ПОЭТОМ МОЖЕШЬ ТЫ НЕ БЫТЬ...

Глава двадцать вторая

Дневник Виктора

Алексей Толстой сказал: в каждой новелле должно быть «но», иначе новеллы не получится, У меня в рассказе было «но» — но и только.

И он тоже не получился.

Придя с завода, я сразу порвал его и обрывки сжег. Кукин заметил по этому поводу, что я подражаю Гоголю, который сжег «Мертвые души». Скоро семинар Усольцева, на котором я должен читать. Теперь мне читать нечего. Но мне все нипочем. На душе стало опять легко. На что я надеюсь, чего жду? Сам не знаю.

Сегодня воскресенье. Чистили с Артемом картошку и толковали об искусстве. Артем высказал мысль, что напрасно некоторые думают, будто большой точности требуют только точные науки. Работа над словом тоже требует большой точности. Потом заговорили о цели: в жизни. Артем сказал, что цель в жизни каждый понимает по-своему. На Кавказе ишаку к оглобле привязывают клочок сена, и он бежит, стараясь его догнать. Для ишака — это цель, которая движет его вперед. Есть и люди, которым достаточно клочка сена, чтобы маячил перед носом...

После этого разговора я задумался о себе. О своей жизни. Есть ли у меня цель? Сначала, когда я приехал в Москву, была цель: поступить в институт. И я поступил. Потом была цель: сдать экзамены. И я сдал. Но все это походит на клочок сена перед носом. А большая цель, цель жизни, есть ли она у меня?

Я хотел стать геологом, потом решил стать писателем. Может ли быть такая цель: стать писателем? По-моему, нет. Может быть цель: научиться писать хорошо, чтобы суметь рассказать обо всем, что зидел и знаешь. Если человек не знает жизни, как он может написать роман или повесть? Даже рассказ?

Давно мы позавтракали, и Артем ушел с Топси в кино, а я все думал о своей судьбе. По радио передавали оперу Чайковского «Евгений Онегин».

Позор! Тоска!..

О жалкий жребий мой!..

*

Весна в Москве уже настоящая. Ходим без пальто. А когда сидишь на лекциях, солнце так припекает сквозь стекло, что кажется, будто на улице жара. Но до жары еще далеко. Вчера ходил с Таей на Москву-реку смотреть ледоход. Мы прошли через Красную площадь и вышли на мост. Лед уже шел — небольшие потемневшие льдины. Они проплывали неторопливо и важно. Больших льдин не было видно: должно быть, их разбили толом где-то еще за городом. Я смотрел, как плывет лед, и какая-то тревога появилась в душе. Потянуло опять в дорогу, как тогда, зимой. Я представил себе, что еду в поезде, стою у окна вагона и ветер бьет в лицо... Тая говорила что-то о левом искусстве, о том, что Третьяковка устарела с тех пор, как изобрели цветное фото. Я ничего не отвечал ей. Голова кружилась от плывущего льда, от шальных мыслей... Эх, бросить бы все и уехать! Ростислав сказал, что выходят в тайгу ранней весной. Вот она, ранняя весна! Ждет ли меня Ростислав? Наверно, уже не ждет. Он еще тогда решил, что я просто трепач...

Тая заметила, что я думаю о другом, и наконец замолчала. Потом сказала:

«Ть! что-то грустный. Хочешь «оптимина»?»

«Оптимин» — это шуточное лекарство. Витамин «оптимин». Это наши ребята придумали, будто есть такой — «оптимин». Примешь его в минуту хандры и становишься оптимистом. Тая протянула мне конфету «Чио Чио Сан». Она сказала, что в ней содержится много «оптимина». Конфету я съел—она совсем раскисла у Таи в кармане,— но на душе спокойней не стало. Я посмотрел на Таю и вспомнил почему-то о ее брате, который погиб на фронте. Я смотрел на нее с таким чувством, как будто с ней прощаюсь. На ней был клетчатый серый жакет, тот самый, в котором она была, когда я ее впервые увидел. Черные круглые глаза, носик «уточкой»... Странно, что она мне казалась такой умной вначале. Я даже робел перед нею. Я никогда ее не любил. Но она любила меня, а это тоже, оказывается, роднит людей.

«Бывают дни, как сегодня,— сказал я.— Так хочется бросить все к черту и уехать куда-нибудь в тайгу.., С тобой не бывает такое?»

«Нет! — Тая посмотрела на меня.— Ты серьезно? Не ожидала от тебя. Ну, подумаешь, рассказ не удался! Это бывает со всяким. А ты... Эх ты! Отступаешь?»

Когда она сказала «отступаешь», я вспомнил Аришу, и разговор с ней вечером возле их старенького дома, и ее слова о том, что я кончу, как Наполеон, и мое «Никогда».

Нет, Ариша! Я не отступаю, нет. Я хочу перейти в наступление!..

Свежий ветер дул с реки. Тая замерзла. Она сунула мне в карман свою покрасневшую от холода, плоскую, как деревяшка, руку, и мы, медленно прогуливаясь, пошли назад. Все было залито солнцем, глаза слепил блеск витрин и окон. Но на теневой стороне улицы было еще прохладно, и мы перешли на солнечную. Внезапно мы очутились на Петровке, рядом с кафе, где работает Леля.

«А что, если?..» — подумал я.

А Тая предложила:

«Не зайти ли нам куда-нибудь в кафе погреться? У меня есть деньги».

Вечно она всюду сует свои деньги!

«Деньги у меня тоже есть,— сказал я. У меня и в самом деле были деньги: прислала мать.— Ну, что ж. Зайдем, пожалуй, сюда...»

С этими словами я направился к знакомому кафе. Оно еще не перебралось под летний тент, и после солнечной улицы здесь показалось мрачновато, несмотря на картины и ковры. Я окинул зал взглядом. Он был почти пуст. Но вот я увидел Лелю — она несла поднос к одному из столиков, за которым сидел седой полный мужчина, и шла такой знакомой мне твердой и в то же время легкой походкой.

Внутри у меня все сжалось — так бывает, когда бросаешься в ледяную воду. Мы сели за один из соседних столиков. Я рассчитал, что его должна обслуживать Леля. И оказался прав. Леля поставила поднос, обернулась и увидела меня.

Я ждал, что она улыбнется или хотя бы кивнет мне. Но лицо ее стало каменным. Она поставила перед седым мужчиной тарелку и графинчик с вином. Она не спешила подойти к нашему столику. Тая рассматривала картины с изображением фруктов. На одной были дыни. Тая вспомнила, как я тащил дыни с вокзала, и стала смеяться... Я слушал ее и думал: «Интересно, что обо мне думает сейчас Леля? Наверно, думает: «Вот наглец!» Или что-нибудь в таком духе».

Тем временем Леля управилась с посетителем и подошла к нам. Протянула Тае карточку и открыла книжечку для записи заказов. На меня она даже не смотрела.

«Дайте нам что-нибудь горяченькое,— сказала Тая.— Сосиски возьмем?» — спросила она, обращаясь ко мне.

«Как хочешь»,— сказал я. Мне было неловко. «Зачем я сюда пришел с Таей? — думал я.— Что я хотел этим доказать? Отомстить Леле за поцелуи, которые принял слишком всерьез? Или показать, что не забыл Аришиного письма про Петю?»

«Чай? Кофе?» — спросила Леля, обращаясь к одной Тае.

«Мне чай,— сказала Тая.— А тебе, Витя?»

«Мне все равно»,— сказал я, мечтая лишь о том, чтобы Леля ушла. Но она не спешила уходить.

«С лимоном? Без?..»

Я заметил, что она рассматривает Таю. Рассматривает придирчиво, как только женщины умеют рассматривать друг друга.

«С лимоном, пожалуйста...»

Официантка и посетитель. «Гость», как говорят здесь. Взаимная вежливость. А все вместе — хамство. Пока Леля ходила за нашим заказом, я думал: «А что, если сейчас спросить ее: «Как живешь? Нет ли писем от Ариши?..» Но Леля взяла другой тон, и что-то мешало мне нарушить эту игру. Она вернулась довольно быстро. Мы принялись за еду.

«Молодец официантка! — сказала Тая, помешивая чай.— Надо будет оставить ей лишний рубль».

Меня словно обожгло.

«Не вздумай! И вообще... Я буду платить сам».

«Ну, и прибавь, не забудь. Подумаешь, борьба с пережитками! Красивая девушка, ей нарядиться хочется. Думаешь, ей хватает зарплаты? Не умеешь, так я это сделаю».

«Попробуй только! — сказал я.— Если ты это сделаешь,— всё!»

Тая посмотрела на меня и смирилась под моим взглядом. А я чувствовал, что ненавижу ее в эту минуту.

«Принципиальность — сестра глупости»,— заметила Тая.

«Не всем быть умными»,— сказал я.

В одно мгновение я припомнил все, что разделяло нас. Да, мы были разные люди. Я любил Третьяковку, я мечтал о таежных дорогах. У нее же был полированный стол, скользкий полированный стол, которого у меня никогда не будет. Вы слышите, Виктор Павлович Усольцев? Не будет!

Мы выпили чай, и я расплатился. С точностью до копейки. Когда я отдавал деньги, наши с Лелей глаза встретились, и я прочел в них спокойное презрение. Как мне хотелось спросить об Арише!

Солнце спряталось за тучу, и от этого улица изменилась. Исчезла та праздничность, которая была! с утра. Мы шли молча.

«Поедем к нам»,— неуверенно сказала Тая.

Я отказался. Чем дальше мы уходили от кафе, тем сильней я чувствовал, что должен сегодня туда вернуться. Что-то подсказывало мне, что именно сегодня,— потом будет поздно. Невольно я ускорил шаги.

«Куда ты летишь?» — спросила Тая.

«Вспомнил об одном деле,— ответил я.— Провожу тебя и поеду...»

«Можешь не провожать».

Все же я проводил ее до троллейбуса. Первый был полон. Мы решили подождать второго. Когда он подходил, Тая спросила:

«Витя, ты на меня не сердишься?»

«Не сержусь, не сержусь...»

Я боялся, что она пропустит и этот троллейбус. Сквозь стекла окон я видел, как Тая протискивалась внутрь, расталкивая всех локтями, быстро поворачивая голову в обе стороны. Нет, я на нее не сердился.

Оставшись один на людной улице, я подошел к лотку, где продавались папиросы, купил пачку «Прибоя» и, перейдя улицу, сел в троллейбус, идущий в противоположном направлении.

За это время народу в кафе прибавилось: был обеденный час. Но столик, за которым сидели .мы с Таей, бь!л еще свободен. Я сел за него. Вспомнил, что денег в кармане осталось только разве на стакан чаю. Леля уже не ходила, а летала. Недаром все завсегдатаи старались попасть за столики, которые она обслуживала.

«Леля»,— позвал я, когда она пролетала мимо с полным подносом.

Она не ответила. Я не знал: не слыхала она меня или не хотела слышать. Как быть, если она вообще не подойдет? Глупые мысли полезли мне в голову. «Можно выззать заведующего,— думал я,— и пожаловаться, что официантка не хочет меня обслуживать». Одну глупость я уже сделал сегодня: привел сюда Таю. Почему бы не сделать вторую?

Тем временем Леля освободилась и подошла к моему столику.

«Не наелся?» — спросила она насмешливо.

«Ты знаешь, зачем я пришел?» — сказал я.

«Догадываюсь. Хочешь узнать, как мне понравилась твоя девушка...»

«Ты сама виновата, что взяла такой тон...»

. «Так она ничего. Студентка, сразу видно. Наверно, с тобой учится?»

Леля говорила свое и совсем не слушала того, что я говорил ей. Она раскрыла книжечку, делая вид, что принимает заказ.

«Леля,— сказал я отчаянно.— Перестань... Это все глупости, ерунда! Я вернулся узнать...»

«Чего тебе принести? — перебила она.— Чаю?

Только и всего?»

Она принесла мне чаю и сказала:

«Вот что. Разговаривать мне с тобой сейчас некогда. Хочешь—жди, пока посвободней станет».

Я стал ждать, медленно отхлебывая чай. Меня мучило нетерпение. Как назло, никто не спешил уходить. Может быть, еще и потому, что на улице полил дождь.

За соседним столиком сидели две довольно молодые женщины. У одной из них на отвороте жакета был прикреплен университетский значок.

Леля подолгу задерживалась возле их столика. Они называли ее по имени. Должно быть, часто бывают здесь. Я прислушался к их разговору. В зале было довольно шумно. Но и Леля говорила громко. Леля сказала, что скоро не будет тут работать. Женщины заахали и стали расспрашивать: почему да отчего. Леля сказала, что, возможно, уедет в Сибирь. В зале немного стих шум, и я услышал ее слова;

«Верите, один раз увидел меня на вокзале, когда я сестру провожала, и влюбился. Письма шлет, просит приехать...»

«Кто он по специальности?» — спросила та, что с университетским значком.

«Комбайнер,— ответила Леля. И добавила: — Герой Труда...»

!!!!!!

Вечером я проводил Лелю домой. Я нес ее сумку. Леля почти не разговаривала со мной — «да», «нет»...

«Значит, уезжаешь?» — спросил я.

Она ответила, что еще не решила точно, но возможно, что и уедет.

«А ты всё, значит, остался? — спросила она.— Правильно сделал, что меня послушался. Перейдешь на второй курс, потом на третий. Станешь писателем, знаменитым на всю страну. Женишься на этой, с которой в кафе был... Хорошая девушка. И как раз тебе пара. Студентка. Не то что Аришка. Дурочка она, романтична. Полюбила тебя на свою глупую голову. Артистка! И зачем я вас познакомила? Не зря поговорка есть: «Не по себе дерево не засекай!..»

Я совсем обалдел от счастья и даже не подумал возражать на ту чепуху, что она порола׳. Когда мы прощались, я чуть на радостях не ушел с ее сумкой, которую нес до самого дома.

Идет лекция — спецкурс по Горькому. Ведет Рыб-чевский. Мы с Кукиным конспектируем по очереди. Артем был тогда прав: в ответ на жалобу Кукина ему предложили переэкзаменовку. Он отказался. И теперь дрожит, что Рыбчевский его засыпет на весенней сессии. Этот час пишет он. За Рыбчев-ским угнаться трудно: быстро говорит и все подряд интересное. У меня устала рука — я писал тот час. Сейчас запишу только слова, которые мне очень понравились: «Ужасно хочется жить как-то иначе, ярче, скорей, главное — скорей!»

Скоро майские праздники, а потом весенняя сессия. Но пока о ней мало заботимся. Готовим новый капустник. Там есть чему посмеяться. Одна сценка называется «Рассеянный». Студент получил двойку и, позабыв об этом печальном факте׳, явился в бухгалтерию: