ПОЭТОМ МОЖЕШЬ ТЫ НЕ БЫТЬ...

Глава одиннадцатая

Ариша уехала утром следующего дня. Виктор провожал ее; для этого пришлось сбежать с лекции по античной литературе.

Кроме него, проводить Аришу пришли Леля и еще какие-то две девушки, должно быть, школьные подруги Ариши. Из-за них не удалось попрощаться как следует.

Впрочем, когда до отправления поезда оставалось всего пять минут, Леля сказала вдруг:

— Дезочки, давайте сбегаем, купим Арише воды на дорогу!

И они ушли. Это было шито белыми нитками. Ариша и Виктор промолчали отведенное им для прощания время. Да и о чем говорить? Главное было сказано накануне: они договорились писать друг другу.

Виктор ревнивым взглядом проводил двух рослых парней, подоспевших к вагону в последнюю минуту.

«Наверно, поедут с ней в одном купе»,— подумал он неприязненно. Леля же сразу повеселела при виде парней, стала шептаться с девушками и хохотать. Видно было, что она старается обратить на себя их внимание. И это ей удалось. Один из парней — на руке у него было выколото «Петя» — высунулся в окно вагона и крикнул:

— Ну, девчата!.. Кто с нами? Признавайтесь! — И уже прямо обратился к Леле: — Вы едете?

— Нет,— фыркнула Леля.— Собралась было ехать, да билет дома забыла.

— А вы без билета,— сказал парень, подмигивая ей.— В багажнике...

— Я бы поехала, да муж ревнивый, не пускает,— ответила Леля под общий смех, беря Виктора под руку.

— Да-а?— протянул парень и взглянул на Виктора.

Виктор сузил взгляд, сжал зубы. Наверно, парень прочел что-то в его глазах, потому что вдруг резко изменил тон и, пробормотав что-то вроде «Ну, ладно», скрылся в окне.

Ариша наблюдала за всем этим с площадки вагона. Видно было, что ей не нравится, как ведет себя Леля. Виктор хотел высвободить руку, но Леля крепко держалась за него, словно нарочно мстя за что-то сестре,— ведь она не могла не видеть, что Арише это неприятно.

Наконец поезд тронулся. Виктор вырзался от Лели и пошел за вагоном. Ариша махала рукой, стоя на площадке вагона рядом с проводницей. В коротком синем пальто, с красным шарфиком на шее, она показалась Виктору вдруг очень маленькой и беззащитной. Она улыбалась, но глаза были грустными, немного растерянными. Казалось, только теперь она поняла, что действительно уезжает.

Виктор пошел рядом с поездом, все ускоряя шаги, потом остановился. Ариша сняла шарфик и помахала ему. Поезд пошел быстрей. Вот уже стала видна только рука Ариши с красным шарфиком, а вот и она исчезла.

Виктор побрел назад. У выхода с платформы его ожидала Леля. Сейчас ему было неприятно это, хотелось быть одному, думать об Арише.

— Ну, вот и проводили,— сказала Леля, и Виктор с удивлением заметил, что Леля успела поплакать. До этой минуты ему казалось, что она почти безразлична к отъезду сестры. Леля слозно угадала его мысли.— Думаешь, мне ее не жалко? — спросила она.— Я ей все отдала. Я и платье ей сунула... «салютное». Ну, в общем, то, в котором она вчера гуляла с тобой. Она и не знает, что я его в чемодан к ней сунула. Знаешь, как обрадуется! А, небось, вчера осуждала меня: «Леля такая, сякая». А кто вас познакомил, чертей?

Она еще говорила в том же духе, потом вдруг спросила:

— Ты на меня тогда обиделся?

— Нет,— сказал он.

— Знаю, обиделся. И правильно! Нехорошо я тогда пошутила с тобой. Дурацкий у меня характер! Сама не знаю, чего мне надо. Не нашла своего пути... Даже Арише сейчас завидую. Все-таки есть у нее мечта. А у меня одни меню да подносы...

Виктор слушал Лелю и думал о том, что, пожалуй, не такая уж она пустая и легкомысленная, как он решил после случая с летчиком. Не повезло девушке в жизни. И он простил ее от души — не потому, что она покаялась, а потому, что плакала об Арише.

У входа в метро они расстались. Леля пошла к троллейбусу, а Виктор поехал в институт на метро.

Было как-то пусто на ,суше. Люди сновали вокруг, вагон был набит, но Виктору казалось, что вокруг безлюдье. Он не заметил, как доехал до своей станции. Каким длинным казался ему этот прогон, когда он спешил на вокзал! Он все же вышел где нужно и пошел по улице, и город казался ему безлюдным. Быть может, потому, что он не просто умом, но сердцем знал: ее нет здесь, она уехала. С каждой минутой она все дальше и дальше. Ее нет среди этих девушек, что, смеясь и споря о чем-то, идут навстречу. И в той очереди, что тянется к кинотеатру в ожидании, пока откроется касса, ее тоже нет. И нет ее в этом голубом троллейбусе новой марки, с большими цельными стеклами. И нет ее ни в одном из домов...

Странно, уехала девчонка в красном шарфике, и многомиллионный город превратился в пустыню. Бывало ли с вами когда-нибудь такое? Если нет, мне вас жаль.

Виктор не заметил, как дошел до института. В коридорах было пусто: шел последний час лекций. Виктор вспомнил: по расписанию английский. Он собрался уже пойти в общежитие, когда услышал:

— Подождите минуточку!

К нему приближался заведующий учебной частью. Он был небольшого роста, с вкрадчивым, похожим на женский голосом.

— Почему вы не на лекции? — спросил он мягко. Но его зеленые глаза смотрели властно и холодно.

Виктор не успел опомниться, прийти в себя. Он вспыхнул, и в голове его пронеслась мгновенная мысль:

«Что ни скажи, он мне не поверит».

— Я провожал... одного товарища,— пробормотал он.

— Ступайте за мной! — сказал завуч и зашагал по коридору неторопливой, тоже мягкой, как бы вкрадчивой походкой.

Они пришли в ту самую комнату, где Виктор ночевал когда-то. В тот раз он чувствовал себя здесь куда уютней.

— Садитесь,— пригласил завуч.— Ваша фамилия... Назаров?

Виктор подтвердил кивком.

— Так вот что, Назаров. Если вы думаете, что можно уходить с лекций и приходить на лекции по вдохновению, мы с вами не поладим. Вы меня поняли? По вдохновению вы можете творить, но ходить на лекции по вдохновению я вам не позволю.

Виктор пробовал вставить слово, но завуч остановил его движением руки:

— Мне все известно... «Виноват, больше не повторится». Я знаю все, что вы мне скажете. На первый раз ограничимся устным выговором. Но впредь помните, Назаров!

Звонок возвестил конец лекций. В коридоре, за дверью, послышались шаги, голоса.

— Можете быть свободны,— сказал завуч, погрузив взгляд в какие-то бумаги.

Виктор вышел в коридор и только тут вздохнул облегченно. Он вспомнил, что завуча зовут Глеб Романович. Это о нем сочинили ребята:

Очень вредно кушать на ночь И лежать вниз головой.

Вам приснится Глеб Романыч На подушке пуховой.

«Что ж,— подумал Виктор, спускаясь по лестнице.— Знакомство состоялось...»

К нему подошли Тая и Топси.

— На праздники решено сделать капустник,— сказала Тая.— Ты примешь участие?

— Смотря в чем,— ответил Виктор, удивленно пожав плечами.— Кушать —• пожалуйста...

Он думал, что речь идет о пироге с капустой.

Тая и Топси засмеялись.

— Смешной ты! — сказала Тая.— При чем тут еда? Капустник — это такой шуточный спектакль. В нем мы высмеиваем недостатки свои и своих ближних...

— Особенно ближних,— вставила Топси.

— А что для этого нужно? — спросил Виктор.— Я никогда не играл на сцене.

— Это неважно. Главное, необходимое для капустника качество — не теряться. Для тебя уже есть роль.

— Какая же? — поинтересовался Виктор.

— Ты будешь играть студента, которого случайно приняли в институт... Понимаешь? Никогда он ничего не писал, подавал в ветеринарный институт. Но его документы, вложенные в книгу с оторванной обложкой, случайно попадают в приемную комиссию. Комиссия решает, что он и есть автор этой книги. А книга-то — повесть Гоголя «Нос»... Здорово, да?

— Ну, и чем все это кончается?

— Тем, что он становится руководителем семинара, Смешно, правда?

Ничего смешного Виктор пока не видел. Ерунда какая-то! Уж не намекают ли девушки на то, что сам он попал в институт случайно?

Все же после обеда он пришел от нечего делать в зал, где была назначена читка.

Тая и Топси были уже тут. Кроме них, возле рояля собралось еще человек десять. Они окружили автора капустника — студента старшего курса, судя по возрасту и шраму под глазом, бывшего фронтовика, по фамилии Аханов.

Когда все были в сборе, дзерь заперли нежной стула, и началась читка.

Аханов читал выразительно. Его лицо даже в самых удачных местах, когда все покатывались от смеха, сохраняло серьезность. Хохотал со всеми и Виктор. В капустнике досталось всем, многих можно было узнать без труда. Виктор сразу узнал Кукина, скрытого под фамилией Скукин. «Обидится»,— мельком подумал Виктор. В капустнике было много забавных стихов и песен. Тая и Топси исполняли «Гимн хвостовиков» — так назывались студенты, не сдавшие зачетов:

Но если ране

Па обезьяне

Был хвост один для всех пород, У нас их восемь.

Отметить просим Как шаг Вперед...

Высмеивались не только студенты, но и преподаватели. Один из студентов очень похоже изображал завуча Глеба Романовича, его мягкий, вкрадчивый голос и при этом неподвижный, змеиный взгляд. Роль, которую поручили Виктору, была невелика, но выразительна. Когда он взял в руки текст,— то место, где неудавшийся ветеринар руководит семинаром,—он невольно голосом и манерами стал подражать Усольцеву. Должно быть, получилось похоже: все захлопали, захохотали.

Сам автор капустника, Аханов, сказал:

— Пойдет дело!

После репетиции решили не расходиться, а еще остаться в зале и попеть немного. За рояль сел друг и однокурсник Аханова — Вадим Вихорский, высокий смуглый студент лет двадцати пяти. Он играл песню за песней, негромко аккомпанируя поющим.

Голоса Топси и Таи выделялись из всех. Видно было, что девушки любят и умеют петь. Песни же пелись все неизвестные Виктору. Он отошел в конец зала, к окну. Сел на подоконник. За окном лиловели осенние сумерки. В домах уже горел свет. Стало грустно опять. А тут еще песня, тревожная, зовущая куда-то...

Опять бродить по свету.

Блуждать по бездорожью, Чтоб ветер бил осенний Б распахнутую грудь. Так, значит, счастья нету. Все было ложью, Есть только дождь, и песня, 11 дальний путь...

Тоскливое чувство, как тогда, после проводов, снова охватило его. Виктор вспомнил Аришу, маленькую и беззащитную в вокзальной толпе, красный шарфик, которым она махала, и сердце сжалось. «Они только поют про дождь и бездорожье,— подумал он вдруг о тех, кто пел у рояля,— а она не побоялась ни дождя, ни ветра, ни бездорожья... Что ждет ее там, в пути? Может быть, неудачи? А может быть, там она встретит свое счастье?» При этой мысли ему стало еще тревожней.

Такие, как она, добиваются своего, а не плывут по течению.

Он не слышал, как сзади подошла Тая, и обернулся лишь, когда она положила руку ему на плечо.

— Витя,— сказала она.— Куда ты уходил сегодня с лекций?

Виктор ответил не сразу:

— Провожал... одного товарища.

«Зачем я так говорю? — подумал он.— Ведь Тая не завуч».

Но все же он не стал уточнять, кто был этот товарищ. А Тая не стала расспрашивать.

— Ты так хорошо подражаешь Усольцеву! — сказала она, блестя глазами.— Ты просто талант! А еще говорил: «Не выступал никогда!» Между прочим.

приходи послезавтра в гости. Мои старики хотят с тобой познакомиться. Особенно фатер...

— А мутер? — усмехнулся Виктор. И добавил: — Я не пойду.

— Боишься? — Тая ласково засмеялась.— Дикарь ты, Витька! Фатер у меня чудный. Он все понимает. И потом,— Тая помолчала как бы в нерешительности,— не хотела тебе говорить, но приходится: послезавтра мой день рождения.

Вечером, сидя в пустом читальном зале, Виктор писал Арише письмо. Он еще не знал ее адреса. Договорились, что она пришлет письмо первая. Но не написать ей в этот вечер он не мог, пусть даже письмо лежит потом в ожидании адреса целый месяц.

«Милая Ариша! Проводил тебя, и почему-то было очень грустно. Почему-то кажется, что мы были знакомы всегда...» Виктор писал, не замечая, что в двух фразах подряд стоит слово «почему-то». Писал быстро, не перечитывая. Он не любил писать письма, домой писал редко и коротко. Такого длинного письма он не написал никому за всю свою жизнь.

Когда он кончал третий тетрадный лист, дверь читального зала приоткрылась, и показалась голоса Кукина.

— О, что я вижу! — воскликнул он.— Наконец-то Назаров взялся за дело... Рассказики пишем? Выдумываешь, небось! Все из головы!.. Или из книг сдуваешь? Что ты видел в жизни? О чем таком ты можешь мне рассказать?

Все это было старо, вечная тема Кукина. Виктор мог бы продолжить за него: «Что такое торбаса, знаешь?», «В шахту лазил?» Кукину нравилось, что Виктор злится. Но сейчас Виктор сказал тихо, почти робко:

— Уйди, Олег... Не мешай!..

И Кукин, не ожидая такого, скрылся, словно растаял. А Виктор сунул письмо в карман и долго сидел один, подперев кулаками голову.