Ползунов. Медный паровоз Его Величества. Том 3

Глава 4

Соборный протопоп Анемподист Антонович Заведенский готов был прыгать от радости, и только привычка к чинному и осторожному внешнему поведению останавливала его от таких легкомысленных телодвижений. В любом случае, Анемподист Антонович был очень и очень доволен собой, отчего даже не стал звонить в вызывной колокольчик и кричать в сторону двери, а встал из-за стола и пройдя по кабинету туда-сюда, выглянул в коридор.

В коридоре было тихо, но дьячок Никифор совершенно точно сидел в своём закутке за дверью маленького чуланчика, возможно даже и дремал.

Раньше Анемподист Антонович сразу же раздражился бы, но сейчас он только благодушно хмыкнул и прикрыл дверь своего кабинета изнутри.

Пройдясь ещё несколько раз туда-сюда, постояв у окна и немного справившись с чувствами, протопоп опять открыл дверь кабинета и громко позвал:

— Никифор!

Дверь чуланчика приоткрылась и из неё высунулась заспанная мордочка дьячка:

— Батюшка, благословите… чего изволите… — Никифор в недоумении смотрел на Анемподиста Антоновича, который впервые сам вышел в коридор, чтобы позвать своего прислужника.

— Поди-ка сюда, Никифор, да чайку мне с собой прихвати аглицкого… Я в кабинете ожидать буду… — Анемподист Антонович добродушно кивнул в сторону раскрытой двери кабинета и вернулся за свой письменный стол.

Дьячок Никифор совершенно растерялся от такого благодушия и поспешил исполнить всё в точности.

А в это время Анемподист Антонович Заведенский, протопоп и настоятель Петро-Павловской соборной церкви, благочинный церквей при Барнаульском заводском посёлке сидел за своим рабочим письменным столом и мысленно рассуждал: «Вот оно значится как благодатно сложилось-то, а я уж и надежды все растерял на сию почесть, ан нет ведь, сподобило всё же… Это ж теперь мне попробуй чего здесь возрази-то, а! Мне теперь здесь никакой другой протопоп не указ! Теперь оно вона как, от самого Святейшего Синода мне благословение-то пришло, о как! А что, ведь так и до ордена дело-то дойдёт…». Соборный протопоп прикрыл глаза и немного предался мечтаниям.

Анемподиста Антоновича распирало от удовольствия, а уж тем более, если учесть, что в последнее время ему с почтовой каретой приходили одни неприятные письма, где всё одни известия — то откажут в одном, то притеснят в другом. Теперь же ему по выслуге лет пришло наконец положенное письмо с указом о преподании благословения от Святейшего Синода, что равноценно было большой государственной награде.

Анемподист Антонович достал из ящика стола папку из тёмно-фиолетового бархата и, положив перед собой, развязал аккуратно завязанные тесёмочки. В папке хранились все послужные бумаги протопопа Заведенского, и теперь к ним он прибавит и такой значительный для карьеры по Духовному ведомству документ.

Протопоп достал небольшую стопку своих верительных грамот и указов о получении священнических привилегий. Он с любовью пролистал бумаги и достал одну, на которой от времени уже стали немного светлеть чернила. Это было его первое значительное достижение, когда Анемподист Антонович был удостоен протоиерейского звания. Благочинный протопоп решил перечитать эту грамоту и сделал это с приятным чувством ностальгической тоски. Грамота сообщала следующее:

«Божию милостью, смиренный Варлаам, епископ Тобольский и Сибирский. По благодати, дару и власти всесвятого животворящего всеосвящающаго Духа, данный Нам от самого великого Архиерея Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, через святые Его Апостолы и их наместники и преемники, сего 1755 года в 6 день мая Барнаульской соборной Петропавловской церкви иерей Анемподист Заведенский по чиноположению Православныя церкви и за заслуги по Духовному ведомству, произвели Мы, при служении Нашем в (Томской Крестовой Нашей церкви), в протоиерея и благословили ему, протоиерею, чин священно-служения и прочаго иметь таков, как и прочим протоиереям дозволен употреблять, и руководствоваться ему в сане своем во всём Словом Божьим духовным регламентом, Высокомакаршими и Святейшего Правительствующага Синода указами, Нашими Пастырскими наставлениями, представляя себя примером благих дел в слове и деле всем, как духовным так и мирским людям: подчинённые же должны ему, Протоиерею, воздать подобающе почитание и должное учению и наставлению, исполнять без всякого прекословия. Во свидетельство чего сия грамота ему, Анемподисту Заведенскому рукою Нашею подписанная и печатию утверждённая, дана в благоспасаемом сибирском граде Томске, в лето от Рождества Христова 1755 года октября 2 дня».

Анемподист Антонович закрыл глаза и вспомнил тот знаменательный для его биографии день. Май тогда выдался прохладным, но иерей Заведенский этого не замечал, ибо пребывал в великой радости от постигшего его начальствующего благорасположения. Нынешняя радость была тоже великой, но теперь он научился сдерживать свои порывы чувств и не показывать их внешне. Одно лишь выдавало протопопа — его добродушное расположение духа. Но он уже знал эту свою слабость, а потому решил никуда не выходить, пока внутри всё не уляжется и не придёт в благочестивое спокойное чувство своего достоинства. Он сразу перечитал и нынешний указ о преподании ему благословения от Святейшего синода:

«Святейший Правительствующий Синод во внимание к отлично-усердной службе протоиерея Барнаульской Петропавловской соборной церкви Анемподиста Заведенского преподаёт сему протоиерею благословение декабря 6 дня 1764 года. Первенствующий Член Святейшего Синода Макарий».

«Ну что ж, — думал Анемподист Антонович, — Нынче день приятный выдался. Теперь и иные бумаги прочесть надобно, а то ведь так и от приятности можно и чего важное упустить-то. Да и почта нынче из Томска прямо-таки скоро прибыла, видно провидение такую радость мне спешило сообщить-то…».

Он взял второй запечатанный конверт из Томского Духовного ведомства и вскрыв начал читать:

«Благоволенной грамотой по требованию означенной Канцелярии велено заказчику протопопу Заведенскому вместо здешней соборной деревянной Петропавловской церкви, в то ж именование (на удобном и не водопойменном, также и от пожарных случаев безопасном месте, рассмотря о том здесь с главнокомандующими) каменного здания церковь по чиноположению церковному соборне обложить и во основание при оной грамоте, Бийской крепости чрез священника Ивана Соколова, присланные святого великомученика Димитрия мощи в нарочно сделанном ковчежце положить. Сие указываем исполнять при наивнимательном попечении от означенной Канцелярии и всяческом содействии присутствующих на сих местах главнокомандующих. При сем благословении направляется местному протоиерею благочинному Анемподисту Заведенскому копия с прошения от главнокомандующего при Колывано-Воскресенских казённых горных производствах генерал-майора Бэра».

Это что такое⁈ — Анемподист Антонович в полной растерянности смотрел на бумагу, — Это что ж значит-то? Это ж значит, что Фёдор Ларионович запрос всё же сделали, да ещё и так вот, по моему самому смиренному прошению к нему прямо-таки!.. — он быстро посмотрел в распечатанный конверт и действительно обнаружил там копию запроса Бэра, тщательно переписанную томским писцом духовного казённого ведомства.

Развернув бумагу Анемподист Антонович всё более приходя в недоумение прочитал:

«Понеже по имянному Ея Императорского Величества всевысочайшему соизволению, объявленному в присланном из высочайшего Кабинета от 30 генваря 1765 года указе, повелено вместо имеющейся при здешнем Барнаульском заводе обветшалой соборной деревянной, построить вновь каменную церковь с надлежащим благолепием, и на то употребить из казны от семи до десяти тысяч рублей, по которому на строение оной церкви припасы и материалы заготовляются, и к клаже знающий архитектуру и каменщики посланной промеморией требованы присылкой к маю месяцу сего года от Сибирской губернской канцелярии. Того ради по указу Ея Императорского Величества, Канцелярия горного начальства приказали: писать к преосвященному епископу Тобольскому и Сибирскому, требовать чтобы благоволил о заложении показанной соборной во имя Первоверховных апостолов Петра и Павла каменной церкви, и здешнему заказчику протопопу Заведенскому прислать благоволенную грамоту. А как та церковь строиться будет с наилучшим благолепием, то не соизволят ли Его Преосвященство для положения в основание прислать же со святыми мощами серебряный ковчежец, который приказать сделать тамошними ремесленниками, а во что коштовать будет. За оный же ковчежец по его готовности деньги из заводской суммы имеют отданы быть без удержания, что касается до пересылки оного сюда, то как уповаемо в Томске есть не без ставленников в священно и церковно служители здешнего заказа и из городов Енисейска и Красноярска, чего ради благоволил бы отправить с таковым здешними ставленниками, или с городскими переслать до ближайшего казачьего поста или острога, а оттуда определить пересылку учинить тамошнему десятоначальнику до посёлка Барнаульского завода с передачей ковчежца к заказчику строительства протоиерею Анемподисту Заведенскому. За сим подписано начальником генерал-майором Ф. Бэром».

Дверь открылась и вошёл дьячок Никифор, неся на подносике горячий фарфоровый чайник:

— Батюшка, благословите… — Никифор потихоньку подошёл к столу и выжидательно посмотрел на Анемподиста Антоновича.

— Чего тебе?.. — протопоп Анемподист смотрел на дьячка как на нечто появившееся непонятно откуда и непонятно чего желающее.

— Так это ж… — совсем растерялся Никифор, — Так вот… — он кивнул на подносик в своих руках. — Это ж вот, батюшка… сами ж чаю истребовали… вот, принёс я…

— Чаю?.. — словно удивился Анемподист Антонович. — Аа, чаю… — он рассеянно показал на столик у окна, — Ты это вот… туда вот поставь…

— Сей момент, батюшка, сей момент, — Никифор словно сбросил с себя груз непонимания и даже как-то радостно прошёл к столику и установил на нём подносик, потом опять повернулся, сделал два маленьких шага к рабочему столу Анемподиста Антоновича и тихо уточнил: — Так это… батюшка… ещё чего прикажете?..

— Ещё?.. — протопоп поднял взгляд от бумаги. — Аа, нет-нет, иди с богом дружок, иди с богом, мне подумать надобно…

От слова «дружок» Никифор совсем ошалел и попятился к выходу, по пути мысленно крестясь и читая «Отче наш».

Когда дверь за ним закрылась, протоиерей Анемподист встал, вышел из-за стола и подошёл к красному углу. Он смотрел на иконы и думал, — «Как же вот так получилось-то… Ведь вроде и радость такая, а вроде и страх на меня нападает… Ведь ежели вот так запросто генерал-майор направляет запрос и его сразу исполняют, то чья же тогда здесь власть по духовному ведомству выходит? Выходит, что его, генерал-майора… Говорили старые священники, тихо, но твёрдо говорили, что никакого добра не станет после петровского запрета на патриарха. Говорили ведь, что так всё государевы люди-то под себя и возьмут… Что ж это выходит-то? Выходит, что взяли, а мы и не заметили сего…».

Он трижды осенил себя крестным знамением и сел за столик у окна. Налил себе чашку аглицкого чаю, но уставился на неё и подумал, что теперь и не ясно ведь, радоваться ему или печалиться.

«Вот ведь как бывает-то… — рассуждал про себя Анемподист Антонович. — Живёшь вот так, живёшь, а вдруг радость приходит нежданная, прямо вот даже и долгожданная, да такая, когда ждал и уж даже и забыл о сем… А когда вдруг приходит, так ведь и словно жизнь переменяется в одно мгновение… И вот, ты уже и чаю аглицкого желаешь от сей радости испить, да только пока чай приносят, так и другая новость подоспевает… И сидишь над этим чаем, а радоваться или нет и не знаешь совсем…» — он отставил чашку и встав подошёл к небольшому буфетику. Открыв дверцы Анемподист Антонович достал из глубины графинчик и тонкую стопочку зелёного стекла. Эти стопочки ему подарили как-то заезжие купцы, что приходили помолиться в самую большую церковь по пути в столицу. Ехали они из Китая и везли разного товару, из которого местному протоиерею сделали презент в виде набора вот этих стопочек.

Анемподист Антонович открыл графин и налил в стопку крепкой настойки. Осторожно закрыл графин и взял стопку в руки. Посмотрел на густую рубиновую жидкость и одним махом выпил. Покряхтел и налил себе ещё одну. После второй стопочки протоиерею полегчало, а в голове прояснилось и отпустило сжатое неожиданными порывами чувств сердце. Он сел за столик у окна и стал размышлять:

«Ежели выходит, что каменную церковь ещё по зиме было задумано строить, так отчего же тогда генерал-майору Бэру было не сказать мне сие сразу? — он взял чашку с чаем и сделал пару глотков. — Ну, вообще-то, ежели рассудить, так на то ведь у него резоны имелись… Ведь его ж только назначили сюда, а план по каменной застройке казённых посёлков видно загодя был придуман… А ежели сей план был придуман загодя, то и церковь казённую надобно было в каменную перестраивать, так? Так. А тут я, дурак такой, со своим домом полез, вот и насторожился Фёдор Ларионович, решил, что я пекусь о своём кармане, а не о церкви нашей богоспасаемой… Эх-эх… Да… Оказия выходит ведь… Оно ведь и благословение от Синода может посему и пришло мне, что перед казнью как бы утешение-то… Ой-ой-ой… И как же с сим теперь мне быть?..» — Анемподист Антонович встал и начал медленно прохаживаться по кабинету, так ему свободнее думалось.

«Ну что же, теперь мне надобно придумать что-то такое, чтобы расположение произошло и отвело от меня пустые подозрению Фёдора Ларионовича… Что же здесь может быть такое… Постой-постой… — он резко остановился посреди кабинета и просветлел лицом. — Ну конечно же! Вот же оно! Ползунов с его вот этим зачином про богадельню!»

Анемподист Антонович подошёл к столику, взял в руку чайную чашку и поставил на письменный стол. Потом и сам уселся в рабочее кресло и стал продумывать план действий:

«Значится вот так следует поступить, — он мысленно загибал пальцы, просчитывая порядок действий. — Наперво следует пойти к Фёдору Ларионовичу в Канцелярию и высказать самое наисмиреннейшее почтение за его заботу о церковных делах. Так-так-так, это вот уже прямо верное начало… После… Нет, прямо вот нынче, загодя чтобы, надобно с Ползуновым Иваном Ивановичем встречу устроить мне, да про богадельню разговор завести, мол, так и так, дело сие очень доброе и благочестивое, а до сего времени у меня всё заботы были неотложные… Про заботы сказать так, в общих чертах и без особого уточнения… После свести разговор к нашим общим нуждам, да как бы между делом сказать, что я вот так пораздумал и решил, что сборы от сего благочестивого начинания надобно все без разделения на строительство богадельни направить… Да-да, так вот и сказать прямо! Ещё добавить, что пораздумал я, да вот как бы от благочестивых мыслей решил и свою стройку отложить, ведь нам же о человеке ближнем попечение в первую голову требуется стяжать, а уж после и как пошлётся, так и о своих делах заботиться… Да-да, надобно ещё добавить будет, что, мол, доброе имя нам более дорого, чем стены каменные для дома-то личного… Да-да, так вот прямо и сказать… А уж назавтра и в Канцелярию, да со всем почтением выразить восхищение умом и проницательностью генерал-майора, да проявить внимание к его прожекту по каменной застройке нашего заводского посёлка, да ещё надобно как бы случайно сказать, что ведь сие его внимание указывает и на мудрость его государственную и на заботу христианскую об устройстве гармоническом мира нашего земного… Да-да, надобно ещё на Соломона пример указать, да только так, осторожно, дабы тоже излишнего не произнести-то…» —

Анемподист Антонович решительно встал и крикнул в сторону двери:

— Эй, Никифор, ну-ка пойди сюда быстро!

Дверь раскрылась и в ней возникла мордочка дьячка. Было видно, что теперь тон настоятеля стал ему привычен и успокоителен:

— Да, батюшка, благословите, чего изволите? — быстрой скороговоркой произнёс Никифор.

— Немедля заряжайте мне коляску, — строго приказал Анемподист Антонович. — На завод поедем, к начальнику Ползунову, а… а вначале в горную аптеку, а то может он и там со штабс-лекарем окажется.

— Слушаюсь, батюшка, сей миг будет исполнено, — дьячок исчез за дверью.

— То-то! А то, понимаешь ли, совсем сонные бродите, будто мухи осенние! — крикнул вслед Никифору Анемподист Антонович и довольный собой стал самостоятельно надевать прогулочное облачение.