Ползунов. Медный паровоз Его Величества. Том 3

Глава 2

Агафья Михайловна шла по улице быстрым шагом. Она направлялась в горную аптеку в надежде увидеть Ивана Ивановича Ползунова. Даже если она его там не обнаружит, то думала, что пошлёт за ним Акулину Филимонову.

Вообще причиной своего похода в аптеку Агафья Михайловна имела недомогание Перкеи Федотовны, которая со вчерашнего вечера слегла с головной болью и отсутствием аппетита. Решили, что это лёгкая простуда и сейчас следовало получить у штабс-лекаря Рума необходимые лекарственные порошки.

Солнце припекало, и Агафья Михайловна слегка расстегнула воротник короткого пальто-редингтона и порадовалась, что на ноги надела невысокие лёгкие ботиночки с перламутровыми пуговицами-застёжками. Хотя идти в ботиночках по улицам посёлка Барнаульского завода было не так легко и периодически приходилось останавливаться, чтобы обнаружить более удобный проход по дороге засыпанной шлаковой выработкой из плавильных печей. Наконец она подошла к горной аптеке и поднялась по невысокому крыльцу, но в этот момент услышала:

— Агафья Михайловна, сударыня, прошу прощения, но совершенно не ожидал вас здесь встретить! — полковник Пётр Никифорович Жаботинский спешно подошёл к крыльцу горной аптеки.

— Пётр Никифорович?.. — немного смутилась такой неожиданной встречей Агафья Михайловна, но тоже сделала вид, что удивлена. — Что же вы не в Канцелярии нынче?

— Ну как же, вот прямо из неё и иду, да вас увидел и подумал, что совершенно неприлично с моей стороны будет не поздороваться, — приятно улыбнулся полковник. — Так что же вас привело в сие заведение? — он показал глазами на вывеску горной аптеки.

— Вы не находите, уважаемый Пётр Никифорович, что ваш вопрос уж больно неуместен? — с высоты крыльца Агафья Михайловна смотрела на Жаботинского с некоторым укором.

— Прошу меня извинить, уважаемая Агафья Михайловна, видно совсем в делах да заботах о нашем казённом производстве мне как-то одичать пришлось, прошу вашего прощения, — Пётр Никифорович наклонил голову в знак извинения. — Знаете ли, только намедни с рудника Змеевского прибыл… Вот, видно, заразительно оказалось с подлым сословием долго находиться да не иметь приличного общества для общения, так сказать, эстетического.

— Подлым сословием? — переспросила Агафья Михайловна. — А разве не сие сословие достаток составляет нынче? А уж на казённых-то производствах и подавно…

— Агафья Михайловна, сие услужение по закону жизненному определено и, как известно, на казённом предприятии оброчные отработки из устройства необходимого да по порядку заведённому происходят, — возразил Жаботинский. — Да и само невежественное состояние сего подлого сословия указывает на его место в сем жизненном процессе.

— Полагаю, что невежественное состояние и для других сословий наблюдается часто, особо от праздности пустой, не находите, уважаемый Пётр Никифорович, что сие рассуждение резонно?

— Прошу меня извинить, но совершенно не нахожу, ибо некоторым по рождению определена сия участь, а посему и нарушать естественного хода вещей не следует.

— Что ж… — Агафья Михайловна улыбнулась с некоторым снисхождением к словам Жаботинского. — Такие речи мне и в столичных бальных залах приходилось слышать, особенно горазды на это франты состоятельные, что на чинах всяческих находятся, да только не по уму своему и способностям, а исключительно из такого вот устройства их размышления и родственного прожектирования.

— Агафья Михайловна, ваши мысли довольно резки, но оттого на мой взгляд ваше прелестное лицо только ещё более прекрасно становится, — Жаботинский смотрел на Агафью Михайловну с плохо скрываемым вожделением.

— Ваши слова, Пётр Никифорович, тоже сейчас довольно резки, ежели не сказать, что даже неуместны, — одёрнула его Агафья Михайловна. — Или вы таким образом хотите извинение за свой тон снискать, так мне кажется, что сим тоном только оскорбительно ко мне сейчас говорите.

— Прошу извинить меня, уважаемая Агафья Михайловна, — Жаботинский опять наклонил голову в знак почтения. — Ни в коей мере не желал вас оскорбить и как уже сказал, сие происходит от дикости мест сих.

— Могу вам заметить, Пётр Никифорович, что по здравому рассуждению дикость мест никоим образом не подвигает приличного человека к дикому поведению, а ежели что и подвигает, так это исключительно внутреннее распутство, — она поправила воротник и застегнула пуговицу, решив, что от стояния на крыльце уже становится прохладно. — Но, полагаю, что вам сие ведомо и без моего напоминания, верно?

— Без всяких сомнений! — воскликнул Пётр Никифорович, немного испугавшись своей развязности и вспомнив, что Агафья Михайловна племянница генерал-майора Бэра и может пожаловаться дядюшке на полковника, тогда всему положению Жаботинского может грозить опасность.

— Ну так прощайте, Пётр Никифорович, у вас, я так полагаю, имеются причины пойти заниматься такими важными и срочными делами казённого производства… — Агафья Михайловна несколько иронично смотрела на полковника Жаботинского ожидая, что он наконец оставит её в покое.

— Прощайте, Агафья Михайловна, очень рад был нашей встрече и столь содержательной беседе, — Жаботинский ещё раз кивнул и остался стоять возле крыльца, чтобы неприлично не поворачиваться к Агафье Михайловне спиной и дождаться, когда она войдёт в горную аптеку.

Внутри аптеки было тихо. Агафья Михайловна осторожно приоткрыла дверь в аптечный магазин и вошла. За стойкой никого не было и она взяла специальный колокольчик, позвонила. На звонок никто не вышел, и Агафья Михайловна в нерешительности оглянулась. Увидела в застеклённом шкафу полку с ботаническими изданиями и решилась подождать. Достала толстый том энциклопедии и села на кресло для посетителей возле окна. Только она погрузилась в чтение как дверь открылась и в аптечный магазин вошла Акулина Филимонова:

— Ох, Агафья Михайловна, а вы вот здесь… — от неожиданности Акулина остановилась в дверях.

— Здравствуй Акулина, — Агафья Михайловна закрыла книгу и положила на столик, стоявший возле кресла. — А где же Модест Петрович? Я вот и позвонила, — она кивнула на колокольчик на стойке. — Да никого не вышло… Вот, решила дождаться…

— Так нет Модеста Петровича, к купеческим лавкам его пригласили, там болящий кто-то из детишек купеческих в горячке лежит, — Акулина уж оправилась от неожиданной встречи в аптеке Агафьи Михайловны и по-хозяйски прошла к центру помещения.

— Так, а ты что же, в лазаретной, за Архипом ходила выходит? — с понимающей улыбкой спросила Агафья Михайловна.

— Да что вы, Агафья Михайловна, нет же в лазаретной нынче никого… — как-то грустно махнула рукой Акулина.

— Как это нет никого⁈ — удивилась Агафья Михайловна.

— А так вот, — Акулина присела на табуреточку, стоящую у края аптечной стойки и сложила руки на коленях. — Я за ним ходила, ходила, а он, гад такой шустрый, как только ноги-то задвигались, так сразу на завод и сбежал… — она вздохнула, но как-то скорее от усталости, чем от недовольства.

— Ну так это же хорошо, — подбодрила Акулину Агафья Михайловна. — Это ж хорошо, что человек он серьёзный, при деле находится… Другой-то вон и в избу пивную мог бы побежать, а Архип сразу к работе… Ты в нём разве не за эту надёжную его привычку мужа-то себе отыскать думала?

— Это да, здесь Архипушке цены нет, — расплылась в улыбке Акулина. — Здесь он у меня вона какой работящий-то… Только бы вот не надорвался раньше времени-то, а то ведь нога только ходить стала, да и то приваливается на неё. Он ведь молчит, а я ж вижу, что неловко ему, на ногу-то ступать ещё с утруждением приходится…

— Так вы венчаться-то когда думаете? — Агафья Михайловна перевела разговор к более приятной теме.

— Ну… Архип сказал, что после Пасхи Христовой и повенчает нас батюшка, у старца Пимена, в Знаменской церкви повенчает.

— А чего же не в Петро-Павловской? Она же вроде как соборная, праздничная.

— Так не по чину нам в Петро-Павловской, там же только господа горные офицеры да канцелярские управляющие могут повенчаны быть, — спокойно ответила Акулина. — Да и то… в Знаменской же оно как-то спокойнее… да и свет там такой… тихий что ли… Да вот ещё иконка там такая есть в три ладони всего, — она показала руками примерный размер иконы, — Там Богородица с младенцем такая добрая… Там ведь через Матерь-то Божию и дитя себе попросить не боязно… — Акулина неожиданно смутилась от своих внезапно произнесённых слов и встав начала поправлять какие-то склянки за аптечной стойкой.

— Счастливая ты, Акулина, вот и венчание скоро даст бог у тебя будет… — с грустью в голосе произнесла негромко Агафья Михайловна.

— А я вам, милая Агафья Михайловна, вот чего скажу, — Акулина опёрлась локтями на аптечную стойку и подпёрла ладонями подбородок. — Вы тоже счастливая, да-да, тоже счастливая, только больно вы осторожничаете. Как по мне, так мужика своего надобно сразу в оборот брать, хотя и с осторожностию со всей конечно само собой… Здесь же как вот так надобно действовать, чтобы он и не сразу заметил, а как заметит, так уж без тебя и мочи ему не было далее проживать-то на свете белом…

— Это как же так интересно ты думаешь делать-то? А ежели… ежели суженый-то сам весь делами погружается да о делах этих думает, как же ты его от сего отрывать будешь? Ведь так можно его в фантазии какие увлечь, а он в делах своих и упускать станет. А после, так и того хуже может произойти, ежели окажется, что женился он, а пока в фантазиях да любовных томлениях пребывал, так и в своём деле сноровку подрастерял… И что же тогда? А тогда ты вот и станешь причиной раздражительной для мужа своего… Вот ведь как может случиться-то…

— Ну… — Акулина подумала. — Может оно так и верно вы говорите, милая моя Агафья Михайловна, да только всё ж думается мне, что всё одно надобно осторожностию, да только дабы такая осторожность, которая твёрдая и крепкая… Вот так и надо действовать, — она мечтательно подняла вверх взгляд. — А уж потом пускай и делом своим радуется, да только уже делом-то сим он домой пользу понесёт, ведь человек-то семейственный, чай не холостяк сиротливый-то…

— Эх, Акулина, вот всё тебе так просто, да ведь оно же и не так в жизненном-то деле происходит, а… а совсем не так… — Агафья Михайловна вздохнула и посмотрела в окно, за которым проехала конная коляска. — Не Модест ли Петрович приехал? — проговорила она как бы сама с собой.

— Да что вы, Агафья Михайловна, Модест-то Петрович, он же сам нынче ходит, без коляски.

— А что же так?

— Так хорошо, говорит, на улице пройтись, да для организма полезное сие дело, ходьба-то… Будто не находился за всю жизнь-то… — проворчала по привычке Акулина. — Так, а вы, Агафья Михайловна, вы по какому делу-то к Модесту Петровичу? Неужто прихворали?

— Да нет, у меня со здоровьем всё слава богу, — Агафья Михайловна отвернулась от окна. — Перкея Федотовна у нас вчера вечером слегла что-то, головные боли да аппетита нет совсем, вот, думала какие порошки попросить у Модеста Петровича, а то ведь может и посетить да осмотреть Перкею Федотовну надобно… — она рассеянно проговорила это, но Акулина не столько увидела, сколько почувствовала, что причина посещения Агафьей Михайловной аптеки не только в недуге Перкеи Федотовны.

— А ведь вчера вот Иван Иванович здесь у нас был, — как бы только что вспомнив сказала Акулина.

— И что же, неужто приболел он? — с тревогой спросила Агафья Михайловна. — Что же с ним такое? Может помощь какая требуется?

— Да что вы, милая Агафья Михайловна, всё в порядке по здоровью у него, — успокоила её Акулина. — Ну… ну по меньшей мере мне неведомо, чтобы он на недуги какие жалобу подавал.

— Что же он жалобы-то подавать станет, не по его это характеру, — заметила Агафья Михайловна.

— Да это ж я так, по общему рассуждению сказала, — Акулина хитро прищурила глаза. — А ведь вам можно и встречу устроить-то, да хоть вот прямо сейчас пойду да сообщу Ивану Ивановичу, что, мол, так и так, Агафья Михайловна по делу… — она подумала. — Да вот хоть по делу школы имеет некоторые рассуждения, а никого в аптеке не оказалось. Как же быть теперь? Вот так и спрошу! — решительно вышла она из-за аптечной стойки и встала посреди помещения, уперевшись руками в бока. — А чего, мне как раз к Архипу надобно пойти, обед ему отнесу. Здесь же мигом, завод-то вон он, через улицу прямо!

— Ну, мне как-то кажется сие странно будет выглядеть… — засомневалась Агафья Михайловна. — А ежели у него дела какие важные, а ты вот только его отвлекать станешь… Я лучше Модеста Петровича дождусь, а ты уж иди, Акулина, обед своему Архипу доставь, а я здесь побуду, книгу вот пока почитаю, — она показала на лежащую на столике ботаническую энциклопедию.

— Ну как знаете, Агафья Михайловна, как знаете… — Акулина вышла.

Агафья Михайловна действительно взяла в руки книгу, но как только услышала, что за Акулиной закрылась входная уличная дверь, то быстро положила книгу на столик и встав подошла к окну вплотную. Окно было не очень удобно для просмотра всей улицы, но Агафья Михайловна увидела, как Акулина быстрым шагом идёт в сторону заводской территории.

Наблюдая за удалявшейся фигурой Акулины, Агафья Михайловна про себя осторожно считала, что ежели сейчас Акулина вдруг её ослушается и скажет Ивану Ивановичу то, что хотела, тогда может и придёт он… А ещё она думала, что может и Модест Петрович у больного задержится подольше, что может там совсем плохое течение болезни окажется и тогда штабс-лекарю придётся отсутствовать ещё некоторое время подольше…

Но потом Агафья Михайловна оборвала себя и устыдилась этих мыслей, ведь получается, что она кому-то болезни желает лишь бы свои дела устроить.

Она отошла от окна и увидела установленную в углу икону Николая Чудотворца. Агафья Михайловна сложила перед грудью ладони в молитвенном жесте и стала просить, шевеля губами и произнося слова молитвы полушепотом. Она молилась своими словами, иногда останавливаясь и замирая, глядя на икону с надеждой о помощи: «Отче Николай, услышь молитву мою, рабы Божией Агафьи… Прошу тебя, святой отец наш заступник Никола Чудотворный, моли Бога нашего, дабы услышал он мои страхи и тревоги, дабы успокоил сердце моё, да не оставил попечением Своим… Ибо томима я в желании своём да чисты помыслы мои, ведь и знает Господь о том, ибо сердцевидец Он и заступник наш… Дело моё женское помоги устроить, отец Николай, да чтобы никому греха от сего не случилось, а только благорасположение…»

Она трижды перекрестилась и сев в кресло взяла в руки отложенную ботаническую энциклопедию. Полистав немного книгу, Агафья Михайловна поняла, что никак не может проникнуться чтением. Тогда она встала и подойдя к шкафу вернула книгу обратно на полку. Подошла к окну, посмотрела на улицу. Потом отошла от окна и стала рассматривать препараты, расставленные аккуратными склянками по полкам за аптечной стойкой. Вернулась к окну и опять посмотрела на улицу и вдруг замерла.

Она неожиданно вспомнила как смотрел на неё полковник Жаботинский и сердце сжалось от тревоги. Агафья Михайловна много раз видела ещё в столице на какие интриги были способны отвергнутые кавалеры и поняла, что Жаботинский представляет серьёзную опасность. Как только она это поняла, то сердце сжалось от тревоги ещё сильнее.

Нет, она боялась не за себя, а за Ивана Ивановича, ведь Жаботинский не решится интриговать против племянницы генерал-майора и своего прямого начальника, хотя бы из страха за собственную карьеру не решится. А вот от своего раздражения может начать интриговать против Ползунова, тем более что она чувствовала, Жаботинский в глубине себя понимает или хотя бы ощущает, что Иван Иванович Агафье Михайловне очень не безразличен… Это было пугающее понимание, и Агафья Михайловна замерла, проникаясь этими мыслями и думая, как со всем этим ей быть… А ведь дядюшка может поставить Жаботинского надзирать за делами общественной школы! Это встревожило Агафью Михайловну ещё сильнее. И тут, то ли от тревоги, то ли от неожиданности, но она поняла, что у неё есть план как надобно решить это дело раз и навсегда…

В это момент дверь аптечного магазина открылась и вошёл Иван Иванович Ползунов.