Ползунов. Медный паровоз Его Величества. Том 3

Глава 14

Фёдор Ларионович Бэр решил не откладывать своего отъезда в Томск, а приказ о переназначении полковника Жаботинского на новую должность помощника Томского генерал-губернатора подписал в тот же день. Перед отъездом они ещё раз встретились с Ползуновым и Бэр попросил:

— Иван Иванович, на новом месте мне необходимо будет принять кое-какие меры по бытовому так сказать устройству, посему Перкея Федотовна и Агафья Михайловна остаются пока здесь. У меня к вам большая просьба, не могли бы вы взять их под своё попечение?

— Разумеется, Фёдор Ларионович, — согласно кивнул Ползунов. — Тем более, когда вы говорили о моём переезде в дом начальника Колывано-Воскресенских производств, то я в общем-то, подумав, решил отказаться от этого мероприятия.

— Так вам же этот дом по должности полагается? — удивился Бэр.

— Верно, но мне моё жильё вполне кажется пока подходящим, так что с переездом я решил повременить.

— Благодарю вас за столь любезное решение, которое позволит моей супруге и племяннице проживать пока здесь без каких-либо затруднений, но всё же…

— Да?

— Всё же позвольте дать вам, дорогой Иван Иванович, один совет, — Бэр прикоснулся к плечу Ползунова. — Вы всё же не забывайте, что если будете жить в слишком непритязательном доме, то народ постепенно перестанет вас уважать. Уж поверьте моему опыту, что это они только говорят вот так, что, мол, если бы начальство по-человечески как мы жило, то вот тогда оно бы хорошим было. На самом деле, если вы остаётесь жить в доме простого офицера, то вначале народ смотрит на вас как на немного сумасшедшего, но забавного и такого как бы своего человека, но постепенно это вот панибратство превращается в отсутствие уважения. Постепенно эти вот вчерашние мастеровые начинают считать, что и сами не из пальца сделаны и уже ни во что начальство не ставят. Так что будьте, пожалуйста, внимательны к этим деталям, не забывайте, что у вас есть не только особый дар инженера, но и ответственность за всё вот это, — Фёдор Ларионович показал рукой вокруг.

— Не переживайте, Фёдор Ларионович, — успокоил Бэра Ползунов. — По поводу уважения спуску никакого не будет, тем более… — Иван Иванович кашлянул. — Тем более, после случая с затейным письмом.

— Ну что ж, тогда удачи вам, — Бэр слегка наклонил голову в знак прощания.

— Благодарю, — Ползунов кивнул в ответ. — И вам удачи на новом месте.

Солнце едва поднялось над Обью, а Барнаульский завод уже жил полной жизнью. В предрассветной дымке слышались перестуки молотов, шипение пара, окрики мастеров. Над цехами поднимались клубы дыма — это разгорались горны, пробуждались к работе плавильные печи.

Иван Иванович Ползунов вышел из конторы в простом холщовом кафтане, едва приметном среди рабочей суеты. Его лицо, немного иссущенное от постоянного напряжения и ветра, озарилось улыбкой при виде первых лучей, пробившихся сквозь пелену дыма.

— Сегодня день особый, — пробормотал он себе под нос, поправляя запылённую шляпу. — Сегодня начинаем новое лесопильное производство.

Он направился к месту, где уже собрались мастера и подмастерья. Там, на краю заводской территории, у самой Оби, были сложены брёвна, железные скобы, доски — всё, что предстояло превратить в чудо инженерной мысли: вододействующую лесопилку. Накануне Иван Иванович встретился с Агафьей Михайловной, и они говорили об открытии общественной школы:

— Агафья Михайловна, хорошо, что вы остались здесь, ведь как бы без вас можно было школу начинать.

— Я… — Агафья многозначительно улыбнулась. — Я тоже очень рада, что вам как-то удалось Фёдора Ларионовича об этом уговорить.

— Ну, он же понимает, что мы не можем вот так вот взять и неожиданно бросить начатое дело, потому и согласился с моими доводами довольно быстро…

Ползунов думал про Агафью и всё больше понимал, что она стала составлять важную часть его мира. Он всё больше стал задумываться о её к нему отношении и чувствовал, что это нечто большее, чем просто приверженность идеям просвещения и прогресса, он чувствовал, что за отношением Агафьи стоит намного больше.

Так размышляя, Ползунов остановился у чертежа, пришпиленного к грубо сколоченному столу. Линии, цифры, стрелки — всё это складывалось в стройную систему, где вода становилась силой, а грубое дерево превращалось в обработанный усилием машины материал.

— Смотрите, — он поднял руку, привлекая внимание собравшихся мастеровых. — Река даст нам энергию. Колесо, вот здесь, будет вращаться от течения. Через систему шестерён и валов движение передастся на пильные рамы. Две рамы — значит, вдвое больше досок за то же время.

Мастера переглядывались. Для многих из них это было в новинку. Паровая машина уже использовалась для мехов и молотов, но чтобы пилить лес…

— А если вода спадёт? — спросил один из старших плотников, бородатый мужик с руками, в которых, казалось, навсегда застыла древесная стружка.

— Предусмотрено, — кивнул Ползунов. — Сделаем запруду, будем регулировать поток. И ещё — запасное колесо на случай, если основное выйдет из строя.

Он говорил спокойно, но в голосе звучала сталь. Каждый элемент конструкции был продуман до мелочей: углы наклона, размеры зубцов, толщина досок. Он знал, что ошибка в расчётах может обернуться не просто поломкой, а гибелью людей.

Работа закипела. Плотники рубили брёвна, подгоняя их друг к другу. Кузнецы ковали скобы и оси, их молоты выбивали ритмичный звон, сливаясь с шумом реки. Каменщики укладывали фундамент для опор, проверяя каждый камень на прочность.

Ползунов не стоял в стороне. Он то склонялся над чертежами, сверяя их с реальностью, то брал в руки инструмент, показывая, как лучше вырубить паз или закрепить балку.

— Здесь надо усилить, — говорил он, проводя ладонью по стыку двух брёвен. — Вода — это сила строгая. Если не выдержит, всё пойдёт прахом.

Рядом с ним трудился его помощник по постройке лесопилки молодой подмастерье Василий. Глаза юноши горели от восторга: он видел, как из груды дерева и железа рождается нечто большее — машина, которая изменит жизнь завода.

— Иван Иванович, а как вы придумали всё это? — спросил он однажды, когда они вдвоём поднимали тяжёлую балку.

— Думал много, — улыбнулся Ползунов. — Читал, считал, чертил. И ещё — слушал реку. Она ведь тоже механизм, только природный. Надо лишь понять её язык и заставить работать на нас…

Завод жил своей жизнью, и лесопилка была лишь частью этого огромного организма. В полдень рабочие расходились на обед. Кто-то доставал из котомки хлеб и квас, кто-то шёл в организованную Ползуновым общую столовую, где пахло щами и печёным картофелем. Женщины — жёны мастеровых — приносили еду прямо к рабочим местам, если дело было срочным.

Первые дни Ползунов обедал редко. Он иногда перекусывал на ходу, запивая сухарь водой из Обского источника. Но потом Агафья Михайловна стала приходить на завод с корзинкой, в которой лежали пироги с рыбой или грибами и бережно закутанный в платок глиняный горшочек с горячим борщом

— Опять не ешьте, — вздыхала она, глядя, как он торопливо глотает кусок. — Иван Иванович, вы так себя загубите. Я настаиваю, хотя бы ради вашего замысла, ешьте плотно.

— Иногда увлекаюсь и забываю, — отвечал он, но всегда с приятным чувством ел принесённый Агафьей Михайловной обед. — Время уходит. Если не сейчас, то когда?

Агафья Михайловна молча оставляла ему корзину, где был ещё один пирог и уходила, оставляя его наедине с чертежами и машинами.

Вечером, когда солнце клонилось к закату, завод затихал. Рабочие расходились по домам, а Ползунов оставался. Он сидел у костра, разложенного неподалёку от стройки, и в свете пламени ещё раз проверял расчёты.

— Вода… — шептал он, глядя на отблески огня в воде. — Она должна работать.

Потом он вспоминал про оставленную Агафьей Михайловной корзинку и доставал из неё пирог, наливал себе из греющегося на костре котелка чаю и с удовольствием ужинал.

Через две недели водяное колесо и все необходимые механизмы были готовы.

Колесо возвышалось над рекой, словно исполинский веер, собранный из толстых дубовых плах. Его спицы, выкрашенные в чёрный цвет, казались рёбрами гигантского зверя.

— Поднимаем! — скомандовал Ползунов.

Десятки рук взялись за канаты. Колесо медленно оторвалось от земли, повисло в воздухе, а затем опустилось на оси, закреплённые в каменных опорах.

— Теперь — вода.

Рабочие открыли шлюзы. Поток хлынул в жёлоб, ударил в лопасти колеса. Оно вздрогнуло, медленно повернулось… и вдруг, с глухим стуком, начало вращаться.

— Работает! — закричал Василий, прыгая от радости.

Ползунов стоял, скрестив руки на груди, и молча наблюдал. Его глаза блестели — не от радости, а от напряжения. Он ждал, когда колесо наберёт обороты, когда шестерни начнут передавать движение на валы.

И вот — первый скрип пильных рам. Дерево поддалось, из-под пил посыпалась свежая стружка. Доски, ровные и гладкие, одна за другой соскальзывали на приёмный лоток.

— Получилось, — прошептал он…

Но радость была недолгой.

На следующий день колесо заклинило. Вода, несущая песок и мелкие камни, забила жёлоб. Пильные рамы остановились.

— Надо чистить, — сказал один из мастеров. — И ещё — поставить решётку, чтобы мусор не попадал. Вы же, Иван Иваныч, говорили, что скорее всего надо будет решётку ставить.

Ползунов кивнул. Он уже думал об этом, но надеялся, что обойдётся. Теперь же пришлось вносить изменения.

— Делайте решётку из железных прутьев, — распорядился он. — И проверьте все шестерни. Если где-то трение, то подправьте.

Работа возобновилась. Ползунов лично следил за каждым этапом: проверял, как укрепляют решётку, как смазывают оси, как выравнивают пильные рамы.

— Это не просто колесо, — говорил он мастерам. — Это сердце завода. Если оно остановится, всё остановится и придётся работать по-старому. А нам по-старому не надо.

Через день лесопилка заработала в полную силу.

Доски, ровные, как зеркало, складывались в штабеля. Рабочие, ещё недавно сомневавшиеся, теперь с гордостью смотрели на плоды своего труда.

— Вот это дело! — восклицал бородатый плотник. — Раньше за день десять досок напилим, а теперь и всю сотню запросто можно!

Ползунов улыбался. Он знал: это только начало. Лесопилка не просто ускорит производство — она изменит сам уклад заводской жизни. Больше досок — больше построек, больше товаров, больше возможностей.

— Теперь надо подумать о второй раме, — сказал он Василию. — И ещё будем думать о том, как приспособить воду для других нужд.

Юноша кивнул, уже представляя новые чертежи.

Когда солнце опустилось к горизонту, Ползунов отошёл от стройки. Он спустился к берегу, сел на камень и долго смотрел на воду. Обь текла спокойно, неся свои воды мимо завода, мимо леса, мимо далёких невидимых отсюда деревень. Она была вечна, как сама природа. А он, человек, пытался взять её силу и направить в нужное русло.

— Ты даёшь нам жизнь, — прошептал он, обращаясь к реке. — А мы даём тебе форму.

За его спиной слышался стук молотов, скрип колёс, голоса рабочих. Завод жил, и лесопилка стала его новым сердцем.

Он поднялся, отряхнул кафтан и направился обратно. Впереди ждали новые чертежи, новые расчёты, новые идеи.

Потому что для Ивана Ивановича Ползунова работа никогда не кончалась. Она всегда только начиналась.

В просторном кабинете начальника Барнаульского горного завода и всего Колывано-Воскресенского горного производства, где тяжёлые дубовые балки потолка словно подпирали само небо, а сквозь высокие окна лился янтарный свет предзакатного солнца, Иван Иванович Ползунов сидел за массивным столом, заваленным чертежами и отчётами. Воздух был пропитан запахом свечного воска, пергамента и едва уловимым металлическим духом, который неизменно сопровождал заводские дела.

Дверь тихо отворилась, и на пороге появился Архип — мастеровой с крепким телосложением и взглядом, в котором читалась твёрдая решимость. Он слегка поклонился, придерживая в руках войлочную шапку.

— Иван Иванович, дозвольте? — произнёс он негромко, но твёрдо.

Ползунов поднял глаза от бумаг, слегка прищурился, узнавая собеседника, и жестом пригласил войти.

— Говори, Архип, только давай по делу. Что-то на стройке случилось?

Архип переступил с ноги на ногу, собрался с духом и выпалил:

— Венчался я, Иван Иванович. С Акулиной Филимоновой-то ведь я венчался, пока вы в столице-то были.

На лице Ползунова промелькнула улыбка.

— Вот это новость! Поздравляю, сердечное поздравляю. Акулина — женщина статная, работящая. Хорошее дело сделал. А на стройке, значит, всё в порядке?

— Благодарствую, — кивнул Архип, и в его глазах мелькнула тёплая искра. — Да, на стройке всё идёт как надо, барак жилой закончили, теперь вот с Фёдором, как вы и приказали, цеха по одному каждый взяли себе и тоже на днях будет готово… Да не только за тем пришёл. Решил я дом себе ставить. Отдельный. Чтобы семья была, хозяйство своё.

— Дело разумное, — одобрил Ползунов, откинувшись на спинку кресла. — Семья — она опору требует. А ты человек основательный, тебе по силам такое затеять.

— Так и я о том же, — оживился Архип. — Только помнится мне, Иван Иванович, слово вы давали: коли у нас с Акулиной дитё появится, то быть вам крёстным отцом.

Ползунов на мгновение замер, потом громко рассмеялся, хлопнув ладонью по столу.

— Точно, было дело, было! Слово своё держу, Архип. Коли будет дитя у тебя, так и стану крёстным. Да ты не опасайся, помощь в строительстве дома тоже окажу, но только чтобы не в убыток делу заводскому, сам понимаешь, что могу тебя только на один день дополнительно отпускать, иначе кто же мне вот так хорошо по заводской стройке управляться будет. Знаю, что мастеровой ты отменный, да одному-то тяжко будет дом-то строить. Потому с Василием переговори, который по лесопилке у меня в помощниках, пусть тебе немного поспособствует. Только немного, без ущерба для дела! — твёрдо уточнил Ползунов.

— Благодарствую, Иван Иванович! — Архип низко поклонился. — Вы человек честный, слово ваше — кремень.

Они помолчали, каждый погрузившись в свои мысли. За окном уже сгущались сумерки, и первые звёзды проступили на тёмно-синем небе.

— А теперь расскажи мне подробнее, как на заводе дела, — сменил тему Ползунов, вновь беря в руки перо. — Что в новых цехах, когда паровые машины к запуску будут готовы? Что думаешь, справятся мастеровые, если мы ещё один новый цех затеем?

Архип оживился, глаза его загорелись.

— Справятся, Иван Иванович! Уж мы-то теперь совсем основательно знаем, как с железом да механизмами управляться. Паровая машина — она, конечно, штука хитрозакрученная, да ведь и мы не лыком шиты. Главное — чертежи толковые да материалы добротные. А мы уж поднатужимся, не подведём.

— Верно говоришь, — кивнул Ползунов. — Я сам эти чертежи выверял до последней линии. Машина должна не просто работать — она должна работать так, чтобы завод наш вперёд шагнул на многие годы. Чтоб не хуже заграничных образцов, а лучше!

— Так и будет, — уверенно произнёс Архип. — Мы с ребятами уж прикидывали, как механизмы собирать поживее. Кое-что и сами уже придумываем, чтоб сподручнее было.

— Вот за это я вас и ценю, мастеровых, — улыбнулся Ползунов. — За смекалку да за руки золотые. Ты, Архип, передай всем: кто идеи толковые предложит — тому особое поощрение будет. Завод наш — он как живой организм. Каждый винтик важен, каждая мысль на счету.

Архип кивнул, мысленно уже прикидывая, какие усовершенствования можно предложить.

— Сделаем, Иван Иванович. Уж мы постараемся.

За окном совсем стемнело, и в кабинете зажгли свечи. Их мягкий свет озарил лица собеседников, придавая разговору особую доверительность.

— А дом твой, — вдруг вспомнил Ползунов. — Где ставить будешь?

— На окраине, у берёзовой рощи, — ответил Архип. — Место тихое, светлое. Акулина уж присмотрела. Говорит, там птицы поют с утра до вечера, а воздух чистый, да и никакого урону для посёлка не составит. Нам же тоже учитывать надо, чтобы ни с кем после спорить не пришлось.

— Это верно, да и место хорошее, — одобрил Иван Иванович. — Пусть будет вам счастье в новом доме. И помни: если помощь понадобится — обращайся без стеснения, но помни, что на тебя и другие смотрят, потому делай всё по совести и без урона делам заводским.

— Благодарствую, Иван Иванович, — ещё раз поклонился Архип. — Вы человек слова, это все знают, а мне всегда ваши советы в первую голову важные… Вам бы тоже жениться-то надо, Иван Иванович, — неожиданно сказал Архип и в его глазах была такая забота, что Ползунов рассмеялся.

— Ну уж ты за меня-то не решай, а то так и пожените меня без моего участия, — ещё больше рассмеялся Иван Иванович.

— Так я же… — Архип немного смутился, но твёрдо продолжил: — Мы же о вас заботиться должны, а иначе ведь как… Вот и Акулина моя говорит, что у Ивана Ивановича невеста имеется, прямо загляденье, а всё никак не дождётся мужа-то своего…

— Так прямо и говорит? — со смехом спросил Ползунов.

— Точно, так прямо и говорит… Да вы же и сам знаете как Агафья Михайловна на вас смотрит, да и вы на неё… — совсем осмелел Архип.

— Ты, Архип, иди уже по своим делам, а то больно советов мне сегодня много надавал, боюсь до конца жизни придётся мне их исполнять, — с улыбкой, но строго остановил Архипа Ползунов.

— Так я же… Вы меня, дурака, простите, Иван Иванович, я ж только от заботы это… — смутился Архип.

— Да я понимаю, понимаю, — успокоил его Ползунов. — Но ты иди, мне и правда работать надо.

Когда Архип вышел, Ползунов ещё долго сидел за столом, глядя на мерцающий огонёк свечи. В голове его роились мысли о заводе, о новых машинах, о людях, которые делали всё это возможным. Он знал: именно такие, как Архип — трудолюбивые, решительные, преданные своему делу — они и есть опора завода, его живая сила. А ещё он думал о том, что надо объясниться с Агафьей Михайловной, ведь вообще-то Архип прав…

А за окном, в ночной тишине, как будто бы уже звенели первые молотки — Архип начал воплощать свою мечту о доме, где скоро зазвучит детский смех, а в окнах будет гореть тёплый свет семейного очага. И где бы ни был Ползунов в тот момент, когда придёт время крестить ребёнка, он обязательно будет там — потому что слово своё он держал всегда. Раз уж для Архипа так важно совершить этот древний обряд, так пусть так оно и будет.