Ползунов. Медный паровоз Его Величества. Том 3

Глава 5

— Иван Иванович, да разве это возможно! — штабс-лекарь Рум безнадежно махнул рукой

— А я вам говорю, что это не только возможно, но даже и необходимо, — Ползунов постучал указательным пальцем по подлокотнику кресла. — Ежели мы так вот и станем сидеть да между протопопом и купечеством лавировать, то дело наше с мёртвой точки ой как тяжело двигаться будет.

— Ну не знаю, не знаю… — с сомнением проговорил Модест Петрович. — Пойти к самым знатным господам при дворе, это дело, скажу я вам, очень рискованное…

— Ничего, мне сие не кажется таким уж рискованным делом, тем более что и в столицу мне всё равно ехать, а значит и разговор всё равно надобно составлять загодя. Вот при разговоре и выскажу наши планы, тем более что и Фёдор Ларионович вполне с ними согласен, а значит и с этой стороны никаких возражений не имеется.

— Дело, конечно, всё равно за вами будет, но всё же мой вам совет, подумайте крепко, дабы после сожалеть не пришлось… — Модест Петрович задумчиво повертел в руках пинцет, которым до этого раскладывал в альбом коллекцию гербария местных лекарственных растений.

— А что же, вот и ваш гербарий тот же, мы и из этого можем повод хороший составить, — неожиданно предложил Ползунов.

— Из этого? — Рум удивлённо посмотрел вначале на Ивана Ивановича, потом на альбом с гербарием, — Каков же повод из сего может быть?

— Да очень буквальный, скажу я вам уважаемый Модест Петрович, очень буквальный, — уверенно ответил Иван Иванович. — Вы сколько уже эту коллекцию собираете?

— Да… — штабс-лекарь задумался. — Пожалуй, что уже десятый год… Кстати, скажу я вам, дорогой Иван Иванович, коллекция сия одна такая в своём роде, — он с гордостью похлопал по крышке альбома. — Здесь мои изыскания по лечебным растениям, что произрастают на сих землях и некоторые из них нынче в нашем саду при аптеке мной разводятся. Скажу я вам, что вот, например… — он раскрыл альбом и пролистав несколько страниц показал пальцем. — Вот, сей корень от кровотечений самое верное средство, а вот ещё, например… — он пролистал ещё несколько страниц. — Вот, вот эта травка от горячечного жару помогает получше всяческих снадобий, что из столицы-то лекари иностранные рекомендуют. Нет, я, конечно, ничего плохого об их рекомендациях сказать не могу, кроме того, что ведь нет порой здесь тех снадобий, что они в советах своих называют. А ежели здесь нет, так ведь их надобно сюда привозить, верно? Верно. А приобрести-то значит будет ой как недёшево… — он покачал головой. — А вот это всё здесь, прямо под рукой имеется, да ещё и в полнейшем изобилии.

— Ну так вот! — воскликнул Иван Иванович. — Вот вам и повод к составлению разговора-то! Ежели мы богадельню здесь откроем, так ведь и средства сии можно самостоятельно для неё готовить, а значит и из казны на сие затрат не надобно составлять. А ежели мы лечебными этими средствами работников излечивать станем, да детишек от всяких моровых поветрий избавлять, так ведь от сего только же для завода польза одна. Ежели крестьянин здоров, да помощь врачебную получает в богадельне, так значит он и трудится в силе полной, верно?

— Пожалуй что так… — согласился Модест Петрович.

— Ну так вот же! — Ползунов опять стукнул указательным пальцем по подлокотнику кресла. — А ведь это значит, что и выработка на заводе идёт без затруднений, да и в народе довольство одно от заботы такой государственной, верно?

— И это пожалуй так… — опять согласно кивнул штабс-лекарь.

— Понимаете теперь, какой повод к разговору можно составить? Ведь здесь же главное выгоду показать, да чтобы от казны за ту выгоду денег не истребовать лишних, тогда и этот самый высокий чин, там который, в столице сидит, тогда же он всё сие себе припишет в заслугу перед государыней, а то и за награду себе суетиться начнёт. А нам-то что с того, пускай суетится, лишь бы наше дело продвигалось. Так что, уважаемый Модест Петрович, дело сие вполне себе выгодное для нас.

В это время в аптечный магазин зашла Акулина Филимонова. Она посмотрела на говорящих критическим взглядом, упёрла руки в бока и произнесла:

— То есть так значится выходит, да?

— Ты что это, Акулина, так нахорохорилась? — спокойно посмотрел на неё Модест Петрович.

— Что это я? Я, значится, готовлю-готовлю, старанием вся исхожу, а что же выходит, а? Этот вот архаровец пока сама не позову так и не приходит на питание, так и вы теперь туда же, да? Так вы, значится, мои старание бережёте?

— Акулина, не сердись, ты чего это вдруг так на нас-то, мы же и сами согласны отобедать-то. Так ведь, Иван Иванович? — штабс-лекарь посмотрел на Ползунова.

— Ну так что ж, раз приглашаешь, так можно и пообедать, — посмотрев на Акулину с улыбкой согласился Иван Иванович. — Мы только вот сейчас дело одно обговорим и сразу подойдём, хорошо?

— Да мне-то чаго, хотите и не приходите, моё дело сказать только, — Акулина развернулась и с достоинством вышла из аптечного магазина.

— Ну вот, теперь припоминать при случае будет, — рассмеялся Модест Петрович. — Это она так недовольство своё показывает.

— А что такое-то, Архип что ли её расстраивает?

— Да не столько уж и Архип, как ожидание Пасхи Христовой, — ещё больше засмеялся Рум.

— Как это так? Разве радоваться празднику не положено по правилам-то церковным? — Иван Иванович встал с кресла и подошёл к аптечной стойке, опёрся на неё.

— Да здесь же не в празднике дело-то, — стал объяснять Модест Петрович. — Они же с Архипом венчаться после Пасхи собрались, а ожидание-то ведь иногда уж больно мучает, да от нетерпения изводит человека, а уж тем более бабу вот.

— Аа, вот оно что… — Иван Иванович посмотрел в сторону окна, там было немного пасмурно и словно собирался дождь. — Дождь что ли собирается… — проговорил он как бы между прочим.

— Да рано ведь для дождей-то, хотя может и собирается, весна-то нынче вон какая ранняя.

— Это да, это нам прямо очень кстати оказалось, — кивнул Ползунов. — Завтра-послезавтра две оставшиеся плавильные печи закончить должны, вот тогда новый цех и запустим во всю силу…

— Так не рано ли, а то ежели печи распадутся от жара такого раннего, просохнуть-то им совсем времени не будет.

— Не распадутся, им три дня на просушку достаточно будет. Да и нет у них иного выхода как работать на всю силу… Да и у нас нет времени на ожидания лишние…

— А машина-то ваша хороша, — вспомнил Модест Петрович день пробного запуска паровой машины. — Силы в ней прямо несоизмеримо…

— Да, машина вышла что надо, — согласился Ползунов и отвернулся от окна. — Нам бы таких машин две-три штуки, да цехов новых, так можно и чугун начать плавить.

— Чугун? — удивился Рум, — Так разве чугун надобен для казны-то из наших-то руд?

— Модест Петрович, ежели мы чугун начнём плавить, так и до стали дело дойдёт, а ежели свою сталь иметь будем, то тогда… — Иван Иванович кивнул на альбом с гербарием. — Тогда как вот с вашим гербарием, возить не будет надобности, а значит и своим производством новые машины сделать сможем. Ведь ежели сталь у нас своя появится, так и паровую машину совсем иную сделать получится. Я ведь и проект уже подготовил, его Агафья Михайловна в столицу направила для патентования.

— Разве Агафья Михайловна по таким делам в столице знакомства имеет? — ещё больше удивился Модест Петрович.

— Ну уж ничего здесь сказать не могу, но сестра у неё там замужем за офицером флотским, да по батюшке человек знакомый, кто в крупном государственном ведомстве чин имеет. Вот она на их рассмотрение и отправила. Здесь же и моя поездка как нельзя кстати придётся в столицу-то…

— Так, а что же вы думаете с богадельней-то? Разве денег у казны на неё попросить?

— Дело здесь не просто в деньгах из казны, нам надобно проект там подтвердить, чтобы ежели завод казённый, так по сему ведомству и в посёлке развитие требуется, а то ведь стыд один. Вы же сами знаете как мужик рабочий проживает здесь, — он показал взглядом за окно. — Там же ведь такая грязь непроглядная, что вообще удивляться надобно как они вообще живы-то от проживания такого!

— Иван Иванович, — посерьёзнел Рум. — А ежели от таких ваших предложений чего поймут по-своему, ведь решат, что бунт так затеяться может и пиши пропало.

— Бунт? — Ползунов недоуменно посмотрел на Модеста Петровича. — Отчего же бунт должен затеяться-то? От того, что мужику жить легче станет что ли?

— Ну так они же там в столицах совсем по-иному на жизнь здешнюю смотрят, — привёл свой довод штабс-лекарь. — Они там ведь вообще не очень-то и представляют жизнь мужика вот этого рабочего. Да и ежели смотреть на дело по совести, так они там мужика этого за человека-то не совсем засчитывают. Вот теперь и подумайте, как же так вдруг в столице за такое ходатаем выступать вам, ежели там даже и не поймут для какой такой надобности работникам жизнь удобнее делать.

— Верно, так вот и рассуждается, что никто и не начинал о том ничего делать-то. Только отчего вдруг кто-то думает, что ежели человеку жизнь становится удобнее, так он сразу и на бунт горазд? А по мне так надобно вначале сделать, а уж после судить что да как, а так на одних страхах жизнь-то не выстроить…

— Ну уж не скажите, Иван Иванович, не скажите… — с сомнением покачал головой Модест Петрович. — Без страха никакого порядка не происходит, а ежели и не от начальства, так от сил высших, а всё на страхе, да на боязни неугождения-то то одному, то другому начальству всё и держится.

— Ну да, так вот и рассуждается без всякого на то основания. Вот говорят, что ежели кому свободу выдать полную, да хоть вот мужику тому же, так он и не сможет этой свободой правильно распорядиться, так ведь?

— Именно так и говорится.

— А кто же попробовал-то сию свободу мужику дать, чтобы выводы делать о том, как он ей распоряжаться будет? Никто. Да и даже ежели вначале наворотится всякого, так и не без того, да только ведь любое дело вначале без гладкости идёт. Говорят же, что блин первый всегда комком случается, так и здесь. Да только без вот этого первого блина-то и другого не бывает, всегда начинать-то тяжко, зато после дело идёт уже как надо…

— Иван Иванович, дорогой, вы только вот такое не начинайте там в столице-то рассказывать, а иначе не увидим мы больше Ивана Ивановича Ползунова, как пить дать не увидим, — опасливым голосом проговорил Модест Петрович.

— Так разве для того я в столице дело заводить да разговоры думаю, чтобы всё сразу и прекратить! — удивился Иван Иванович. — Я же с чиновниками собираюсь беседы составлять, а с ними разговор о выгоде надобно об их личной подразумевать, вот тогда и сладится всё. А выгода здесь самая прямая. Ежели богадельню ставим, так значит и народа помирать меньше станет, а от сего и выработка пойдёт в казну крепкая, да и оброка соберётся побольше, ежели по людям-то сей оброк соизмерять. Здесь в первую голову у чиновника интерес надобно обозначить, а разговоры всякие, какие мы вот с вами здесь ведём, так это не для чиновничьих ушей ведь, а так… — Ползунов перед собой покрутил ладонью. — Это нам для общего понимания да для понимания совести нашей.

— Ну, здесь-то оно и ладно, здесь-то я с вами в полной солидарности пребываю, — успокоился Модест Петрович и открыв ящик положил в него альбом с гербарием. — А вы знаете, ведь вот эта ваша мысль про богадельню да снадобья лекарственные из здешних растений, это ведь и верно может полезным оказаться.

— Не может, дорогой Модест Петрович, не может, а станет, уж поверьте мне, что так и случится, — твёрдо сказал Ползунов.

Полковник Жаботинский поманил к себе пальцем того самого мужичка, что недавно выдернул из производственной территории завода:

— Поди-ка сюда.

Мужичишка осторожно приблизился:

— Слушаюсь, ваше благородье, чего изволите?

— Пойдём-ка со мной, пока никого здесь не видно, да тебя никто со мной не приметил, — Пётр Никифорович пошёл в сторону Канцелярии, а мужичишка, озираясь, посеменил за ним.

Приблизившись к зданию Канцелярии, Пётр Никифорович резко повернул и пошёл на задний двор. Там, с обратной стороны здания было две двери. Одна вела в комнаты прислуги, где проживал и канцелярский сторож, а вторая являлась чёрным ходом в саму Канцелярию. Именно в дверь чёрного хода и вошли оба — полковник Пётр Никифорович Жаботинский и безымянный мужичишка.

Внутри они прошли по короткому коридору и поднялись на три ступеньки к ещё одной двери, которую можно было и пройти мимо, так как она почти сливалась с кирпичной стеной.

Пётр Никифорович открыл дверь и вошёл, кивнув мужичку чтобы шёл следом.

Внутри было небольшое помещение с двумя стульями и столом.

— Садись, — кивнул Жаботинский на стул.

Мужичишка нерешительно присел на самый краешек стула и пугливо огляделся:

— Ваше благородье, так, а чего это?..

— Сейчас… — полковник подвинул второй стул к столу и сев на него выдвинул из стола ящик для бумаг. — Вот, садись напротив за стол, — приказал он мужичишке, положив перед ним листок бумаги и перо. — Сейчас вот и покажешь, как ты хочешь от наказания несправедливого своего избавление получить, — он достал чернильницу и поставил рядом с пером и бумагой.

— Так, а чего писать-то? — в полной растерянности от такого неожиданного развития событий пролепетал мужичишка.

— Пиши, что трудишься на заводе у начальника Ползунова, что завод, как ты недавно узнал, перешёл в казённое ведение, вот посему и решил письмо сие составить да жалобу свою изложить…

Мужичишка взял перо и пододвинул к себе листок. Он посмотрел на свои руки и в нерешительности поднял взгляд на Жаботинского:

— Замажу ведь, листок-то…

— Ничего, хотя… — Пётр Никифорович выдвинул другой ящик стола, но тот оказался пуст, тогда он достал из кармана широкий платок и бросил через стол мужичку, — На вот, руки оботри!

Мужичок посмотрел на платок, потом на Жаботинского, опять на платок.

— Бери-бери, — кивнул полковник. — После уже и писать начинай.

Нерешительно взяв платок мужичишка обтёр им руки и вновь в растерянности посмотрел на Жаботинского, а рука потянулась вернуть платок обратно.

— Ты чего мне его суёшь-то⁈ — брезгливо отмахнулся рукой Пётр Никифорович. — Вон, к стене брось пока.

Встав со стула и аккуратно положив грязный платок на пол у стены, мужичишка сел обратно и опять пододвинул к себе листок:

— Так, а начать-то с чего? — он вопросительно посмотрел на полковника.

— Начни с того, что я тебе сейчас сказал, что ты такой-то и трудишься… А тебя звать-то как кстати?

— Спиридоном меня зовут, Спиридон Агафонов сын…

— Вот, так и начни, мол, пишет смиренный раб Спиридон Агафонов сын, в услужении на Барнаульском заводе Её величества нынче, на казённом горном, при котором и посёлок имеется… Давай, начинай уже, а то хватятся тебя, да после уже и не открестишься…

Мужичишка начал писать, а полковник Жаботинский диктовал ему по ходу дела:

— Так, написал про посёлок?

— Ага…

— Так, далее пиши, что, мол, пребываешь здесь уже… Сколько ты здесь уже?

— Так это…

— Да впрочем не важно это, просто укажи, что при заводе пребываешь и на плавильном производстве тебя используют ежедневно как положено по твоему приговору…

— Ага, готово…

— Далее пиши, что навыки имеешь и обучен грамоте да счёту, рисованию и вообще художествам всевозможным, да ещё про пение своё добавь, мол, поёшь не абы как, а по нотным тетрадям…

— Ага, написал…

— Так, теперь указывай, что при всех твоих навыках, которые и начальнику Ползунову ведомы, служить тебя сей начальник посылает на работы строительные, а ты можешь пользу службой своей оказать и при чертёжной, и при прожектировании дел строительных, о чём ты начальнику Ползунову прошение устное излагал, да тот слушать не стал…

— Так ведь не излагал я ему ничего, ваше благо…

— Ты наказание своё снять желание имеешь?

— Это да, имею со всей своей надеждою! — воскликнул мужичишка.

— Вот и пиши тогда всё необходимое, ведь ежели так требуется, то уж верно я получше твоего знаю чего да как!

— Слушаюсь, ваше благородие, — мужичишка продолжил писать. — Ага, вот, готово…

— Так… теперь пиши далее, что при всём твоём усердии, сей начальник Ползунов твои навыки и не стал даже применять, а помимо сего, он же, упомянутый начальник Ползунов, имея чин механикуса, высказал, что ему лучше ведомо чего и как для казённого производства приказывать, а уж тем паче он лучше ведает чего следует делать, чем высокие господа из столицы. При сем, по его словам тебе стало ясно, что он и даже господ чинов из Кабинета Её Величества ни во что не ставит, а то и саму матушку-императрицу словом готов был худым помянуть… И после поставь день и год нынешние, да укажи имя твоё… Как тебя звать-то, забыл я, а?

— Так это, Спиридон я, сын Агафонов…

— Вот так и укажи в конце листа.