хватанут, да не то. Я тут недавно одного поэта стихи читал. Показалось ему слово «залетка», так он девушку любимую «залеткой» называет. А слово «залетка» во веки веков к парням относится, Ведь это они, парни, уходили в старину из деревень на заработки, в солдаты. Девушки же были приданы каждая своему дому, ну, и ждали, когда вернется «залетка дорогой», иначе гозоря, «соловей залетный»... Вот, ребята, какие дела! Жизнь надо знать, вот что. Бальзак отлично сказал насчет этого: некоторые думают: для того чтобы считаться культурным человеком, надо знать, как звали коня Александра Македонского, но совсем не обязательно знать, как делается фарфор...

Виктор слушал Оленева, открыв рот. Все в этом человеке нравилось ему. Чем-то он был похож на Усольцеза, но чем-то и сильно разнился с ним. Деревенский парень, рабочий, шахтер до сих пор еще крепко сидели в нем, изысканно одетом, немолодом уже человеке, и в этом была, пожалуй, скрыта таинственная сила его стихов. Он-то знал, как делается фарфор!.. Он сеял хлеб, рубал уголек, воевал. И когда теперь Оленев говорил в стихах от лица своего народа, то говорил он с полным правом на это.

— А что, ребята, не пробежаться ли нам на лыжах?— спросил он вдруг.— У меня свои, а вам подберем на базе. Правда, одеты вы...— добавил он, поглядев на их ноги.— Ну, да не беда! Сообразим что-нибудь.

Вскоре все трое вышли из дому, уже вполне подготовленные для лыжной прогулки. На Викторе был верблюжий свитер Оленева и чьи-то чужие валенки.

Артем обошелся своей курткой и взял у Оленева только клетчатый шарф. Ботинки его оказались пригодными для лыж.

В лесу было тихо, пустынно, как бывает только зимой, да еще вдали от жилых домов и железной дороги. Иногда под дуновением теплого ветра

мягко осыпался снег с сосен. Лыжи хорошо скользили по накатанной лыжне. Оленев шел впереди. Он шел широко, нечасто отталкиваясь палками. Рослый, прямой, слегка тяжеловатый, в сером лыжном костюме и меховой кроличьей шапке, с опущенными, но не зазязанными «ушами», он был похож на крестьянина, возчика или лесоруба... «Бойсь!» — вспомнил Виктор.

Он еще не ответил на письмо Ариши, хотя перечитывал его каждый день и знал уже наизусть. «Место в жизни — это не только профессия. Это гораздо больше». Правильные слова! Но как найти его, свое место в жизни? Вот в чем вопрос. Надо искать, пробовать. Ведь нашел же себя Оленев. Прежде чем стать поэтом, он был рабочим, шахтером. И все же что-то вело его, звало за собой.

Виктор, выросший на юге, неважно ходил на лыжах. Да и валенки мешали. Он отстал немного, но не спешил сократить разделявшее их расстояние. Зачем? Так славно было идти одному, останавливаясь временами, оглядывая причудливо украшенные снегом деревья, думать сразу обо всем: об Арише, о слозах Оленева, о себе.

Слабые крепления сваливались, приходилось то и дело подтягивать их, укреплять на валенках.

«Некоторые думают: для того, чтобы считаться культурным человеком, надо знать, как звали коня Александра Македонского...» — вспомнилось ему. А, кстати, как его звали? Надо спросить у Таи. Она, небось, знает.

Снег скрипел под лыжами. Они вышли в поле. Здесь горбились два припорошенных снегом стога. Снежную равнину пересекали глубокие следы — не то крупной собаки, не то волка. Небо стало пасмур-неть, пошел снег.

Артем и Оленев, ожидая Виктора на краю поля, махали ему издали лыжными палками. Виктор ускорил шаг.

Начинало темнеть, когда повернули к дому. Оленев пригласил их в столовую.

— Заходите, погреемся. Попьем чайку,—сказал он, дуя на покрасневшие руки.— И не только чайку,— добавил он, озорно подмигнув.

И вот они сидят з большой, нарядной столовой Дома творчества. Появился народ, которого не было видно раньше. Видимо, одни кончили работать, другие вернулись с прогулки. От общего говора в столовой стоит легкий шумок. Оленев разливает по стаканам вино.

— Давайте за стихи,— предлагает он.— За те, что живут в народе!

Потом он просит Артема почитать, и Артем соглашается. Оленев внимательно слушает, сблокотясь на руку.

Оленев слушает. В какие-то мгновения в глазах его как бы вспыхивает отсвет невидимого пожара.

Артем побледнел от волнения. Никогда ни перед одним экзаменом Виктор не видел его таким.

— Вот,— говорит Артем, кончив читать, и дрожащими пальцами берет папиросу.— Вот все...

— Почитайте еще,— просит Оленев. Видно, что стихи Артема нравятся ему.

И Артем читает еще и еще...

Виктор вспомнил, как Артем лежал в общежитии, глядя в потолок, переживал, что не пишутся стихи.

«Уж ему ли печалиться? — думает Виктор.— Я один рассказ не могу кончить, и то ничего. Да и надо ли кончать его?»

Его охватывает одиночество. Не такое, как там, в поле,— настоящее одиночество, какое бывает на людях.

Ему кажется, что он остался один за столом в этом доме с колоннами, а те двое ушли куда-то. Далеко ушли. Так далеко, что ему их не догнать.