ПОЭТОМ МОЖЕШЬ ТЫ НЕ БЫТЬ...

Глава девятая

Дневник

Идет лекция — старославянский. Юс большой и юс малый. Скука. Кто-то из ребят острит: «Так мотай себе на юс». Буду писать дневник.

Вчера было комсомольское собрание. Переизбрали комитет. В новый состав вошли из первокурсников Кукин и Юля Бодрых. Артем тоже в комитете. Собрание проходило весело. Решено проводить творческие субботы, открытые обсуждения творчества студентов. Кукин горд. Выступая на собрании, он сказал:

«Я солдатом был, и офицером был, и так далее...» «И генералом был!» — крикнул кто-то из зала.

Плохо, что деньги кончились. Написал домой. Пока не шлют. А до стипендии еще неделя. Одолжил десятку у Артема. Есть хочется зверски. Да, кончились деньки: когда-то заказывал всего «по два»! Затягивай, студент, потуже пояс!

Артем изучает «Капитал»: «Товар—деньги—товар». А денег из дому все не шлют. Скоро стипендия, дотянем как-нибудь. Артем читал мне свои стихи. Да, это не Кукин. Мне больше всего понравилось про ласточек, которые мечутся перед дождем, складывают и раскрывают крылья, как маленькие черные зонтики. Сколько я видел ласточек, а такого не придумал. Тая говорит: «Хрестоматийные стихи!» Это здесь высшая оценка. Артем спросил:

«А ты над чам работаешь? Задумал что-нибудь новое?» Все что-то пишут, задумывают. А я еще даже и не начинал. Да и о чем писать?

Денег нет. Наскребли с Артемом на пятьдесят граммов масла. Я постеснялся идти. Артем сказал: «Эх ты!» И пошел. И принес пятьдесят граммов.

На лекции по античной литературе Кукин сказал профессору, седому, как лунь, старику, что читал Аристотеля в подлиннике, и профессора чуть не хватил удар. Оказывается, Кукин хотел сказать, что читал не только отрывки в хрестоматии, но и отдельные издания.

*

Вчера ездили всем курсом в Третьяковскую галерею—там проходила первая лекция по истории русской живописи: «Иконопись». После лекции, где смотрели только отдел старинных икон, разбрелись по музею. Мы ходили втроем: Кукин, Юля Бодрых и я. Юля тоже пришла в институт из десятого класса. Она очень маленького роста, худенькая — совсем девчонка. Когда ее выбирали в комитет, она рассказывала о себе:

«Я была редактором школьной стенгазеты, старостой класса в шестом «а» и в седьмом «а». В комсомол меня не принимали из-за двойки по алгебре, но потом мне взяли учителя...»

Все тогда смеялись, а Кукин презрительно кривился. Теперь же, когда Юля стала водить нас из зала в зал и все объясняла, Кукин проникся к ней уважением. Мне больше всего понравилась картина Крамского «Неизвестная». Юля прочитала стихи Блока «Незнакомка»:

Дыша духами и туманами. Она садится у окна.

Надо почитать Блока. В школе мы проходили только «Скифы» и «Двенадцать».

*

В воскресенье ездили экскурсией по каналу Москва— Волга. На троллейбусах до Химкинского речного порта. Долго «шлюзовались» в шестом шлюзе. Дым, грохот машин, скука. Дежурная девушка с винтовкой. Погода пасмурная, хмурая. Причалили в Березовой роще. Гуляли вчетвером: Артем с Топси и мы с Таей. Пахло сыростью, грибами, хвоей. Артем нашел белый гриб. Потом они с Топси ушли вперед, а мы остались с Таей. Почему-то в последнее время мне с ней как-то неловко. Она все обижается. Но сейчас она не обижалась, попросила, чтобы я нарвал ей желтых кленовых листьев. Ствол был мокрый, скользкий. Кое-как я все же забрался на дерево и наломал ей веток. Тая была очень довольна. Когда мы возвращались к пароходу, она спросила:

«Виктор, ты дружишь с девушкой?»

Я вспомнил, что похожий вопрос задала мне когда-то Леля. Тогда я соврал ей для солидности. Но сейчас мне врать не хотелось, и я сказал:

«Нет, не дружу...»

Но этот вопрос напомнил мне Лелю, и настроение немного испортилось. О Леле я стараюсь не думать. Просто обидно, что она смотрела на все так легко. Я считал ее другом... Домой возвращались весело. Пели песни. Когда пели про Стеньку Разина, Артем поднял Топси на руки и сделал вид, что хочет бросить ее в «набежавшую волну». Оказывается, , он сильный. Я подумал: а мог бы я поднять... Аришу? Сам не знаю, почему я вспомнил о ней. Наверно, такая же, как ее сестрица.

Кроме нас, студентов, на пароходе была и посторонняя публика. Вокруг целовались, танцевали, слушали лекцию о строительстве канала. У лектора ужасная привычка гмыкать: «Этот канал — гм! — построен в четыре с половиной года...»

Кто-то из ребят сказал: «Посмотришь на воду — Левитан, посмотришь на пассажиров:—Чехов...» ;

Когда совсем стемнело, хорошо было на корме. Я сидел на поручнях и пел какие-то приходящие в голову песни. Наконец-то я был один. Бакены подмигивали красными огнями, зелеными светились мосты, золотились огни по берегу. Работали винты,-взлохмачивая воду за бортом. Я думал о своей судьбе. Что ждет меня впереди? Ну, вот я добился своего. Я студент, живу в Москве. Но какое-то беспокойство не дает мне радоваться всему от души. Надо писать рассказы. Но о чем? Вечерами все сидят в читальном зале: Артем, Топси, даже Кукин. А я? Тая сказала как-то: «Это хорошо, что тебя похвалили на семинаре. Но не зазнавайся. У нас так бывает: один раз похвалят, а в другой — так стукнут, что искры из глаз». Ну, что ж, Кукина стукнули, он не умер. Не умру и я. Главное: о чем писать? Где найти тему? Из головы придумывать я не умею.

Мимо проплыл маленький буксир. Он тащил плоты. На одном сидел человек. Я подумал, что вот так, наверно, можно стать поэтом: много времени для размышления.

Ура! Прислали деньги из дому. А завтра стипендия. Кутнем!

*

Беседовали с Артемом, У него богатая биография. Он работал навалоотбойщиком в шахте, учился в вечерней школе, работал воспитателем молодежи в ремесленном училище, киномехаником на селе. Он не Кукин, не хвастается своим знанием жизни. А повидал побольше Кукина. Потом он читал мне стихи. Одно было о девушке. Я спросил: «Это про Топси?» Артем нахмурился. «Стихи есть стихи».

Я понял, что не надо задавать глупых вопросов.

Приехали новые ребята — студенты из демократических республик. У нас в комнате поселился болгарин Гоша Христов. Изучаем болгарский язык. Цыплята— пиленцы, кукушка — куковица, хвост — опашка... «Давайте сделаем хорошо»,— говорит Гоша, когда хочет прибрать в комнате. «Я не хочу играть в физкультуру!» Это значит, что он не хочет заниматься физкультурой. Вчера объяснял Кукину: «Ну, петел... Неужели не понятно? Муж курицы...»

*

Был семинар Усольцева. Читал Кобрин. У него рассказ о том, как один инженер не ушел с завода, хотя у него была температура сорок. Ребята хвалили и ругали. Усольцев сказал, что в рассказе есть здоровое зерно, но в целом он пока не получился.

Топси сочинила стих и пустила его по рядам:

А у Кобрина, у Вовы, Что ни думай, все равно. Но в рассказе про больного Есть здоровое зерно.

Кобрин обещал, что рассказ переделает заново.

*

Говорят, что с той недели мы будем изучать китайскую литературу.

Был с Таей в Большом театре. У нее оказался лишний билет. Смотрели оперу «Кармен». До сих пор звучит в ушах прекрасная музыка.

Меня не любишь ты, ну, что ж, Зато тебя люблю я.

Так берегись (хор: так берегись!). Так берегись любви моей...

Красный бархат и позолота, канделябры, мраморные лестницы, огромные зеркала, в зеркалах — мы.

Когда на сцену выбежали тореадоры в плащах, с алыми полотнищами и зазвучала знаменитая ария «Тореадор, смелее... там ждет тебя любовь,,.», я почувствовал, что Тая смотрит на меня. Я думал, что она хочет что-то сказать, и повернулся к ней, но она покраснела и стала смотреть на сцену. В антракте я купил мороженое. Мы не стали ходить по фойе, остались в зрительном зале. Тая спросила: «Я похожа на испанку?» Я ответил, что не очень. Я был захвачен оперой. «Странно, — сказал я Тае. — Столько людей собралось сейчас в этом зале, вместе волнуются, наслаждаются музыкой, а кончится опера— разойдутся и никогда больше не соберутся вместе».

Тае мои рассуждения показались смешными.

«Дикарь ты все-таки,— сказала она и добавила: — Но это мне и нравится в тебе. Ты не такой, как другие».

В эту минуту стал медленно гаснуть свет перед началом последнего действия. Я осмелел и взял Таю за руку. Так мы сидели до конца. Потом я проводил ее до дому. До чего он все же огромный, этот высотный дом! Дул холодный осенний ветер. Мы постояли под высокой аркой. Тая напевала из оперы: «Тореадор, смелее...», «Испанок жгучие глаза шлют восторг и привет...» Может быть, она ждала, что я поцелую ее. Но я еще помнил о Леле и не мог поцеловать Таю. Ветер кружил какие-то ветки, обрывки бумаги. Вдруг Тая сказала:

«Дикарь ты, дикарь...» Она встала на цыпочки и, притянув меня за шею, поцеловала в губы, после чего бросилась бежать без оглядки.

Вот тебе раз!

Я возвращался улицей, где жила Леля. Верней, бывшей улицей. Там все сметено, разрушено. От их домишка не осталось и следа. Только старые тополя еще стоят, как вехи бывших улиц. Наварно, их, то есть тополя, будут пересаживать.

Ночью, после театра, мне приснился сон, будто я в театре, но не с Таей, а с Аришей. Я ей говорю:

«Ты же уверяла, что не ходишь с кем попало».

А она смотрит мне прямо в глаза и ничего не отвечает. Потом как будто я в раздевалке протягиваю номерок, и мне выдают мой плащ и Аришино пальто, но Ариши нет рядом, и ее пальто вешают обратно. Приснится же такая чепуха!

*

Артем говорит: «Лучше быть дураком, как все, чем умным, как никто». Это он вычитал у Анатоля Франса. Кукин прочитал ответы Маркса на анкету дочерей и теперь шпарит оттуда. Вчера варил суп и говорил девочкам: «Ничто человеческое мне не чуждо!» Так и пробавляемся понемногу чужим умом.