ПОЭТОМ МОЖЕШЬ ТЫ НЕ БЫТЬ...

Глава пятнадцатая

Он был огромного роста, этот бородач с молодыми карими глазами. Виктор увидел его впервые, придя в подшефную квартиру к своим избирателям незадолго до выборов. До сих пор здесь он встречал лишь двух тихих пожилых женщин.

Бородач был похож на Миклухо-Маклая. Он с высоты своего роста глянул на вошедших Виктора и Кукина и сказал:

— Входите, ребята. По какому вопросу? Агитаторы? Отлично. Нет, в списки меня зключать не надо. Ко дню выборов я должен вернуться к себе. Такие ребята, дела...

Он усадил их на диван и обратился к одной из женщин:

— Согрей-ка нам, мама, чайку. Студенты? — спросил он.— Из какого же института? Будущие инженеры?

— Точно,— сказал Кукин.— Инженеры человеческих душ.

— Писатели, значит? Отлично. Давно не беседовал с писателями, да, признаться, и не знаю, о чем с ними беседовать. О книгах, наверно. Что новенького вышло?

Кукин наззал несколько книг.

— Не читал,— сказал бородач.— Не слыхал даже. Темнота, братцы. Беспросветная темнота! Ну, а в Москве что нового? Пять лет не был. Сегодня прилетел, ничего еще не видел, не знаю. Рассказывайте!..

Кукин стал рассказызать о строительстве в Юго-Западном районе, о панорамном кино, о стадионе в Лужниках. Виктор молча рассматризал незнакомца, стараясь угадать, сколько бородачу лет.

Комната, довольно большая, стала казаться тесной с его появлением. Видно было, что он вырос из нее, как вырастает ребенок из детской одежды. Стул, на который он сел, затрещал под ним, пол скрипел под его шагами. Мать и тетка смотрели на него, запрокинув головы.

Подали чай с баранками и клубничным вареньем.

— Ты бы, Славик, все-таки сбрил бороду,— сказала его мать, влюбленно глядя на сына.— Видеть тебя не могу!.. Ну, скажите, товарищ агитатор,— обратилась она к Виктору,— сколько Славику можно дать лет?

Виктор еще раз внимательно взглянул на бородача. Тот подмигнул ему.

— Тридцать пять,— сказал Виктор.

— Мало,— пробасил бородач.— Прибрось еще.

— Сорок,— сказал Кукин.

Мать бородача с укоризной покачала головой,

— А ты и рад? — спросила она.— Чему ты рад?

— Я рад,— сказал бородач.— Я рад, что завтра в управлении со мной не будут говорить, как с мальчишкой... Так вот, товарищи агитаторы, перед вами отсталая личность, прибывшая из недр Сибири. Забыл представиться: Ростислав. В детстве имел два имени: Ростик и Слава. Насчет славы пока дело обстоит неважно, а ростик — действительно ничего.

— Вы от Томска не очень далеко? — спросил Виктор.

— Вообще-то поблизости. Правда, у нас расстояния иначе меряются. А что, родня у вас там?

— Да нет. Так просто,— смутился Виктор.— Расскажите немного о себе, о своей работе,— попросил он.

— Что о ней рассказывать,— отмахнулся Ростислав,— ищем один камушек, вот и все.

— Какой камушек? — спросил Кукин.

— А уж этого я вам, ребята, не могу сказать.

Он двумя пальцами нырнул в сахарницу и извлек кусок сахару. Виктор заметил, что пальцы у него были очень длинные, гибкие, хорошо развитые.

— Славик, щипчики,— простонала мать.

— Виноват, одичал,— засмеялся Ростислав.— Ребята, — сказал он, — вы что-то приуныли. А еще агитаторы! Кто кого агитирует: вы меня или я вас? Ну-ка, расскажите, о чем вы пишете. Критику, небось?

— Стихи,— сказал Кукин.— Я стихи, а он прозу. Рассказы, в общем.

— Стихи я люблю,— сказал Ростислав, с интересом поглядев на Кукина.— Мы ведь, геологи, в душе все немного поэты. Ну-ка, мать, передай мне гитару...— попросил он.

В его руках гитара казалась игрушечной. Ростислав стал настраивать ее. Подкручивая колки на грифе, он объяснил:

— Сейчас я вам нашу шуточную сыграю. Про парня одного нашего. Сами сочинили, так что не обессудьте.

И он запел, негромко, подыгрывая себе на гитаре:

Голос у Ростислава хрипловатый, но приятный. Он пел, и с каждым куплетом перед Виктором все ясней вырисовывался этот злосчастный Пилипенко.

Виктор слушал песню, и ему казалось, что с Ростиславом они давно друзья и этот чудак Пилипенко знаком ему тоже.

Виктор смотрел на Ростислава почти с завистью. «Ищем камушек»... Как коротко и скромно сказал он о своей работе! А ведь, по всему судя, работа у него очень ответственная, секретная. Счастлизый, вернется скоро к своим, захочет — в Томск завернет по пути, захочет — и увидит Аришу!

«Эх, не вышло из меня геолога!» — с завистью подумал он вдруг.

— А теперь вы почитайте, — отложив гитару, обратился Ростислав к Кукину.— Такое что-нибудь, знаете... Чтоб до сердца.

Кукин устремил взор к потолку. Виктор с беспокойством ждал, что он станет читать. Неужели те самые, про завод: «Даешь!» — сказала молодежь». Но Кукин откашлялся и начал что-то совсем новое. Виктор этих стихов не знал. В них говорилось о том, как ждали на целине !молодежь во время уборочной. Стихи были красивые, звучные.

Виктору понравились четыре строчки:

Ростислав слушал задумчиво. Достал папиросу и прикурил от зажигалки.

— Ездили, ребята, на уборочную? — спросил он, когда Кукин кончил, и протянул Олегу пачку «Беломора».

— Да нет. Так, вообще написал, — ответил Кукин, беря две папиросы, на себя и на Виктора.— Сейчас все на эту тему пишут. Дай, думаю, и я попробую. Гляжу, вышло. Хочу в «Комсомольскую правду» отнести.

— Не представляю, как это можно,— сказал Ростислав.— Не быть в Китае — и писать о Китае. Вот я отчет привез. Отчет небольшой, а за каждую строчку приходилось сквозь тайгу продираться, гнус кормить. По-вашему, выходит, незачем было нам по тайге шататься. Сидели бы дома да сочиняли. Так?

— Что вы равняете отчет и творчество! — грубовато перебил Кукин.

— Не знаю, может, я и не прав,— глядя на Виктора и обращаясь уже только к нему, продолжал Ростислав.— Но, по-моему, что-то общее есть. Творчество— тоже отчет. Писатель отчитывается в том, что видел, рассказывает о том, что передумал, понял...

Виктор ждал, что скажет Кукин. И Кукин сказал деревянным голосом, стряхивая пепел с папиросы в блюдце:

— Не обязательно вариться в супе, чтобы знать, что в это время чувствует курица...

Ого! Это было что-то новое.

— А вот есть стихи,— сказал Ростислав, снова оживляясь.

Он произнес эти строки с гордостью и, торжествуя, спросил:

— Может у вас так кто-нибудь?

Виктор вспомнил Артема и обиделся за него.

— Почему же... У нас есть хорошие поэты,— сказал он.— А мы еще первокурсники,— как бы оправдываясь, пояснил он.— Так что по нас не судите.

— А у вас тоже стихи? — спросил Ростислав у Виктора, забыв, что уже спрашивал об этом.

— Рассказы у него,— сказал Кукин и великодушно добавил: — Его все хвалят. В общем, надежда нашей литературы.

Виктор вспыхнул:

— Да брось ты...— Он посмотрел на Ростислава в упор и сказал: — Неудавшийся геолог, вот и все.

Слушал я вашу песню и так вдруг вам позавидовал Я еще мальчишкой мечтал — жизнь кочевая, трудная. Походы, костры, берданка за плечами, накомарник на лице.,.

— В чем же дело? — спросил Ростислав.— Поехали со мной! Нам коллектор нужен. Оформлю в два счета.— И видя на лице Виктора замешательство, засмеялся: — Ну, ну... Не теряйся, парень. Я ведь понимаю, разговорчики это все у вас, романтика. Сочинять о ней вы все мастера. Как там у вас,— повернулся он к Кукину: — «За кормою целина»? Так, что ли? Какая же это целина, если комбайн по ней прошел? Это, брат, уже жнивье!

Когда Кукин и Виктор вышли на улицу, было уже совсем темно. Шел мелкий сухой снег. Казалось, что под фонарями снежинки вьются особенно густо.

Кукин поднял воротник пальто, спрятал руки в карманы.

— Ничего, попили чайку нашармачка,— сказал он.— Конечно, мог бы он нам ради знакомства и по сто грамм выставить, да хлюпик, видать. Бороду отрастил до пупа... Пижон. Откровенно говоря, не понравился мне этот тип. Трепач, по-моему.

— А я так понимаю,— сказал Виктор.— Человек из глуши приехал, по людям истосковался. Попались ему мы — они нам рад.

С полквартала шли молча. Снежинки залетали Виктору за ворот, щекотали шею.

Но он не чувствовал холода. Веселые, сумбурные мысли вились в голове. Вились буйно, беспокойно, как снежинки под фонарями.

А что, если бросить все и уехать с этим Ростиком или Славиком, как его там! Бродить по тайге, знать, что Ариша рядом. И однажды прийти к ней — с бородой, за плечами берданка. «Здравствуй, Ариша! Не о таких ли героях читала ты?..»

Говорят: «В шторм всякий порт хорош». Глупая поговорка! Не зря же корабли пробиваются сквозь мглу и рев океана к огню своего маяка.

Хорошо бы встретить большого и сильного человека, который бы научил, как жить. Но нет, этому каждый учится сам.

Виктор живо представил себе, как он идет тайгой, утопая в снегу, раздвигая мохнатые ветви. Заплечный мешок оттягивает плечи, щеки горят от мороза.

Может быть, это и есть счастье?..

Его мысли прервал Кукин:

— Подумаешь, знаток поэзии! Начитался Есенина и уже рассуждать берется. И место как раз неудачное привел: «Проскакал на розовом коне»... Разве кони розовые бывают?..