ПОЭТОМ МОЖЕШЬ ТЫ НЕ БЫТЬ...

Глава третья

В жизни каждого города есть свой ритм, и чем больше город, тем сильней это чувствуется.

’ Только ненаблюдательному глазу шумная жизнь московских улиц и площадей кажется бессмысленной сутолокой.

Если проследить жизнь каждой улицы с утра до вечера, можно заметить, как изо дня в день, в одни и те же часы, она делается то очень людной, то почти вовсе пустой.

Вот детский час: в этот час идут дети в школу. Малыши с трудом тащат портфели. Некоторых провожают мамы и бабушки. Красные галстуки, как маленькие передвижные флажки, мелькают тут и там.

Вот час домохозяек, час обеда, час окончания лекций в институтах. Вот час прощания влюбленных.

Но нигде так не чувствуется ритм города, как в московском метро. Деловая жизнь его начинается в шесть утра. В семь — первый прилив: в спецовках и комбинезонах устремляется к станкам и конвейерам рабочий класс. Многие везут в ясли заспанных детей.

К восьми поток густеет: вагоны заполняются студентами, служащими учреждений. Студенты шелестят конспектами. Пахнут типографской краской свежие номера газет.

К одиннадцати в метро просторно. Легкий ветерок влетает в приоткрытые черные квадраты окон, вагон покачивается — так сн легок. Московские и приезжие модницы в этот час спешат к открытию магазинов. Они сидят, разглядывая свое отражение в темном стекле, бросая высокомерные, деланно-равнодушные взгляды друг на друга.

Вечером, когда схлынет поток усталых и возбужденных москвичей, возвращающихся с работы, после небольшого затишья новый прилив. На этот раз вагоны заполняет нарядная публика. Смешанный запах духов так крепок, что от него начинает кружиться голова.

Здесь театралы и любители концертов, юноши в узких, перешитых из широких, в дань моде, брюках и заботливые пожилые пары; девушки, которым не нужно прилагать стараний, чтобы быть красивыми, и немолодые женщины, которым очевидные старания уже мало помогают.

В восьмом часу вечера поток вынес Виктора на площадь у Киевского вокзала. В кармане пиджака лежали два билета в кино на девятичасовой сеанс. Почти два часа он выстоял за ними в очереди. Фильм был новый, только что вышедший на экраны.

Виктор устал и так и не успел вычистить ботинки. Теперь предстояло найти эту Малую Дорогомиловскую. Площадь была вытянутая, как бы сплюснутая с боков домами, пыльная. Сновали такси, звенели трамваи. Какие-то разбитные тетки, боязливо оглядываясь по сторонам, продавали у выхода из метро яркие букеты. Видимо, торговля цветами в этом месте была запрещена. Милиционер стоял поблизости, однако предпочитал делать вид, что теток не замечает.

Виктор попал в этот район впервые. Он подошел к милиционеру и спросил дорогу, Тот лениво козырнул и, выслушаз вопрос, неопределенно махнул куда-то в сторону трамвайной линии. Тротуар здесь был так узок, что два человека с трудом могли разминуться, не толкнув один другого. Поэтому многие предпочитали идти по обочине мостовой, рискуя попасть под трамвай. Ветхие, покосившиеся одноэтажные домики, пивные ларьки, водопроводные колонки на каждом углу. Такую Москву Виктор видел впервые. Он подумал бы, что находится где-нибудь на дальней окраине, если бы не громада высотного здания, блистающая окнами в лучах заходящего солнца. Она высилась над крышами косых домиков, совсем поблизости.

Вот и Малая Дорогомиловская. Такие же косые, вросшие в землю домики, деревянные, иногда с каменным низом и деревянной надстройкой. В низких окнах цветы, возле ворот скамеечки. Ребятишки бегают. Две девочки остервенело крутят веревку, а третья так же остервенело прыгает через нее. Мальчишки режутся в «ножичек». Виктор шел, отсчитывая дома. Неужели здесь?

Небольшой дощатый домишко не стоял, а почти лежал на земле. Вровень с землей были и окна. Они смотрели на улицу и, должно быть, поэтому были наглухо закрыты, и между рамами еще с зимы лежала вата, усыпанная мелко нарезанной цветной бумагой.

Виктор вошел во дворик. Здесь цвели желтые цветы на длинных стеблях, он не знал их названия. Были врыты в землю стол и скамья. Над косым крылечком свисали плети дикого винограда.

Он успел взойти на крылечко и взяться за кольцо, когда дверь открылась и на пороге появилась Леля. Она выглядела совсем иначе, чем там, в кафе. В нарядном шелковом платье в голубую и розовую полоску, по-новому причесанная, в туфлях на высоких тонких каблучках, она показалась Виктору очень красивой. Он даже растерялся, не ожидая увидеть ее такой, и от смущения спросил:

— Ну, где же ваша сестра?

— Ага, заинтересовался! — засмеялась Леля и погрозила ему пальцем.— Да ты присядь, отдохни.— Она подтолкнула его к скамейке.— В дом не ходи, там у нас не прибрано. Мать на завод ушла, а я только вернулась. Ну, как тебе нравится тут? Тихо, правда? Не то что в центре. Мы здесь все лето как на даче. Видишь, золотые шары как разрослись.— Она кивнула на желтые цветы.— Они многолетние. Жалко, скоро наш домишко сносить будут. Не только наш, конечно. Домов шестьдесят. Новый Арбат прокладывают... Дадут где-нибудь в новом доме на седьмом этаже. Ой, что же это я! — спохватилась она.— В кино мы не опоздаем? — И тише добавила: — Ариша-то сбежала. Такая вредная стала, гордячка... Не буду, говорит, с ним знакомиться, с писателем твоим. Очень он мне нужен!

Виктор испытал легкое разочарование. Впрочем, ненадолго. Кеи только они вышли на улицу и Леля просто и дружески взяла его под руку, он почувствовал себя на седьмом небе. Они шли по мостовой, здесь было просторней, и Виктор замечал, как одобрительно смотрят на них встречные. Прикосновение полной, обнаженной выше локтя руки Лели приятно волновало его. Он вспомнил одинокие вечера, когда бродил по бульварам и улицам среди счастливых влюбленных.

Теперь он был среди них как равный. Он шел в кино с красивой, милой девушкой. Даже лучше, что ее сестра сбежала. Еще неизвестно, что она за штучка. Воображала, небось, московская. А с Лелей он чувствует себя хорошо и просто.

Они поспели к самому началу сеанса. В зале было по-летнему душно. Когда погас свет, Виктор взял Лелю за руку. Леля руки не отняла. Он сжал ее руку, и она слегка ответила ему.

На экране мелькали имена постановщиков и актеров. Леля читала их вслух, иногда прибавляла:

— Вот здорово!

Она ни разу не взглянула на Виктора, и ее теплая покорная рука в его руке словно жила своей, отдельной жизнью. Виктор смотрел на экран и почти не понимал, что там происходит. Он думал о Леле, чувствовал ее плечо рядом со своим. Ему начинало казаться теперь, что Леля нарочно не познакомила его с сестрой, а пошла с ним сама. Да и была ли у нее вообще сестра?

Впрочем, теперь это мало интересовало его. Было так хорошо сидеть рядом в темноте, держась за руки. Он хотел бы, чтобы картина никогда не кончилась. Вокруг чему-то смеялись, смеялась Леля, но смех ее звучал неестественно, нервно. Смеялся со всеми и Виктор.

Но вот картина кончилась. В зале вспыхнули лампы. Только сейчас они взглянули друг на друга. Оба испытывали смущение, словно между ними за эти два часа произошел откровенный разговор.

— Пойдем, я тебя провожу.— Он впервые сказал ей «ты». Это вышло совсем легко, естественно.

За два часа улица неузнаваемо изменилась. Стемнело, зажглись фонари. После жаркого дня было душно. Красные, зеленые, желтые огни витрин странно освещали лица встречных. У Лели горели щеки.

— Пойдем вдоль реки,— сказала она.— Там прохладней.

Они свернули к Москве-реке и пошли рядом.

У парапета на некотором расстоянии одна от другой стояли парочки. Почти все они стояли лицом к реке, перегнувшись через парапет, словно что-то разглядывая в воде.

— Давай тут немного постоим,— предложил Виктор. Сколько раз он проходил здесь один, завидуя этим счастливцам! Пусть теперь и ему позавидует кто-нибудь...

Вода была темная и маслянисто-густая. Слабые волны вяло лизали каменную стенку. Нагретый за день парапет был еще теплым, и Виктору ־ показалось, что теплый он не от солнца, а потому, что какая-то пара долго стояла тут до них.

Леля облокотилась на парапет и смотрела вниз, на воду.

— Скажи, Виктор... только честно. Я тебе нравлюсь?..— спросила она вдруг.

— Ты сама знаешь,— ответил он и несмело обнял ее за плечи.

— Верно. Знаю. А все же скажи...

— Зачем?

— Хочу, чтобы ты сказал...

— А я тебе?..

— Нет, сперва ответь ты...

— Ну, нравишься...

— Давно?

— Давно...

Он хотел поцеловать ее, но она отстранилась и спросила:

— Скажи... только честно. Слышишь? Ты из-за нее пришел или из-за меня?

— Из-за тебя...

Виктор не задумывался над своим« словами. То, что, может быть, полчаса назад было бы неправдой, теперь было искренним. Он не мудрил, не загадывал на будущее, не вспоминал о прошлом. Кроме Лепи, ему никто сейчас не был нужен. Поэтому его немного сердили ее вопросы. И уж совсем неприятно прозвучали ее слова:

— А с Аришей я тебя все-таки познакомлю.

— Зачем?

Она повернула к нему лицо. В темноте глаза ее казались большими и черными, губы были совсем близко от его губ. Он чувствовал на своем лице ее дыхание с примесью запаха свежей мяты. Он вспомнил, что в кино они сосали мятные конфеты.

—• Просто так,— начала она и не договорила. Он поцеловал ее.

В первом часу ночи Виктор проводил Лелю домой. Они попрощались на углу Малой Дорогомиловской. Леля затащила его в темный подъезд какого-то двухэтажного дома и на этот раз сама поцеловала его тем долгим томительным поцелуем, от которого подкашиваются ноги.

— А теперь иди,— сказала она.— Иди, писатель.— И засмеялась.

Виктор пошел, ступая нетвердо, как пьяный. В го-

лове гудело. Он прозерил, на месте ли ключ от комнаты в общежитии, где жил пока один. Ключ был в кармане. Он не помнил, как спустился в метро, как добрался до дому. Дверь была отперта. Он вошел и увидел, что одна койка уже занята. На ней сладко похрапывает некто, укрывшийся с головой. Рядом с койкой на стуле висит его пиджак, белеет рубашка. Под стулом ботинки и заткнутые в них носки.

На столе начатая буханка хлеба, два яблока и кусок колбасы. Тут же записка. Виктор поднес ее к окну и при лунном свете прочитал:

«Загулявший собрат. Кто ты, тебя я не знаю, но наша любовь впереди. Налетай на жратву, не теряйся. С комприветом. Артем».

Виктор взял яблоко, стал грызть. За окном бесшумно облетал сад. В темном здании института светилось одно окно: должно быть, сторож читал книгу. Славный старик! И этот, «с комприветом», должно быть, свойский парень...

Только сейчас Виктор почувствовал, как у него горят губы.

«Кончилась одинокая жизнь»,— весело подумал он. И сам не разобрал, Лелю или соседа по койке имел в виду.