Ползунов. Медный паровоз Его Величества. Том 3

Глава 11

Начало мая. Луга покрылись пёстрым ковром первоцветов, в берёзовых колках звенели птичьи хоры, а воздух, напоённый ароматом молодой листвы и талой воды, дышал обещанием долгого тёплого лета. Но Ивану Ивановичу Ползунову было не до весенних красот. С раннего утра он готовился к поездке на Змеевский рудник — место, о котором ходили самые разные слухи. Ползунов уже переговорил с Румом о своей предстоящей поездке в столицу, но даже во время их разговора не упускал из головы те рассказы, что услышал от работников Барнаульского завода про Змеевский рудник.

В сопровождении двух заводских конвоиров и писаря Ползунов выехал из Барнаульского посёлка. Лёгкая дорожная коляска, подпрыгивая на ухабах, катилась по пыльной дороге, вьющейся между холмами. Вдоль пути то и дело попадались группы приписных крестьян — с мотыгами и лопатами они расчищали обочины, укрепляли насыпи, чинили небольшие мосты на прилегающих к Барнаульскому посёлку дорогах. Лица их, измождённые непосильным трудом, казались высеченными из серого камня, а взгляды, брошенные вслед проезжающему начальству, были полны тихой, почти безнадёжной усталости.

Воздух, напоённый ароматами пробудившейся травы и едва распустившихся берёзовых почек, был прозрачен и свеж. По склонам сопок, ещё хранящим в глубоких затенённых ложбинах затвердевшие клочья почерневшего снега, пробивались первые огоньки мать-и-мачехи, в долинах шумели полноводные ручьи, превращая тропы в капризные лабиринты из грязи и сверкающих луж.

Иван Иванович ехал на Змеевский рудник в крытой повозке, запряжённой парой крепких гнедых. На нём был тёмно-зелёный суконный кафтан с медными пуговицами, подбитый неброским бобровым мехом — не для роскоши, а ради защиты от утренних заморозков. На голове — чёрная фетровая шляпа с узкими полями, на ногах — высокие сапоги из мягкой кожи, уже покрытые пятнами дорожной грязи. В руке он держал свёрнутую карту рудников, время от времени разворачивая её, чтобы свериться с поворотом тропы.

Дорога вилась вдоль речки, чьи берега были усеяны валунами, обросшими мхом и жёлтыми лишайниками. После обеда, вдали, за полосой молодого осинника появились серые скалы, из-за которых поднимались дымы заводских печей — там, на Змеевском, кипела работа. Ползунов задумчиво смотрел на игру света на водной глади, когда вдруг заметил впереди неясное движение.

Из-за поворота тропы вышла группа людей — шестеро мужиков в изношенной до дыр одежде. Рубахи из грубого полотна, местами порванные и заштопанные суровыми нитками, штаны из холстины, подпоясанные верёвками. На ногах — лапти, едва державшиеся на иссохших ремешках, а у одного из беглецов вместо обуви были обёрнутые тряпьём деревянные колодки. Лица мужиков, обветренные и тёмные от копоти и солнца, выражали смесь усталости и настороженности. Один держал в руках самодельный посох, другой — узелок с нехитрым скарбом.

Ползунов велел вознице остановить лошадей. Вышел из повозки, выпрямился во весь рост, глядя на беглецов твёрдым, испытующим взглядом.

— Кто такие? — голос его, негромкий, но отчётливый, разрезал тишину, нарушаемую лишь журчанием реки и пением птиц.

Мужчины переглянулись. Старший, с сединой в спутанных волосах и глубокими морщинами у глаз, шагнул вперёд.

— Так мы это… того… — он посмотрел на своих спутников, потом опять повернулся к Ползунову. — Милостыню вот собираем, ваше благородье, — и протянул к Ивану Ивановичу руку.

Сопровождавшие Ползунова заводские конвоиры взялись за пояса, на которых у них висели казачьи шашки, но Иван Иванович сделал им останавливающий жест рукой.

— А откуда это вы здесь такие взялись за милостыней? — грозно спросил он у мужиков. — Лучше правду сразу говори, иначе никакой милостыни не получишь! Кто такие, куда направляетесь⁈

— Бежим… — как-то обречённо пробормотал седоволосый и опустил взгляд. — От барщины бежим, ваше благородье…

Ползунов нахмурился.

— Бежите, значит. А куда? — он понял, что это приписные крестьяне, которые часто здесь числились в списках беглецов от работ на горных заводах и рудниках. — Куда бежите-то? — строго повторил Иван Иванович свой вопрос. — В тайгу? В болота? Там вас ждёт не свобода, а голодная смерть, — он сделал паузу, внимательно разглядывая каждого. — Вижу, люди вы крепкие. Руки рабочие. На заводе такие нужны.

Один из беглецов, юноша с горящими глазами, вскинул голову:

— На заводе — каторжный труд! Цепи, побои…

— Цепи — для злодеев, — резко перебил его Ползунов. — А для работников — хлеб, кров и справедливая плата. Вы сбежали — это проступок. Но я вижу, что не от лени, а от отчаяния, — он шагнул ближе, понизив голос. — Давно в бегах?

— Да вот, сегодня только решились… — осторожно проговорил седоволосый.

— Это хорошо, что я вас встретил, — Ползунов ещё раз осмотрел мужиков. — Идите на Барнаульский завод, найдите там мастера, Архипом его зовут. Скажите, что начальник завода Иван Иванович Ползунов вас направил, велел поселить в бараке и накормить, а после дожидаться меня. Завтра я уже на заводе буду там и решим на какую вас работу поставить, да оплату и пропитание достойные выдать, — он опять строго посмотрел на беглецов, — Идите на завод. Без наказания. Я решу этот вопрос. Будете трудиться — получите долю в выработке, жильё, одежду. Не как крепостные, а как мастеровые.

Беглецы замерли. Старший медленно поднял глаза, в них затеплилась надежда:

— Правда ли это, ваше благородие? Вы прямо вот сам Ползунов⁈

Ползунов кивнул.

— Слыхали мы про вас, да здесь ведь уже по всем деревням говорят, что на Барнаульском заводе к работникам по-людски Ползунов устроил отношение… — он с опаской посмотрел на сопровождавших Ивана Ивановича заводских конвоиров. — А как же без наказания? За побег-то ведь нам всегда острогом грозят… — недоверчиво уточнил седоволосый.

— Слово даю, без наказания. Вы если только сегодня ушли, так значит ещё в реестре беглецов у полицмейстера и у казаков не числитесь, значит и скажете, что Ползунов вас на завод отработки делать назначил, поняли?

Мужики дружно кивнули.

— Но с условием, — Иван Иванович вернулся в коляску. — Дисциплина и работа. Завод не терпит безделья. Если будете трудиться, то обещаю, жить станете как положено трудовым людям, с необходимым вниманием от начальства и заботой о вас.

Солнце, клонившееся к закату, окрасило фигуры мужиков в золотистый свет. Где-то вдали, за лесом, снова поднялся дым из заводских труб — будто знак того, что жизнь, несмотря на все тяготы, продолжается. Ползунов повернулся в коляске, но, прежде чем поехать, бросил через плечо:

— Ждите меня на заводе завтра. Я всё устрою. А пока отоспитесь и поешьте. Мастерового Архипа спросите и скажите, что от Ползунова.

И, взмахнув рукой, он тронулся в путь, оставив беглецов стоять на тропе, где ветер уже разносил запах свежей земли и грядущих перемен.

К полудню коляска достигла Змеевского рудника. Перед Ползуновым открылась картина, от которой сжалось сердце: среди хаотично разбросанных бараков и штолен копошились люди, похожие на тени. Над головой нависали громоздкие деревянные копры, а из глубоких воронок шахт поднимался едкий запах серы и сырости.

Ползунов, не теряя ни минуты, спустился в одну из штолен. Узкий лаз, укреплённый ветхими брёвнами, вёл в недра земли. Воздух здесь был густым, пропитанным пылью и потом. Тусклый свет масляных ламп выхватывал из тьмы измождённые лица горняков. Рабочие, едва заметив начальство, на мгновение замерли, но, не узнав Ползунова, не выразили ни радости, ни страха — лишь глубокую, всепоглощающую усталость.

— Сколько часов в день трудитесь? — спросил Ползунов, стараясь говорить ясно и коротко, перекрывая голосом шум рабочего процесса.

— Как прикажут, — глухо ответил старший артели, вытирая рукавом пот со лба. — Порой и по шестнадцать часов спускаемся. А коли руда богатая — и ночью не вылезаем.

Иван Иванович осмотрел инструменты: кайлы с зазубринами, лопаты деревянные, а те, что из металла, были редки и с совершенно истончившимися лезвиями, деревянные тачки, скрипевшие на каждом шагу. В углу штольни он заметил груду окровавленных тряпок — видимо, перевязочный материал для тех, кто получил травмы.

— А еда? — продолжал расспрашивать Ползунов.

— Квашня да сухари, — пожал плечами горняк. — Коли повезёт — солонина. Да только её чаще приказчики в свои закрома прячут.

Выбравшись на поверхность, Ползунов немедленно потребовал к себе представителей горной конторы. Те явились не спеша, с видом людей, привыкших к безнаказанности: старший надзиратель Чугунов, тучный, с красным лицом и масляными глазками, и его помощник, молодой щёголь в начищенных сапогах.

— Что это за безобразие⁈ — голос Ползунова прогремел над рудником. — Вы превратили людей в скотов! В штольнях — мрак и сырость, инструменты — хлам, еда — помои!

Чугунов попытался оправдаться:

— Так ведь, ваше благородие, люди привычные… Им и так сойдёт. Не баре, чай.

— Не баре⁈ — Ползунов шагнул к нему, сжимая кулаки. — А кто, по-вашему, добывает серебро и медь для казны? Кто спускается в эти адские глубины, рискуя жизнью каждый день? — будучи возмущён, Иван Иванович всё же понимал, что говорить с местными надзирателями следует на понятном им языке, то есть, прежде всего делать упор на добычу серебра и меди для казны.

Он обвёл взглядом проходивших мимо и иногда останавливающихся рабочих, которые молча наблюдали за разгорающимся спором. В их глазах читалось нечто большее, чем усталость — это было затаённое возмущение, готовое в любой момент вырваться наружу.

— Вы думаете, они будут терпеть вечно? — продолжил Ползунов, понизив голос, но от этого он стал ещё страшнее. — Рано или поздно эти люди, которых вы считаете бессловесным быдлом, возьмут вилы и поднимут на них вас! И будут по всем человеческим законам правы!

Чугунов побледнел, но попытался сохранить достоинство:

— Мы исполняем предписания горной канцелярии…

— Ваши «предписания» — это бумажки, за которыми кровь и слёзы! — перебил его Ползунов. — Я даю вам три дня. За это время все штольни должны быть освещены должным образом — не масляными плошками, а надёжными лампами, инструменты заменены на новые, качественные, и рацион рабочих увеличен вдвое, с обязательным включением солонины.

Если через три дня не пришлёте отчёт, то направлю в Берг-коллегию рапорт о снятии с должности начальника Змеевской горной конторы. Перед поездкой я посмотрел отчёты по вашим выработкам и там идёт снижение добычи руды. Вы там указываете, что жилы истощились. Так вот после чтения вашего отчёта я посмотрел пробы руды и оказалось, что в пробах никакого понижения нет, а снижение добычи идёт не по причине истощения рудных жил, а потому что у вас истощены люди. А людей здесь в округе больше нет, значит и рудник скоро весь в упадок приведёте. Вот такой рапорт и поедет со мной в столицу. Тогда не только вы, но и ваши покровители в Канцелярии лишатся своих мест. А может, и голов.

Иван Иванович махнул рукой надзирателю, чтобы тот шёл вместе с ним, и они направились в сторону шахт. Молодой щёголь, который явился вместе со старшим надзирателем, оказался его племянником. Он всё шёл и морщился, когда приходилось обходить лужи и на его начищенные сапоги попадала грязь.

Ползунов, глядя на этого щёголя, невольно вспомнил полковника Петра Никифоровича Жаботинского и усмехнулся про себя.

Возле входа в шахту сгрудились деревянные тачки. Рабочие нагружали тачки и катили их по грязной и разбитой дороге в сторону складских зданий, представлявших собой бревенчатые срубы с крышами из грубо сколоченных досок.

— Тачки вот эти заменить! — Иван Иванович кивнул надзирателю Чугунову на разбитую дорогу. — Дорогу тоже.

— Ваше благородие, что значит дорогу тоже? У нас здесь иной дороги не имеется, а если какую в обход делать, так это ж только время лишнее добавит на доставку руды из штолен, — старший надзиратель непонимающе посмотрел на Ползунова.

— Дорога будет здесь же, только по новому проекту поставленная, из железа будет дорога, — отмахнулся от непонимания надзирателя Ползунов. — Да тебе пока и понимать нет надобности, главное вот что сделайте, — Иван Иванович внимательно прошёлся вдоль пути к складам и обратно, и остановился. — Вот здесь, — он показал рукой вдоль всей дороги, — Здесь надо будет насыпь сделать.

— Насыпь? — опять не понял надзиратель.

— Да, надо будет до июля месяца приготовить здесь материал для насыпи. Привезти несколько подвод песка крупного, возьмите с откосов речных, ещё от штолен из выработки с крупными обломками породы каменной россыпь возьмите… И здесь вот, — Иван Иванович показал рукой на свободную от грязи и старых тачек площадку. — Здесь вот из подвод сгрузите в несколько куч, отдельно крупный с речных откосов песок и отдельно из штолен крупнообломочные грунты.

— А сколько подвод-то надо?

— Не меньше десяти — одного и ещё десяти — другого… И… — Иван Иванович задумался и примерился к насыпям из грунта от выкопанных штолен. — По грунту из штолен — отставить, пусть на месте остаются, но запрещаю их заваливать да на свои личные нужды применять. Эти насыпи пойдут на укрепление новой дороги… А песок как сказал — десять подвод, и смотрите, чтобы песок крупнозернистый был, пыль всякую брать не надо.

— Это будет исполнено, но… — главный надзиратель помялся, но быстро глянув на своего молодого сопровождающего проговорил: — Ваше благородие, с этими работами всё понятно и сроки самые надёжные, но вот только за три дня-то приказания по масляным лампам мы точно не исполним, просто не сможем, — взмолился Чугунов и лицо его совсем покраснело от волнения.

— Что значит не сможете? У вас что, лампы масляные на складе закончились?

— Да нет… их ведь у нас на складе отродясь-то и не было… Там… — Чугунов показал глазами в сторону штолен. — Там ведь если и есть у кого масляная лампа, так это если сам работник принёс, ну или если у нанятой артели свои лампы да инструменты в наличии имеются…

— Вот как! — Иван Иванович строго посмотрел на Чугунова. — А что же ты, друг мой любезный, за всё это время не догадался ни одного запроса в Канцелярию написать на инструменты и лампы масляные?

— Так как же я смею-то, ваше благородие! — воскликнул надзиратель. — Это же демидовское было все эти годы, а там никак невозможно что-то просить, это же заводчики частные, у них разговор короткий — выработка чтобы шла, и чтобы ничего не просили…

— Сейчас производство казённое, поэтому пишите запросы по поводу новых инструментов на моё имя, а я уже посмотрю, что можно сделать. А питание работникам чтобы выдавали в полной мере, да чтобы солонина была и воды для питья вдоволь. Вернусь из столицы и приеду сюда с инспекцией.

Уезжал Ползунов под насторожённые взгляды рабочих и почти ненавидящие — представителей конторы. В коляске он долго молчал, глядя на проплывающие мимо берёзовые рощи и поля. В голове роились мысли: хватит ли у него сил и влияния, чтобы изменить эту систему? Ведь Змеевский рудник — лишь один из множества таких же рудников по всей России, где люди живут и умирают в нечеловеческих условиях.

Но одно он знал точно: молчать больше нельзя. Если не бороться за этих людей сейчас, то завтра может быть поздно. И тогда вилы, о которых он говорил, действительно поднимутся — не против государства, не против заводского начальства, а против тех, кто превратил труд в пытку, а жизнь — в медленную смерть.

В последующие три дня на Змеевском руднике произошли перемены: появились новые лампы, привезли инструменты, улучшили питание. Оказалось, что на складах кое-что всё же имелось, но это использовалось надзирателями для своих личных нужд и давно числилось по всем документам пропавшим. Чугунов так испугался не строгого тона Ползунова, а того сообщения, что Иван Иванович едет в столицу с рапортом. Надзиратель и представители Змеевской горной конторы понимали, что с переходом в казённое ведение рудник становится объектом особенно пристального внимания, а потому потерять должность можно было очень быстро. Без должности никакого жалованья, а куда здесь ещё идти работать, если не на рудник? Некуда, вот потому надзиратель засуетился, стремясь выполнить приказ Ползунова как можно лучше.

Только Иван Иванович Ползунов понимал — это лишь первые и по большей части вынужденные шаги. Система, построенная на эксплуатации и жестокости, не изменится за один день. Однако его визит стал искрой, которая, возможно, когда-нибудь разгорится в пламя перемен. Он сидел за письменным столом и составлял новый рапорт — на этот раз более подробный, с цифрами, фактами и предложениями. Он знал, что борьба только начинается и в этой борьбе правда была на его стороне. Но высоким чиновникам требовалась не правда, а выгода, поэтому Ползунову предстояло найти в столице союзника, который разделяет его взгляды и понимание, что на такой системе никакого развития не может произойти, а значит придут другие, и Россия перестанет быть собственностью её сынов.