Ползунов. Медный паровоз Его Величества. Том 3

Глава 10

Начало мая 1765-го выдалось в Барнаульском казённом горнозаводском посёлке на удивление мягким. Солнце, ещё не набравшее летнего пыла, щедро разливало по улицам золотистый свет, будто благословляло грядущее событие. В этот день предстояло торжественное открытие богадельни — дома призрения для немощных, увечных и одиноких стариков, больных из крестьянского сословия, возведённого на пожертвования местного купечества.

Богадельня расположилась на возвышенности, в восточной части посёлка, где ветер, спускаясь с алтайских предгорий, очищал воздух от заводского дыма. Двухэтажное строение из тёмно-красного кирпича смотрелось строго и основательно. Его лаконичный фасад украшали лишь белые наличники да карниз с несложным геометрическим орнаментом. Десять высоких окон по главному фасаду пропускали достаточно света, а их переплёты, выкрашенные в небесно-голубой, придавали зданию почти домашнее тепло.

Крыша, покрытая новой дранкой, блестела под солнечными лучами. Над центральным входом, обрамлённым массивными сосновыми досками, висел медный крест, отполированный до зеркального блеска. По бокам от двери стояли две резные скамьи из сибирской лиственницы — для тех, кто желал передохнуть или подождать посетителей.

Во дворе, огороженном невысоким штакетником, уже пробивалась первая трава. Здесь предусмотрели всё необходимое: небольшой огород для лекарственных трав, колодец с чистой водой и сарай для дров. У задней стены притулился курятник — яйца и курятина должны были разнообразить скудный рацион призреваемых.

К девяти утра у богадельни собралось едва ли не всё население посёлка. Купцы в парчовых кафтанах, заводские мастера в суконных армяках, мещанки в цветастых сарафанах — все пришли разделить радость этого дня. Воздух наполнялся гулом голосов, перезвоном колокольчиков и ароматом свежеиспечённого хлеба, который торговки раскладывали на скатертях прямо у забора.

У входа уже стояли почётные гости: начальник Колывано-Воскресенских казённых горных предприятий генерал-майор Фёдор Ларионович Бэр, будущий городской купеческий голова Прокофий Ильич Пуртов и настоятель Петро-Павловской соборной церкви протопоп Анемподист Заведенский. Их фигуры в парадных одеяниях выделялись среди толпы: Бэр — в мундире с серебряными пуговицами, Пуртов — в кафтане малинового бархата, протоиерей Анемподист — в золотистой ризе, расшитой виноградными лозами.

Но конечно же, главным участником события был он — начальник Барнаульского горного завода, механикус Иван Иванович Ползунов. Все почётные гости смотрели на Ползунова с уважением и понимали, что данное торжество происходит только благодаря его настойчивости и решимости изменить к лучшему жизнь жителей Барнаульского посёлка и прилегающих к нему деревень. Иван Иванович стоял немного сбоку от группы почётных гостей, но все ждали, когда он даст команду к началу открытия. На Ползунове был форменный тёмно-синий мундир горного чина с серебристыми пуговицами, на которых чётко виднелись изображения имперского двуглавого орла. Он впервые надел этот парадный мундир и чувствовал в нём себя немного неуютно, но всё же понимал, что так необходимо для дела, а потому стоял спокойно и сосредоточенно глядел на свежеотстроенное здание богадельни.

Ползунов повернулся к почётным гостям и увидел рядом с Бэром Агафью Михайловну. Он непроизвольно залюбовался: Агафья такая юная, но уже отмеченная той особой внутренней силой, что выдаёт человека не по годам мудрого. Её светлое платье из тонкого полотна оттеняло смуглую кожу, а в волосах, убранных в простую, но изящную причёску, поблескивала нитка мелкого жемчуга — единственное украшение, достойное её скромного благородства.

Приближалось торжественное открытие, и Агафья Михайловна вышла немного вперёд. В её взгляде не было ни высокомерия знатной особы, ни суетной гордости — лишь спокойная уверенность в верности происходящего. Но было в её взгляде и тёплое сочувствие к тем, для кого предназначалась эта обитель милосердия.

Иван Иванович почувствовал, как в его груди всколыхнулось волнение, и чтобы это волнение не стало помехой для дела, он решил начать открытие богадельни прямо сейчас, не откладывая:

— Сегодня мы открываем не просто стены и крыши, — его голос, негромкий, но отчётливо слышный, заставил толпу притихнуть. — Мы открываем место, где всем нуждающимся впервые за всю историю этого края будет оказываться помощь в болезни и в немощи. Здесь найдут приют те, кому судьба уготовила тяжкие испытания: старики, лишившиеся крова, сироты, больные. И пусть это место станет для них островком тепла и заботы. — Он сделал паузу, обводя взглядом собравшихся. — Каждый из нас может оказаться в нужде. Каждый может нуждаться в помощи. И потому долг наш — не проходить мимо чужой беды. Пусть эта богадельня будет напоминанием: милосердие — не роскошь, а необходимость. Необходимость для души, для совести, для всего нашего общества.

Слова его, простые и искренние, находили отклик в сердцах. Кто-то из женщин украдкой вытирал глаза, кто-то кивал, словно подтверждая про себя каждую фразу. А в глазах Ползунова светилось то редкое сочетание мудрости и понимания, которое превращает простое дело в подвиг.

После этого короткую речь сказал Фёдор Ларионович Бэр, а ровно в десять ударил колокол Петро-Павловского собора, и толпа затихла.

Отец Анемподист, взобравшись на импровизированный помост из двух телег, развернул свиток с благословением архиепископа Тобольского. Его басовитый голос разносился над площадью:

«Благословляется дом сей во имя Отца и Сына и Святого Духа. Да будет он пристанищем для страждущих, опорой для немощных и источником милосердия в сем краю…»

После чтения молитвы священник окропил стены святой водой, а затем передал серебряный молоток Ползунову. Тот, с едва заметной улыбкой, вбил первый гвоздь в притолоку — символ начала новой жизни богадельни.

Двери распахнулись, и гости потянулись внутрь. Вестибюль встретил их теплом растопленных печей и запахом свежего дерева. Широкие лавки вдоль стен ждали посетителей, а на столике под иконой Казанской Божией Матери уже дымился самовар и стояли чашки с мёдом.

Из вестибюля вели две двери: левая — в общую палату для мужчин, правая — для женщин. Обе комнаты были просторными, с высокими потолками и большими окнами. Вдоль стен выстроились аккуратные койки с соломенными матрасами и шерстяными одеялами. Над каждой — небольшая полка для личных вещей и иконка. В углу мужской палаты стоял массивный стол для совместных трапез, а в женской — прялка и корзина с рукоделием. Несколько больших и просторных палат предназначались для стариков, сирот и больных детей с матерьми.

Кухня поражала порядком: огромная печь с чугунными конфорками, полки с глиняной посудой, бочка с ключевой водой. Повариха Марфа, дородная женщина с румяными щеками, уже раскатывала тесто для пирогов — сегодня обед должен был стать праздничным. Пасха Христова была позади и можно было не скупиться на угощение.

Отдельной гордостью была больничная комната с кроватью на пружинном основании (редкость для этих мест), шкафом с лекарствами и столом для перевязок. Здесь предстояло дежурить штабс-лекарю Модесту Петровичу Руму, который теперь мог, как горнозаводской лекарь, иметь приличную практику. От купечества лекарю было даже назначено скромное жалованье, которое он сразу предложил распределить по работникам трапезной и палатным санитарам. Пуртов на это предложение Рума только презрительно фыркнул и сказал, что уж на поваров да санитаров они найдут средства, а своё жалованье Рум должен получать как положено, ибо негоже так вот за труды вознаграждения не иметь.

После осмотра почётных гостей пригласили во двор, где под навесом был накрыт длинный стол. На нём красовались пироги с рыбой из Оби, жаркое из лосятины, солёные грибы из таёжных лесов, квашеная капуста с клюквой, медовый сбитень в медных ковшах…

Купцы произносили речи, восхваляя милосердие и единство общины.

Бэр, подняв чарку с анисовой, сказал:

— Сей дом — не просто стены и крыша. Это сердце нашего посёлка, где каждый найдёт тепло и заботу. Пусть он станет примером того, как богатство должно служить людям.

Иван Иванович в основном молчал и только иногда смотрел на Агафью Михайловну. Агафья Михайловна чувствовала его взгляды и внутренне радовалась и смущалась одновременно. После обеда они ненадолго оказались рядом.

— Агафья Михайловна, позвольте выразить вам признательность за всю вашу помощь… — немного неожиданно сказал Ползунов.

— Ну что вы, Иван Иванович, это же дело самое необходимое… — то ли от смущения, то ли от неожиданности Агафья быстро проговорила первые попавшиеся на ум слова.

— Вы знаете, мне же в столицу предстоит поездка…

— Ох… — только и выдохнула Агафья.

— Да вот на следующей неделе и отправлюсь… Хочу представить в Берг-коллегию план по развитию нашего завода да и посёлка тоже…

— Иван Иванович… Так вы же после сюда вернётесь? — с какой-то тревогой спросила Агафья.

— Ну конечно! Я никак не могу не вернуться… — как-то задумчиво ответил Ползунов и в этот момент к ним подошёл Бэр.

— Ну что ж, Иван Иванович, поздравляю! — кивнул он Ползунову. — Дело-то у вас и верно ладится.

— Благодарю вас, — слегка наклонил голову Ползунов. — Благодарю также и за то, что пошли нам на встречу и препятствий не чинили, — добавил он улыбнувшись.

— Ну, вам препятствий чинить смысла не имеется никакого, ведь вы же, дорогой Иван Иванович, всё равно своего добьётесь, так уж лучше сразу и навстречу вам идти, — рассмеялся Бэр.

К вечеру в богадельню провели первых постояльцев — семерых стариков, чьи истории трогали до слёз. Бывший плавильщик Трофим, потерявший зрение из-за заводского угара. Старуха Фёкла, оставшаяся без родных после эпидемии оспы. Солдат Иван, вернувшийся с Семилетней войны без ноги. Трое вдов, чьи мужья погибли в рудниках.

Им показали их койки, выдали чистые рубахи и угостили горячим ужином. Трофим, ощупав своё ложе, прошептал: «Словно в раю…».

Когда солнце коснулось вершин сосен, гости стали расходиться. На крыльце остались лишь Ползунов и старец Пимен, который всё это время сидел на лавке возле входа в богадельню и посматривал на постепенно расходящуюся праздничную толпу жителей посёлка.

— Что теперь думаешь, Пимен, пойдёт дело наше дальше? — спросил Ползунов, глядя на дымящие трубы заводов.

— Пока есть такие, как ты, Иван Иванович, дело будет идти, — спокойно ответил Пимен. — Милосердие и забота о людях — это огонь, который не гаснет, если его подкармливать.

В окнах богадельни зажглись огни. Где-то за стеной запели старинную песню о далёкой родине, и её тихий напев сливался с шелестом майского послепасхального ветра. Здание, ещё утром казавшееся просто кирпичной коробкой, теперь дышало жизнью. Оно стало больше, чем приют — оно стало символом того, что даже в суровом горнозаводском краю есть место состраданию и человеческому подвигу.

В узком окне кабинета, забранном мелкой свинцовой решёткой, отражалось тихое майское небо. Сквозь мутные стёкла пробивались косые лучи солнца, выхватывая из полумрака пылинки, медленно кружащиеся в воздухе, и блики на полированных поверхностях старой мебели.

Новый кабинет штабс-лекаря Модеста Петровича Рума располагался в восточном флигеле здания Барнаульской горнозаводской богадельни — в тихом уголке, удалённом от грохота цехов и лязга механизмов, которые всегда были слышны в его рабочем кабинете при горной аптеке. Здесь же, среди склянок, книг и инструментов, время текло иначе — размеренно, словно капли настоя, отмеряемые аптекарскими весами. Старую мебель Рум подбирал сам, считая, что она позволяет создать в кабинете необходимую обстановку древней надёжной истории, и в конце концов — доверия со стороны посетителей.

Помещение было невелико, но устроено с тщательной продуманностью. Вдоль стен тянулись массивные дубовые шкафы с множеством выдвижных ящичков. Каждый ящичек снабжён аккуратной латунной табличкой с латинской надписью: «Camphora», «Opium», «Sulfur», «Mentha», «Aqua destillata». За стеклянными дверцами поблёскивали графины с настойками, склянки с микстурами, фарфоровые банки с мазями и порошками. На полках — ряды пузырьков с притёртыми пробками, маркированных цветными этикетками: красными, синими, зелёными.

В центре комнаты стоял тяжёлый стол из сибирской берёзы, покрытый изношенным зелёным сукном. На нём — раскрытые книги: внушительная «Фармакопея» в кожаном переплёте с медными уголками, «Хирургические наставления» на немецком языке, толстая, потрёпанная «Книга записи рецептов на отпускаемые медикаменты для Томского военного госпиталя». Рядом — стопка бумаг. Сверху лежала уже знакомая Ползунову «Ведомость о производительности и травмировании работников Змеевского рудника, октябрь 1764 года», ниже — «Сметы на строительство плавильных печей при Барнаульском заводе и травмы работников при строительстве оных». В углу примостилась папка с заголовком: «Указы Кабинета Её Величества и Правительствующего Сената о развитии горного дела на Алтае».

В дальнем углу, на кованой подставке, возвышались аптекарские весы с чашами из полированной меди. Рядом — мраморная ступка с пестиком, пузырёк с ртутью, набор пинцетов и ланцетов в кожаном футляре, стеклянная колба с длинным носиком, мензурки разных размеров. На стене — большая карта Сибири, испещрённая пометками чернилами и карандашом, и два указа в резных деревянных рамках: один — за подписью Кабинета Её Величества, другой — заверенный печатью Правительствующего Сената. Оба указа были совсем свежие и касались назначения Рума на лекарские должности при Барнаульском казённом горном заводе.

Дверь скрипнула, и в кабинет вошёл Иван Иванович Ползунов. На нём — суконный камзол, слегка запылённый дорожной грязью, под мышкой — свёрнутые в трубку чертежи.

— Модест Петрович, — произнёс он, снимая шляпу и отряхивая её от водяных капель, — день нынче ветреный.

Рум, сидевший у окна за разбором рецептов, поднял голову. Его тонкие пальцы замерли над пергаментом. Очки в тонкой металлической оправе сползли на кончик носа.

— Иван Иванович, рад вас видеть. Хочу вновь поблагодарить за такой отличный кабинет! Да вы присаживайтесь, присаживайтесь… — он указал на кресло у стола, — Чаю?

— Не откажусь, — Ползунов опустился в кресло и расстегнул верхнюю пуговицу камзола. — Времени в обрез — завтра выезжаю на Змеевский рудник. Переговорил с Бэром и сказал ему, что моя поездка на рудник просто необходима.

Рум кивнул, позвонил в маленький колокольчик. Через минуту появилась санитарка с подносом: фарфоровый чайник, две чашки, сахар в хрустальной вазочке, сушёные ягоды на блюдечке.

Когда женщина вышла, Рум разлил чай, пододвинул чашку гостю.

— Итак, на следующей неделе отправляетесь в столицу? — спросил он, пристально глядя на Ползунова.

— Именно, — Ползунов сделал глоток и поставил чашку. — Повезу чертежи, расчёты, сметы. Вот, взгляните, — он развернул на столе свитки. — «Сметы на строительство плавильных печей при Барнаульском заводе». Если удастся убедить Сенат, мы сможем не просто увеличить выплавку меди — мы изменим сам принцип работы завода.

Рум склонился над бумагами. Его взгляд скользил по колонкам цифр, схемам, пометкам на полях. Он молча кивал, время от времени задавая уточняющие вопросы.

— Впечатляет, — наконец произнёс он. — Но вы знаете, какие ветра дуют в коридорах власти. Не все рады новшествам.

— Знаю, — Ползунов сжал кулаки. — Но молчать нельзя. Змеевский рудник рано или поздно истощится, старые печи работают сейчас на износ. Если не внедрить новые машины по всему заводскому производству, через пять лет нам нечего будет отправлять в казну.

Он провёл пальцем по чертежу, где были изображены гигантские меха, соединённые с паровым двигателем.

— Это же не просто печи, Модест Петрович, это будущее Алтая, а то и всей Сибири, да уральской промышленности в придачу. Мы сможем сократить число рабочих в шахтах, уменьшить риски обвалов, повысить качество металла.

Рум кивнул, но в его глазах читалась тревога.

— А что скажет полковник Жаботинский? Вы же знаете, он не любит, когда его игнорируют. Вот и на открытии богадельни его не было…

— А что, кстати, с ним случилось?

— Да сказался больным, но я ходил и делал осмотр — просто отвратительное состояние характера — вот мой диагноз.

Ползунов усмехнулся.

— Что ж… Полковник Жаботинский карьерист, теперь нам это стало окончательно понятно, а любой указ Сената для него лишь повод искать своей выгоды… Такое впечатление, что он видит в каждом нововведении угрозу своему спокойствию или карьерному благополучию… Да вот ещё протопоп Заведенский… — Ползунов помолчал. — Тот и вовсе считает, что машины — от лукавого.

— О, Анемподист Антонович, — вздохнул Рум, помешивая чай ложечкой. — Он и микроскоп назвал «бесовским стеклом». Но дело не в них. Дело в том, что ваши идеи… они слишком смелы. Власть боится того, что не сможет контролировать.

В комнате повисла тишина. За окном скрипнули колёса проезжающей телеги, где-то вдали раздался удар заводского колокола.

— Модест Петрович, я не прошу вас бояться за меня, — тихо, но твёрдо сказал Ползунов. — Я надеюсь, что вам удастся сберечь то, что мы здесь создали. Вот, возьмите, — он достал из сумки пачку листов. — Это мои заметки по вентиляции шахт. Если что-то пойдёт не так, передайте их в Горный департамент, а лучше… — он подумал. — А лучше передайте их Бэру и… и копию передайте Агафье Михайловне.

— Так разве вы сами не можете Агафье Михайловне сразу передать копии? — удивился Рум. — Уж она-то вполне доверия заслуживает…

— Я… — Ползунов помолчал. — Я не хочу её беспокоить раньше времени, тем более… — он ещё помолчал. — Тем более, что я внутренне уверен, что никаких трудностей в моей поездке не возникнет.

Рум взял бумаги, бережно положил их в ящик стола, запер на ключ.

— Вы вернётесь, Иван Иванович, и всё получится как нельзя лучше… Я тоже в это верю.

Ползунов поднялся, надел шляпу.

— Когда вернусь, то первым делом проверим, как удобна новая партия инструментов для горного лазарета. Вы ведь не забыли, что я обещал прислать медь для их изготовления?

— Не забыл, — Рум улыбнулся, — И уже приготовил список необходимых инструментов. Часть направим в наш Барнаульский горный лазарет, часть — в Томский госпиталь на обмен на книги для школьной библиотеки. Вот, взгляните, я составил список необходимых для нашей общественной школы книг, — он подал Ползунову листок.

— Хм… — Иван Иванович внимательно посмотрел список и вернул Руму. — Думаю, что всё сделаем без всяких трудностей.

— Вот, ещё я составил список необходимых нам для богадельни лекарственных препаратов, — Рум открыл «Книгу записи рецептов», где аккуратным почерком были выведены названия: «Tinctura opii», «Linimentum camphoratum», «Pulvis ipecacuanhae», «Sirupus althaeae».

Ползунов кивнул, провёл пальцем по строчкам.

— Хорошо. Я рад, что мы с вами работаем вместе и благодарен за помощь.

Он протянул руку. Рум крепко сжал её.

— Что ж, пора в поездку на рудник. До встречи, друг мой.

— До встречи, Иван Иванович.

Дверь закрылась. В кабинете снова воцарилась тишина, лишь часы на стене отсчитывали секунды, будто напоминая, что время не ждёт, а жизнь дана для того, чтобы была она прожита не зря.

Рум вернулся к столу, взял перо и вывел на чистом листе:

«7 мая 1765 года. Скоро отъезд И. И. Ползунова в Санкт-Петербург. Надежда и тревога… Ползунов везёт в столицу не просто чертежи — он везёт мечту о новом заводе, о безопасных шахтах, о будущем Алтая. Но я не могу отделаться от мысли: Жаботинский не простит ему этой поездки. Он уже плетёт интриги — я вижу это в его взгляде, в манере говорить, в том, как он задерживает подписи на важных бумагах… Протопоп Заведенский тоже не дремлет — вчера слышал, как он говорил прихожанам, что „механизмы суть соблазн дьявольский“. Если они объединятся… Надо быть начеку. Надо сохранить то, что мы начали. И ждать возвращения Ивана Ивановича.»

За окном майское солнце клонилось к закату, окрашивая крыши Барнаульского заводского посёлка в золото и багрянец. Где-то вдали, у заводских цехов, глухо стучали молоты, а в лекарском кабинете, среди склянок и книг, тихо теплилась вера в то, что разум и труд смогут преодолеть любые преграды.

Рум закрыл дневник, задвинул его в потайной ящик стола. Затем подошёл к шкафу, достал небольшой ларец, отпер его ключом. Внутри — пачки писем, отчёты, черновики. Он переложил туда заметки Ползунова, закрыл ларец и спрятал ключ в карман.