ПОЭТОМ МОЖЕШЬ ТЫ НЕ БЫТЬ...

Глава двадцать третья

Городская весна коротка: с первого жаркого дня повеет пылью, запахом бензина. Только эти несколько дней первого тепла, собственно, и можно считать весной.

Воздух чист, насколько может он быть чист в городе с многомиллионным населением. На улицах продают фиалки и ландыши, привезенные из Крыма. В незапыленном воздухе четко встают очертания зданий. Голубизна неба почти призрачна. В такие дни замечаешь, как много в городе красивых женщин. Может быть, яркие весенние одежды делают их более заметными. Они похожи на бабочек, сбросивших тяжесть зимнего кокона. Впрочем, женщины для Усольцева были лишь частью пейзажа, лишь праздничным украшением весенней улицы.

В этот день Виктор Павлович впервые вышел из дому в демисезонном пальто и с чувством приятной

легкости в плечах направился к институту, где ему предстоял отчет на творческой кафедре.

Встав в семь часов утра, он успел ужа написать несколько страниц своих воспоминаний и поэтому был настроен отлично. Воспоминания возвращали его к дням молодости, и сейчас, захлопнув папку и очутившись на улице, он все еще чувствовал себя молодым, исполненным сил человеком.

Он шел, обдумывая свой отчет, не спеша двигаясь в пестрой толпе опьяненных солнцем людей, привычно останавливаясь на перекрестках в ожидании зеленого света. Ходьба не затрудняла, а лишь помогала ему сосредоточиться. Почти со всеми было ясно—Кобрин, Бодрых, Тамара, или Топси, как все ее называют...

Усольцева беспокоил Назаров. По всей вероятности, главный разговор пойдет о нем. Назаров... Что делать с ним? Ничего нового он на творческую кафедру за весь год не представил. Наконец написал рассказ. Обсуждение на семинаре должно было состояться через несколько дней. И вдруг Усольцев узнал, что Назаров рассказ порвал.

«По всей вероятности, он и стоил того,— думал Усольцев,-—но все же не надо было рвать его. В конце концов рассказ этот мог служить просто документом, свидетельством того, что человек работал. Теперь предстояло голословно доказывать это в своем отчете».

Усольцев знал одно: Назаров талантлив. К литературе ли этот талант или к чему-то другому, сказать пока трудно. Назаров и сам ищет, мечется, рвется куда-то. Вдруг попрощался с Усольцевым и, как ни в чем не бывало, пришел на следующий семинар...

Резкий трубный крик «Скорой помощи» вывел Усольцеза из раздумий. Белая легковая машина с красным крестиком промчалась мимо, обдав пешеходов мгнозенной тревогой, и скрылась в конце улицы. Странно было представить, что в этот солнечный весенний день, когда так легко дышалось, кому-то плохо, может быть, трудно дышать...

Усольцев не сразу вернулся к прерванным мыслям. Он вспомнил о письме Горького к нему, старом письме, сыгравшем такую роль в его жизни. «Вы талантливы безусловно...» Долгие годы он думал, что Горький ошибся. Теперь он верил, Горький был проз. Эта вера помогала ему работать над воспоминаниями.

Усольцев прошел под высокой аркой и вскоре очутился на Пушкинской площади.

Над площадью темнел вознесенный на пьедестал силуэт. Он был все тот же, что и под дождями осени и в зимней метели, в своей уже неизменной позе. Только осенью плащ был черен и влажно блестел от дождя, а зимой белый снег усыпал воротник и упрямые, крутые кольца его волос. Сегодня, в день весны, окруженный призрачной синевой, он был все тот же, и, как всегда, его нельзя было не заметить. Нельзя было привыкнуть к нему, как привыкают к предметам.

Пушкин!

Он с номи всю жизнь. От перзой услышанной в детстве сказки — «О золотой рыбке», от первых выученных строк — «Шалун уж отморозил пальчик, ему и больно, и смешно...» — до усталого, омраченного

горечью: «Пора, мой друг! Пора! Покоя сердце просит...»

Щурясь от солнца, Усольцев с минуту смотрел на него. У пьедестала стояла большая корзина с гиацинтами, должно быть, от иностранной делегации. Сбоку, на красновотом мраморе, лежал свежий букетик ландышей. Так всегда.

«И так будет вечно»,— подумал Усольцев.

В институте были распахнуты окна. В коридорах толклась молодежь. То и дело приходилось отвечать на приветствия.

В темном, узком коридоре было, как в трубе, в конце которой светлеет выход — окно.

Усольцев шел по коридору, со свету не сразу различая лица.

Завуча он узнал скорее по голосу.

— Виктор Павлович...

Усольцев остановился, поджидая. Глеб Романович подошел, протянул ему руку.

— Вы на заседание? — спросил он.— Пойдемте. Да, да, я тоже туда иду. Я хотел вам сообщить... Впрочем, возможно, для вас это не новость. Назаров-то, студент из вашего семинара, уехал...

— Как уехал? Когда? — Усольцев остановился.— Совсем?

— Да, видимо, совсем. Как будто в Сибирь, к геологам. Как говорится, скатертью дорога! Я сразу определил — случайный был человек.

Усольцев стоял, словно сбитый с толку. Так вот оно что! Уехал! И не простился. Нет, простился. Наверно, он прав: дважды не прощаются...

Заседание началось, а Усольцев все никак не мог прийти в себя.

Мысли, обгоняя одна другую, теснились в голове. Вспомнился первый семинар в институте, когда Виктор в ответ на просьбу рассказать о себе начал: «Я родился...» — и замолчал, упрямо потупясь, понимая, что больше сказать о себе нечего.

«Что ж, юноша хочет иметь собственную историю»,— подумал Усольцев словами Гейне.

«Случайный человек»,— сказал завуч.

«Нет, не случайный человек был Назаров!—Усольцев чувствовал, что взволнован.— Как знать!—думал он.— Возможно, мы еще встретимся. В жизни или на страницах журнала...»

—- Слово для отчета предоставляется товарищу Усольцеву,— сказал заведующий творческой кафедрой.— Начинайте, Виктор Павлович...