ПОЭТОМ МОЖЕШЬ ТЫ НЕ БЫТЬ...

Глава десятая

О доме, куда перебралась семья Лели с Малой П Дорогомиловской, все было новое: стены, ок-на, двери, краны, замки. Странно выглядели среди всего нового старые, облезлые стулья, колченогий стол, косой отсыревший шкаф. В старом доме всегда было полутемно, и вещи казались еще неплохими, а шкаф с резьбой на дверце—даже красивым. Но здесь все выглядело жалко и бедно.

— Выкинуть бы надо это все,— сказала Ариша,— и купить новое.

Мать рассердилась. Легко сказать — выкинуть.

— Наживи сначала свое-то, а потом и выкидывай! — сказала она.

Мать сердилась еще больше потому, что сама видела: никуда не годится старье такое. И все-таки жаль было сознаваться в этом даже себе самой.

Ведь это были не просто вещи: среди них прошла жизнь. Взять хоть шкаф с резной дверцей. Федор тогда премиальные на заводе получил, и они купили его по случаю. Девчонок еще и на свете-то не было. Как он шкафу радовался! С мебелью в те годы худо приходилось. Федор с приятелем несли шкаф на ремнях, а прохожие все хвалили, спрашивали, где взяли да почем...

Арише вспоминать еще почти не о чем: все впереди. Что там ждет, неизвестно, и хочется поскорей узнать, что будет, заглянуть вперед, побежать навстречу своей судьбе.

Есть люди, которые с детства мечтают прожить, как все, быть «не хуже людей». Такой была мать. Такая и Леля.

Ариша с детства мечтала о судьбе особенной, не как у всех Она любила фильмы о героях, книги о необыкновенных людях.

Ариша мечтала стать актрисой. Сейчас уже трудно вспомнить, с чего это началось. Может быть, с первых спектаклей, которые они, ребятишки, устраивали во дворе на потеху взрослым. Там пускалось в ход все: материнские старые туфли с покривившимися каблуками, шаль или кусок тюля превращались в королевский наряд. Косы легко убирались в отцовскую порыжевшую кепку, и вот уже не королева, а сам Том Сойер или Гаврош оживал на плоской крыше старого погреба, служившей ребятам сценой. Ариша любила играть «в театр». В школе ее увлечение окрепло. Она стала заниматься в драматическом кружке. Руководила кружком энергичная женщина, в прошлом артистка эстрады, конферансье, Полина Сергеевна. Арише она уделяла много времени, считая, что из нее выйдет толк. Она и посоветовала Арише подать в киноинститут. Самой Полины Сергеевны уже не было в Москве в то время: она работала в Сибири, в самодеятельном театральном коллективе.

Арише она писала письма.

«Не унывай,— писала она.— Тебя не приняли в институт, но это не значит, что мы с тобой ошиблись. Я уверена: ошиблись они. Ты не должна складывать оружие. Если хочешь, приезжай пока к нам, в наш самодеятельный театр, и поработай с нами. Живется нам не легко. Мы и артисты, и рабочие сцены, и декораторы, и костюмеры. Наши портреты не печатают на афишах, нам не подают автобус к подъезду. Мы кочевники, рядовые артисты. Но когда мы приезжаем на грузовике в глухой район, куда-нибудь за двадцать километров от железной дороги, и зрители, усталые, часто прямо с работы, в телогрейках и сапогах, аплодируют нам и смеются, и мы видим, как к ним возвращается бодрость, мы еще острей, чем московские артисты — в этом я уверена,— чувствуем, что труд наш нужен людям...»

Ариша раздумывала не долго. Она написала, что согласна приехать. На днях на ее имя пришел перевод. В графе «для письма» было написано: «Сложились и высылаем деньги на дорогу. Отработаешь со временем. Ждем».

Ариша стала укладывать вещи. Их оказалось совсем немного. Напрасно летчик при переезде острил насчет «сундука с приданым».

«Тем лучше,— думала Ариша.— А то с тяжелым чемоданом в дороге намучаешься...»

Леля неодобрительно наблюдала за сборами сестры. «Артистка погорелого театра» — так она теперь называла Аришу.

— Если ты воображаешь, что я отдам тебе «салютное» платье, ты глубоко ошибаешься,— сказала она. «Салютное» платье — так называлось у них

платье, которое носили они обе по очереди, надевая в торжественных случаях.

Голубые и розовые линии скрещивались в узор, похожий на небо, перечеркнутое прожекторами в час праздничного салюта.

— Я и не воображаю,— подавив вздох, сказала Ариша.— А тебе пригодится...— Она помолчала и мстительно закончила: — Покорять разных там летчиков...

—• При чем тут летчики? — рассмеялась Леля и покачала головой.— Дурочка ты, дурочка... Влюбилась ты, что ли, в него?

Она говорила о Викторе. Когда Ариша соскочила с машины и бросилась за ним вдогонку, Леля очень удивилась. Но когда дома в тот же вечер Ариша кричала: «Тебе все равно, кто! А он к тебе как друг пришел! Понимаешь, как друг!» — Леля даже растерялась. Обижать людей внезапным невниманием было ей не внове. О Викторе она бы забыла давно, если б не Ариша, которая никак не хотела простить сестре поведения в тот вечер.

Но сколько ни говорила Ариша о Викторе, думала она о нем еще больше. Ей очень хотелось перед отъездом еще хоть раз увидеть его, сказать ему что-нибудь хорошее. Таким одиноким ушел он тогда в темную улицу!

— Леля,— сказала Ариша накануне отъезда.— Ты мне дашь сегодня вечером «салютное» платье? В последний раз!

— Бери,— согласилась Леля.— Да смотри, мороженым не закапай. С кем идешь-то?

Ариша стояла у зеркала, расплетала косы.

— Одна,— ответила Ариша.— Я иду прощаться с Москвой и хочу быть одна.

— Очень трогательно!—скептически усмехнулась Леля.— Совсем как в кино. Боюсь, что Москва не перенесет разлуки.

Леля не любила, когда Ариша начинала «чудить»— так называла Леля поступки сестры, которые были ей непонятны. А «чудила» Ариша часто. То вдруг накупит целый ворох дорогих цветов, когда в доме перед получкой худо с деньгами. То вдруг, слушая музыку по радио, расплачется неизвестно отчего. То начнет дурацкую игру «в театр»: повяжется полотенцем, наденет косынку на голову и с листиком от духовки, как с подносом, плывет по комнате, изображая официантку. И еще спросит: «Правильно я держу поднос?» И еще упрашивает: «Научи, Лельчик!»

— Поступай к нам работать, живо научишься,— скажет, бывало, Леля и не удержится, поправит:—Ты не на пальцы, дурочка, а на всю ладонь упор делай. А то руки быстро устанут.

Леле странно было иногда, что она и Ариша — родные сестры. Чем они похожи? Пожалуй, только манерой смеяться, запрокидывая голову, да еще тем, что обе они не любят, когда морковь покрошена в супе.

Бродить одной по Москве накануне отъезда — такое сумасшествие могло взбрести в голову только Арише. Не лучше ли было провести вечер в компании, позвать друзей, выпить вина? Летчик, которого так невзлюбила Ариша, предлагал собраться где-нибудь в ресторане. Расходы он брал на себя. Но Арише пришла охота почудить — и все распалось. И вот она наряжалась теперь, собираясь гулять в одиночестве по Москве.

Она надела «салютное» платье, переплела косы и удалилась из дому, гордая и непонятная даже для родной сестры.

Выдался теплый вечер, улицы и бульвары были полны народа. Пахло увядшей листвой, арбузами,

которые продавались всюду. Ариша спустилась в метро и, доехав до «Охотного ряда», вышла, свернула к кремлевской стене. Здесь было все, как всегда, как будет завтра, и через год, и через десять лет. Зубцы стен в темноте казались черными. Горели звезды на башнях. У Мавзолея толпился народ, ожидая смены караула.

Ариша прошла вдоль кремлевской стены, мимо тихих голубых елей. Только сейчас, у этих незыблемых стен, поняла она по-настоящему, что уезжает завтра. Надолго, может быть, навсегда. Ей вспомнились слова Виктора, сказанные им в тот вечер: «Я Москву брал, как крепости берут...» Он не мог понять, как она уезжает из Москвы сама, по своей воле.

Да, не известно еще, как сложится жизнь!

Но ведь у нее есть цель жизни, мечта. И сейчас она делает шаг на пути к своей цели. Главное — верить в себя. Может быть, права Полина,—• приемная комиссия в самом деле ошиблась. Ведь сказал же ей один из членов жюри, старый, заслуженный артист, когда она плакала в углу за портьерой:

— Что вы, детка! Не надо плакать. Слезы портят глаза, а они вам еще так пригодятся. Тем более, если вы все же станете со временем актрисой...

«Почему он сказал так, «станете со временем»? — думала Ариша. — Поверил в меня или просто хотел утешить?»

Надо только действовать. Пожалуй, это не те слова— «сложится жизнь»! Жизнь надо складывать своими руками.

Арише очень захотелось увидеть Виктора. Кажется, он тогда не поверил ей, что она все же уедет. «А что,— подумала она вдруг,— если зайти к нему, вызвать его из общежития? Только на минуту, чтобы попрощаться? Нет, неудобно. Ведь мы почти не знакомы...»

Так думала Ариша, а ноги неудержимо несли ее в сторону института, где учился Виктор. «Хорошо бы встретить его»,— думала она. Но чудеса бывают только в романах. Виктор навстречу не попадался. Леля говорила как-то, что общежитие их в том же дворе, где институт. А может быть, он в институте? Вон как ярко светятся окна в верхнем этаже! Слышны звуки рояля, голоса...

Ариша подошла к дверям. Здесь сидел усатый старик в очках, должно быть, сторож, и читал книгу.

— Вам кого, баришня? — спросил он, сдвигая очки на лоб.

Будь у него лицо построже, Ариша, наверно, сбежала бы. Но старик был добр. Слово «баришня» произнес он мягко, с лукавинкой, будто догадываясь о желании Ариши исчезнуть.

Она спросила, не здесь ли студент первого курса Виктор Назаров.

— Чернобровый такой,— добавила Ариша и покраснела.

— Чернобровых у нас много,— он покачал головой,— кто не белобрысый, уж тот чернобровый. Да счастье ваше, знаю, кажись, этого Виктора. Обождите, схожу. Там он...

Сторож аккуратно заложил книгу карандашом и не спеша затопал по лестнице. Ариша осталась у двери. Наверху все звучал рояль, слышалось пение. Но вот все смолкло, и взрыв дружного хохота обдал Аришу, как из ведра. Она поняла, что смеются над словами сторожа, и повернулась, чтобы уйти. Но Виктор уже сбегал по лестнице. В первую минуту он замер, и Арише показалось, что он не узнает ее. Он был в светлой рубашке с распахнутым воротом. Улыбка, рожденная там, наверху, блуждала на губах, а в глазах была растерянность.

— Вы ко мне? — спросил он, словно все еще не узнавая ее.

— К вам, — сказала Ариша. — Но зы, кажется, заняты...

— Нет, нет! Я сейчас, только возьму пиджак...— торопливо перебил он и бросился наверх, минуя три ступеньки.

— Что сказал сторож? — спросила Ариша, когда Виктор вернулся.— Почему все смеялись?

— Он сказал, что меня спрашивает какой-то кореш в юбке. \

— А у вас тут весело.— Ариша помолчала.— Если бы я знала, что вам так весело, я бы не пришла.

— Разве не Леля вас прислала? — удизился Виктор.

— Нет, не Леля. Конечно, я понимаю, что это глупо. Но мне захотелось с вами попрощаться...

— Значит, вы все-таки уезжаете? — спросил Виктор.

— Да, завтра.

Они вышли из садика и пошли бульваром. Круглые, как луны, матовые фонари освещали голые деревья и скамейки. На скамейках сидели пары.

— Странно,— сказал Виктор,— не знаю почему, я все эти дни думал о вас.

— И поэтому вы меня не узнали? — недоверчиво засмеялась Ариша.

— Нет, я узнал вас сразу,— серьезно сказал Виктор,— но не поверил своим глазам... И потом...— Он посмотрел на нее сбоку, и Ариша почувствовала, что Виктор любуется ею.— Вы сегодня другая. Не такая, как тогда...

— Платье другое, а я такая же,— возразила Ариша.— А вот вы, правда, другой.

— Какой же? — спросил Виктор с интересом.

Ариша не ответила. Она жалела, что пришла. Ему весело, хорошо. У него много друзей, и, наверно, они ждут его там, наверху, откуда неслась музыка. Наверно, там и девушки. А она-то решила, что он одинок в Москве и нуждается в друге.

Ариша остановилась.

— Знаете что? — сказала сна.— Идите назад. Там вас ждут...

— А вы? — спросил он недоуменно.

— А я пойду. Я еще долго буду гулять. Ведь сегодня последний день... Я на Ленинские горы поеду.

— Поехали вместе! — с готовностью предложил он.— Я еще не бывал там никогда.

— В другой раз побываете... С кем-нибудь.

Ариша протянула руку.

— До свидания, Виктор,

Он не подал своей.

— Я что-то ничего не понимаю,— сказал он.— Не понимаю, зачем вы пришли и почему уходите... Может быть, я просто дуб?

— Возможно,— согласилась Ариша.

Она увидела, что подходит троллейбус, и побежала. Виктор бросился вслед, но поток машин преградил ему путь. Ариша втиснулась в троллейбус последней. Сквозь заднее стекло она видела, как Виктор растерянно смотрит вслед.

«Ну и пусть! — подумала она.— Если он приедет на Ленинские горы...»

Ах, как хорошо будет, если он приедет!..

Ариша взяла билет до Киевского вокзала и там пересела на двадцать третий автобус, идущий к Ленинским горам. И чем дальше увозил ее автобус, — мимо сонной осенней реки, мимо красивых коттеджей,— тем меньше верила она, что Виктор приедет. Ведь он не знает Москвы, да и потом... Ариша вспомнила, как он сказал: «Не понимаю, зачем вы пришли». Ах, если б она понимала это сама!

Ариша вышла на остановке у Ленинских гор и пошла мимо белой церквушки по краю обрыва. Направо высился университет. Золотые окошки, как соты, лепились одно к другому. Налево без конца и края простиралась Москва. Река, круглые арены стадиона в Лужниках, шпили высотных домов — все было как на ладони.

Прошли студенты с гитарой, запели песню:

Я не знаю, где встретиться Нам придется с тобой. Глобус крутится, вертится. Словно шар голубой...

«Геслоги»,— определила Ариша. Она была не одна. У красноватого мраморного парапета, над склоном горы, стояли, обнявшись, парень с девушкой, два моряка, трое военных, пожилой мужчина в шляпе, с тростью. Ариша подумала, что они тоже, наверно, как и она, пришли попрощаться с этим городом, единственным в мире, самым любимым. Пэс-ня геологов неслась уже издали, но в чистом воз-

духе отчетливо слышалось каждое слово. Эта песня всегда нразилась Арише, а сейчас, накануне отъезда, каждое знакомое слово с новой силой западало в душу.

«Неужели я все-таки еду? — не веря и дизясь себе самой, подумала она.— Еду, еду!..»

Подул ветер, и Ариша почувствовала, что замерзла. Уже не было рядом моряков и парня с девушкой. Ушли военные, медленно удалился пожилой мужчина с тростью. Ариша все стояла. И когда за спиной раздались легкие шаги и знакомый голос сказал: «Попались, гражданка!» — Ариша не удивилась.

— Ну, зачем,— сказала она, отвернув радостнее лицо,— зачем вы приехали?

Он ответил простодушно:

— Вообще-то, конечно, я дурак. Не надо было приезжать...

Их глаза встретились, и оба засмеялись открыто и счастливо.