Ползунов. Медный паровоз Его Величества. Том 3

Глава 7

Начало апреля 1765 года в Барнауле выдалось на редкость мягким, хоть и прохладным. Сибирская земля, скованная долгой зимой, понемногу оттаивала под ласковыми лучами солнца. В воздухе разливался терпкий запах талой воды и пробуждающейся природы, контрастировавший с привычным для заводских окрестностей густым дымом плавильных печей.

На территории Барнаульского казённого горного завода кипела работа. В самом центре заводской площадки, между рядами старых деревянных бараков, поднимались кирпичные стены нового жилого строения для мастеровых. Кладка шла споро: каменщики, засучив рукава, ловко укладывали кирпич за кирпичом, перекликаясь через стройплощадку.

У свежевыложенного угла здания стоял начальник завода Иван Иванович Ползунов — высокий, сухопарый мужчина лет сорока пяти с проницательным взглядом и аккуратно подстриженной бородой. Его камзол, хоть и из добротного сукна, давно утратил первоначальный лоск от постоянного пребывания на стройке. Рядом, слегка склонив голову в почтительном внимании, находился его помощник — мастеровой Архип.

— Смотри, Архип, — Ползунов провёл ладонью по свежеуложенному кирпичу. — Кладка ровная, раствор держит крепко. Не то что в старых бараках, где щелей было больше, чем самого дерева.

Архип, коренастый мужик с обветренным лицом и сильными руками, привыкшими к тяжёлой работе, кивнул:

— Так ведь и кирпич нынче другой, Иван Иваныч. На новом обжиге — крепкий, ровный. Да вот эта ваша задумка, со шлаковыми кирпичами-то, это ж красота прямо! А мастера стараются — знают, что для себя строят.

Ползунов улыбнулся:

— Вот это главное — для себя. Когда человек понимает, что трудится не для чужого кармана, а для собственного блага, работа спорится. Видишь, как быстро стены поднимаются?

Он обвёл взглядом стройплощадку. Десятка полтора рабочих в холщовых рубахах сновали между штабелями кирпича и раствором, перетаскивали доски, выравнивали ряды кладки. Несмотря на ранний час, все трудились с необычайным воодушевлением — редкий случай на казённом заводе.

— А печи-то, печи наши новые, — не удержался Архип, переводя разговор на другую тему. — Вчера глядел — работают без остановки, тяга ровная. Паровая машина тянет как зверь!

— Да, — оживился Ползунов. — Паровая машина — это будущее. Представь, Архип, одна машина может заменить десяток лошадей, а то и больше. И не устаёт, работает день и ночь.

Он шагнул к свежевыложенной стене, постучал по ней костяшками пальцев:

— И вот это здание — тоже часть будущего. Тёплое, сухое, с нормальными печами. Люди перестанут болеть от сырости, дети будут расти здоровыми. Разве не стоит ради этого трудиться?

Архип молча кивнул, в его глазах читалось полное согласие. Он давно привык доверять суждениям начальника, ведь тот всегда говорил дело, без пустых слов и барской спеси.

— А как с фундаментом, проверил? — вернулся к делу Ползунов. — Чтобы не повело стены через год-другой.

— Всё по вашему чертежу, Иван Иваныч. Два ряда бутового камня, сверху гидроизоляция из бересты да глины. Держать будет крепко, не сомневайтесь.

Ползунов удовлетворённо хмыкнул:

— Хорошо. А теперь давай пройдём к новому цеху. Хочу посмотреть, как работают плавильные печи на полной мощности.

Они направились через заводскую территорию, минуя ряды старых строений. Воздух наполнялся гулом работы: где-то стучали молоты, где-то шипел пар, раздавались отрывистые команды мастеров.

Новый цех, возведённый месяц назад, выделялся среди прочих построек своими размерами и необычной конструкцией. Его стены из шлакоблочного и красного кирпича украшали большие окна, пропускавшие много света, а над крышей возвышалась массивная дымовая труба, из которой валил густой белый дым.

Внутри царила особая атмосфера. Вдоль стен располагались новые плавильные печи, соединённые сложной системой труб и рычагов с паровой машиной. Машина, установленная в отдельной части помещения, ритмично постукивала, приводя в движение механизмы.

— Гляди, — Ползунов указал на одну из печей. — Температура равномернее, расход угля меньше. И главное, что теперь можно регулировать процесс, а не гадать, как в старых печах.

Архип подошёл к печи, поднёс ладонь к металлу кожуха:

— Горячий, но не раскалённый. Значит, тепло держит как надо. А сколько руды за смену теперь выплавляем!

— Да руды теперь в полтора раза больше, чем прежде. И качество лучше — меньше шлака, чище металл.

Они оба посмотрели на равномерно двигающиеся поршневые механизмы. Ползунов внимательно рассматривал работу механизмов, делая в уме пометки о том, что ещё здесь можно улучшить.

— Это только начало, Архип. Представь, что будет, когда мы построим ещё несколько таких цехов. Завод сможет производить в разы больше металла, а люди будут работать в нормальных условиях.

— Да уж, — протянул Архип, оглядывая цех. — Не думал, что такое возможно. А ведь ещё в прошлом году всё по-старому было.

— Потому что прежде думали только о прибыли, а не о людях, — с горечью произнёс Ползунов. — А я убеждён: когда рабочий видит, что его труд ценится, что он получает достойную оплату и нормальные условия — он работает лучше, производительнее. Это и есть правильный путь.

Он помолчал, затем добавил:

— Это ведь не пустые слова, Архип. Это когда каждый получает по труду, когда общее благо важнее личной наживы. Вот к чему мы должны стремиться.

Архип не стал спорить — он давно привык к необычным речам начальника. Да и видел: слова Ползунова не расходятся с делами. Новый барак, новые печи, улучшение условий труда — всё это было не на словах, а на деле.

— А что с кирпичом для следующего цеха? — спросил Ползунов, меняя тему.

— Закончили вчера. Две тысячи штук, как заказывали. Завтра начнём готовить площадку под фундамент. Нужно успеть до дождей — знаете же, какие у нас в мае ливни бывают.

Они вышли из цеха на свежий воздух. Солнце поднялось выше, согревая землю своими лучами. Где-то вдали слышался смех рабочих — редкий звук на заводском дворе.

— Слышишь? — улыбнулся Ползунов, — Люди радуются. Потому что видят, что их труд не напрасен. Это и есть главное.

Архип кивнул, глядя на поднимающиеся стены нового барака. В его простой крестьянской душе крепла уверенность, что с таким начальником завод ждёт большое будущее.

— Пойдём, — сказал Ползунов, поправляя камзол, — Нужно ещё проверить запасы угля и руды. А после обеда соберём мастеров — обсудим план на следующую неделю.

Они зашагали по утоптанной тропинке к складам, оставляя за собой облако пыли и гул заводской работы. Весна вступала в свои права, а вместе с ней в жизнь завода приходили перемены — медленные, но неуклонные, обещающие лучшее будущее для всех, кто трудился здесь, вкладывая в работу душу и силы.

День клонился к закату, когда Ползунов наконец смог позволить себе передышку. Он стоял на небольшой возвышенности, откуда открывался вид на весь завод. В лучах заходящего солнца кирпичные стены нового барака отливали тёплым золотистым светом, а из труб цехов поднимались клубы дыма, смешиваясь с вечерним туманом.

Рядом, молча наблюдая за закатом, стоял Архип. В его глазах отражались и восхищение, и тревога — как у человека, видящего перемены, слишком большие, чтобы сразу их осознать.

— Знаешь, Архип, — тихо произнёс Ползунов. — Я верю, что через несколько лет наш завод станет образцом для всей России. Не просто местом, где добывают металл, а местом, где люди живут достойно.

Архип вздохнул:

— Дай-то Бог, Иван Иваныч. Только бы всё сложилось.

— Сложится, — уверенно ответил Ползунов. — Потому что мы делаем это не для себя, а для всех. Для будущих поколений.

Солнце скрылось за горизонтом, оставив на небе алое зарево. Завод продолжал жить своей жизнью — стучали машины, горели огни в цехах, а в новом бараке уже слышались голоса мастеровых, обсуждавших завтрашнюю работу.

Весна в Барнауле только начиналась, а вместе с ней — новая глава в истории Барнаульского казённого горного завода.

В кабинете начальника Колывано-Воскресенских казённых горных производств царила особая, почти ритуальная тишина. Тяжёлые дубовые панели стен приглушали каждый звук, а высокие окна с мелкопереплетёнными стёклами едва пропускали рассветный свет, окрашивая комнату в тона старого мёда.

Генерал-майор Фёдор Ларионович Бэр сидел за широким рабочим столом, заваленным документами, чертежами и массивными книгами в кожаных переплётах. Каждое его движение — от снятия восковой печати до аккуратного раскладывания бумаг — было выверено годами службы. Он не торопился: знал, что спешка в делах государственной важности подобна ветру в парус разбитого корабля.

С утренней почтовой каретой прибыли пакеты от Кабинета Её Императорского Величества. Их он вскрывал первыми, неспешно, с почтительным вниманием. Резной ножичек из слоновой кости скользил по краю конверта, не оставляя ни царапины на бумаге. Фёдор Ларионович читал медленно, шевеля губами, словно пробуя слова на вкус.

Наконец, в самом низу пачки оказался указ. Генерал взял его, поднёс ближе к глазам. Строки бежали перед взглядом, но смысл ускользал, будто уворачивался от осмысления. Бэр перечитал ещё раз, нахмурившись. В висках застучало.

В этот момент дверь бесшумно отворилась. В кабинет вошёл секретарь — уже немолодой чиновник, бледный, с глазами, вечно устремлёнными куда-то в сторону, словно боялся встретиться взглядом с начальством. В руках он бережно держал поднос: фарфоровый чайник, от которого поднимался тонкий пар, и единственная чайная чашка, украшенная привычным для генерал-майора гербовым вензелем.

— Ваше превосходительство, чай велели подать, — произнёс он почтительно, направляясь к столу.

— Ты опять за своё⁈ Куда ставишь, не видишь что ли, что бумаги здесь разложены⁈ — голос Бэра прогремел, словно пушечный выстрел. Секретарь вздрогнул, поднос дёрнулся, но устоял. — Куда мостишь-то? Вон, туда поставь!

Он резко указал на изящный чайный столик у окна — тот, где обычно принимал посетителей для неспешного разговора. Секретарь, едва сдерживая дрожь в руках, поспешно переставил поднос. В его глазах мелькнуло смущение, но он благоразумно промолчал.

Бэр снова взглянул на указ. Пальцы невольно сжались в кулаки. В голове роились мысли: какие последствия повлечёт этот документ? Сколько трудов, сил и человеческих судеб окажется вовлечено в новую череду распоряжений, исходящих из столичных кабинетов?

Он вспомнил Урал — место, где всё началось. Тот самый Урал, что вырос среди лесов и гор как дитя горного дела: с дымящимися плавильными печами, с грохотом вагонеток, с запахом серы и железа, пропитавшим каждый камень.

Когда-то, прибыв туда молодым офицером, Фёдор Ларионович не мог и представить, что станет хозяином таких же горнозаводских земель. Он помнил первые дни: сырой казарменный угол, скрип деревянных полов, холод в костях от уральских морозов. Помнил, как ночами писал отчёты при свете сальной свечи, как учился читать следы руды в скалах, как впервые понял: здесь, в этой суровой земле, кроется сила империи.

Теперь же он сидел в кабинете, где стены помнили голоса его предшественников, где каждый предмет — от чернильницы до глобуса — был теперь свидетельством власти. И вот — новый указ.

Бэр поднялся, подошёл к окну, что выходило на улицу. За стеклом простирался двор: люди в форменных мундирах сновали между зданиями, лошади рыли копытами засыпанную шлаком дорогу, а где-то, за зданием Канцелярии, поднимались дымящиеся трубы завода. Жизнь шла своим чередом, не замечая его сомнений.

Он достал из ящика стола табакерку, открыл её. Внутри лежал свёрнутый в трубочку листок — письмо от младшей сестры. Она писала из Петербурга: «Фёдор, ты опять пропал в своих горах. Здесь весна, сады в цвету, а ты, верно, снова сидишь над бумагами до рассвета… Перкея Федотовна наверняка совсем измучилась от сибирских морозов… Агафьюшка наша, милая Агафьюшка, бедное дитя, ведь ей так тяжело там среди всех этих грубых мужиков да казаков неотёсанных, а она ведь такая умница! Ты, дорогой мой брат, найди ей достойную пару, а то ведь так и останется она от чрезмерного учения своего в девках, стыда ведь не оберёшься…»

Он улыбнулся. Сестра не понимала его страсти к делу, к этой сложной, как часовой механизм, системе управления заводами. Но он знал: без этой страсти всё рухнет.

В дверь постучали.

— Войдите, — бросил Бэр, не оборачиваясь.

На пороге появился полковник Жаботинский — человек с холодной улыбкой и взглядом, который словно скользил по собеседнику, не задерживаясь. Он вошёл с той особой неторопливостью, что выдавала желание продемонстрировать уверенность, которой на деле не испытывал.

— Ваше превосходительство, — начал он, чуть склонив голову, но не опуская глаз. — Позвольте обсудить указ о перераспределении снабжения заводов и рудников. Это, конечно же, не новый для нашего ведомства указ, да только кажется необходимым понимать происходящее. Вы же наверняка слышали о частных поставщиках и подрядчиках новости?

Бэр медленно повернулся. Он уже начинал понимать цену этому человеку: мастер тонких намёков, умеющий обернуть любую ситуацию в свою пользу. Но страх, сквозивший в едва заметной дрожи пальцев, говорил яснее слов — Жаботинский боялся его.

— Слышали, конечно, — продолжил полковник, не дождавшись ответа. — Полагаю, решение весьма прогрессивное. Частные подрядчики смогут эффективнее использовать ресурсы… — голос полковника звучал ровно, но в интонациях проскальзывала натянутая нотка, будто струна, готовая лопнуть.

— Эффективнее? — Бэр приподнял бровь. — Или выгоднее для определённых лиц?

Жаботинский едва заметно побледнел, но тут же натянул на лицо любезную улыбку.

— О, вы слишком подозрительны, Фёдор Ларионович. Речь лишь о пользе для казны.

— А как же Ползунов? Его разработки? Вы ведь знаете, Иван Иванович уже полгода бьётся над новой паровой машиной. Вот только цех с этой машиной запустили, да и перестройка заводского посёлка требует внимания. Если ресурсы уйдут к подрядчикам, кто профинансирует новые проекты Ползунова?

Полковник пожал плечами с деланным равнодушием.

— Все эти изыскания — дело благородное, но казна не может содержать всех мечтателей. Порой стоит сосредоточиться на том, что приносит немедленную выгоду.

В его голосе прозвучала скрытая насмешка. Бэр уже понимал, Жаботинский искал повода дискредитировать Ползунова. Тот был ему как кость в горле — талантливый, независимый, не склонный к придворным играм.

— Вы, кажется, недолюбливаете Ивана Ивановича, — прямо сказал Бэр.

Жаботинский на мгновение замер, затем рассмеялся — слишком громко, слишком наигранно.

— Что вы, ваше превосходительство! Просто я реалист. Ползунов хорош как механик, но его амбиции… Они могут навредить делу.

— Вредят делу те, кто ставит личную выгоду выше общего блага, — холодно отрезал Бэр. — А Ползунов трудится на благо империи.

Полковник сглотнул. Он понял, что зашёл слишком далеко.

— Разумеется, вы правы, — поспешно согласился он. — Я лишь хотел обсудить возможные последствия указа. Не более.

— Обсудите их с управляющими горными офицерами. Послезавтра в девять в чертёжной соберётся совет. Будьте там. И подготовьте аргументы, почему частные подрядчики окажутся полезнее наших собственных мастеров.

Жаботинский кивнул, отступая к двери. В его взгляде мелькнула злоба, тут же скрытая под маской покорности.

— Как прикажете, ваше превосходительство.

Когда дверь за полковником закрылась, Бэр вернулся к столу. Взял указ, перечитал ещё раз. Теперь он видел не просто строки — он видел последствия: сокращение штата, пересмотр контрактов, возможные бунты мастеровых и купцов. И ещё — тонкую паутину интриг, которую Жаботинский уже начал плести вокруг Ползунова.

— Подготовьте распоряжение, — сказал он секретарю, который всё это время стоял в углу, боясь шевельнуться. — Созвать совет управляющих горных офицеров из близлежащих острогов и поселений. Послезавтра, в девять. И отправьте гонца в Змеиногорск: пусть подготовят отчёты по запасам руды за последние пять лет. А ещё, немедленно сообщите о совете Ивану Ивановичу Ползунову. Пусть явится на совет непременно и подготовит доклад. И ещё, — Фёдор Ларионович взял указ. — Сделайте немедля копию сего указа и передайте Ивану Ивановичу Ползунову для ознакомления.

Секретарь кивнул и выскользнул за дверь.

Бэр сел, взял перо. На чистом листе бумаги вывел: «На рассмотрение совета…»

За окном сгущались сумерки. Где-то вдали ударил колокол — один, второй, третий. Время шло. А ему ещё предстояло написать письмо сестре. И найти слова, которые объяснят, почему они с семьёй снова не приедут в столицу на Пасху.

Когда последний луч солнца угас за холмами, в кабинете зажгли свечи. Пламя дрожало, отбрасывая длинные тени на стены. Бэр сидел, склонившись над бумагами, и писал. Перо скрипело по бумаге, а за окном, в темноте, продолжали дымить заводские трубы — неусыпные стражи империи.

Он знал: завтра будет тяжёлый день. Жаботинский не отступит, будет искать слабые места, пытаться перетянуть на свою сторону колеблющихся. Но Бэр был готов. Он защитит и дело, и людей, которым доверял.

А Ползунов… Иван Иванович был тем редким человеком, чьи идеи могли изменить будущее. И если кому-то это не нравилось — тем хуже для них.

Генерал поднял голову, глядя на мерцающий огонёк свечи. В этом свете, хрупком и непостоянном, он видел не только настоящее, но и то, что за последствия повлечёт этот документ? Сколько трудов, сил и человеческих судеб окажется вовлечено в новую череду распоряжений, исходящих из столичных кабинетов? Он глубоко вздохнул, пытаясь усмирить нарастающее раздражение. Завтра предстоял долгий день — день, когда каждое решение должно быть взвешенным, а каждое слово — точным, как удар молота по раскалённому металлу.