Ползунов. Медный паровоз Его Величества. Том 3

Глава 23

Змеевский рудник привыкал к новым ритмам работы. Октябрьский воздух был уже пропитан промозглой сыростью, а по утрам земля покрывалась хрупкой изморозью. Берёзы и осины, ещё не сбросившие листву, стояли в багряно-золотом убранстве, но ветер всё чаще срывал пёстрые листья, устилая тропы шуршащим ковром. Над рудником висела плотная пелена тумана, сквозь которую пробивались приглушённые голоса мастеровых и стук инструментов.

С сентября здесь кипела работа: уже были возведены первые участки железнодорожных путей, соединяющих рудник с заводскими складами. Теперь, в октябре, шло укрепление насыпи — дело нелёгкое, требующее сноровки и упорства. Земля, пропитанная осенними дождями, липла к лопатам, а холодный ветер пронизывал рабочих и мастеровых до костей. Но люди упорно продолжали изо дня в день свою работу.

На площадке суетились мастеровые. Их одежда — грубое сукно и кожа — давно потемнела от грязи и влаги. На одних были длиннополые армяки, подпоясанные плетёными кушаками, на других — овчинные тулупы, накинутые поверх зипунов. На головах — войлочные шапки или шерстяные колпаки, а на ногах — крепкие сапоги с подковами, чтобы не скользить на раскисшей земле. Сапоги лично распорядился выдать всем мастеровым Иван Иванович Ползунов, а остальным рабочим обещал справить крепкую и надёжную обувь в течение месяца-двух.

В руках у рабочих привычные инструменты: тяжёлые лопаты с деревянными черенками, кирки с заострёнными концами, деревянные молоты для трамбовки грунта. Где-то вдали слышен лязг металлических тачек, на которых возили щебень и глину.

Двое старших мастеровых руководили работами — Фёдор Иванович Марков и Степан Воронов. Марков — сухощавый, с пронзительным взглядом и сединой в густой бороде. Его армяк потрёпан, но опрятен, а на поясе всегда висит кожаный кошель с мелом и записной дощечкой для пометок. Воронов — коренастый, с широкими плечами и грубыми руками, привыкшими к тяжёлому труду. На нём тулуп, подбитый мехом, и кожаные рукавицы, уже потрёпанные, но надёжные. Оба после ареста руководителей горной Змеевской конторы стали управлять всеми основными производственными работами и оба умели читать и писать, что для Ползунова стало решающим аргументом в пользу их назначения

Сегодня день шёл своим чередом: рядовые мастеровые укладывали слои глины и щебня, утрамбовывали их, укрепляли откосы. Но к полудню среди рабочих начались перешёптывания. Один из артельщиков, Иван, в конце концов подошёл к Маркову и, опустив глаза, сказал:

— Фёдор Иванович, провианта не хватает. Обещали вчера подвезти муку да солонину, да так и не привезли.

Марков нахмурился, достал из-за пазухи какую-то книжицу и стал перелистывать страницы. В графе «снабжение» стояла отметка: «Продукты закуплены, отправка — 10 сентября». Он повернулся и крикнул Воронову:

— Степан, иди сюда!

Воронов оторвался от работы и подошёл:

— Чего такое?

— Продукты должны были подвезти рабочим, ты слышал про это что-нибудь?

Воронов покачал головой:

— Нет, мне такое неведомо. Вчера я уже спрашивал, но оставшиеся чиновники из горной конторы молчат. А у меня мужики уже тоже брюзжат — холодно, мол, силы на исходе. Я сегодня вечером думал с тобой про это разговаривать.

Посовещавшись, решили послать гонца в контору. Через час тот возвратился с невесёлыми вестями: чиновники, после долгих выяснений обстоятельств, признались, что продукты совсем не закуплены. Более того, выяснилось, что выделенные на провиант деньги… пропали. Как признался гонцу один из мелких служащих, кто-то из главных горных приказчиков пустил их на строительство собственного дома в Змеевском посёлке.

Мужики из крестьян ничего не говоря повернулись и пошли работать дальше, кто-то только пробурчал: «Ну так не новость это…». Но среди мастеровых-артельщиков послышался негромкий ропот. Кто-то отставил лопату, кто-то выругался неприличными словами, но вполголоса.

Фёдор Иванович Марков, сжал кулаки и посмотрел на хмурое небо, он понимал, что до холодов осталось совсем немного, а без сытной еды работа встанет.

— Ладно, мужики, не ропщите, разберёмся с этим вопросом, — твёрдо пообещал он., но артельщики недоверчиво косились на его слова, тогда Марков добавил, — Ползунову прошение отправлю, он точно в беде не оставит.

После этих слов лица мастеровых разгладились и в глазах появилась надежда. Кто-то даже сказал: «Ну, это совсем другое дело!»

Вечером, когда мастеровые разошлись по баракам, Марков сел за стол в своей каморке. На столе горела сальная свеча, которая потрескивала от поддувающего в щель над дверным косяком сквозняка. Марков кашлянул в кулак, расправил перед собой лист бумаги и начал аккуратно выводить каждую букву:

'Его превосходительству, начальнику Колывано-Воскресенских горных производств Ивану Ивановичу Ползунову

От старшего мастерового Змеевского рудника Фёдора Ивановича Маркова

Прошение

В октябре сего года, укрепляя насыпь железнодорожных путей, мастеровые Змеевского рудника оказались в затруднении: провиант, который надлежало получить от горной конторы, не был доставлен. Как стало известно, средства, выделенные на закупку муки, круп и солёного мяса, были обращены в личную пользу некоторых чиновников. Ныне дни пошли холодные, а без сытного питания силы рабочих на исходе. Посему прошу Вашего распоряжения о срочной отправке провианта из Барнаула, дабы не остановить работы на насыпи.

С нижайшим почтением,

Старший мастеровой Ф. И. Марков'

Он сложил лист и запечатал его в конверт. Для надёжности залил на стыке конверт воском, а потом крикнул в сторону двери:

— Кто там есть рядом, Петра позовите, пусть зайдёт ко мне!

В раскрывшуюся дверь просунулся один из артельщиков:

— Чего такое, Фёдор Иваныч?

— Вот, надобно письмо это с гонцом в Барнаульский завод отправить. Ты у нас на насыпи завтра не будешь работать, а сам гонцом и поедешь. Коня возьмёшь в горной конторе, скажешь, что я велел. Понял?

— Добро, Фёдор Иваныч, — кивнул мастеровой. — Так может я сейчас и отправлюсь, чего время-то тянуть?

Марков критически посмотрел на мастерового:

— На ночь глядя? А не уснёшь на коне-то?

— Да ты чего, Фёдор Иваныч, мы ж к ночам бессонным привычные! — даже с лёгкой обидой в голосе ответил мастеровой.

— Ну смотри… — Марков подал письмо. — Иди тогда в контору за конём, да перед отправкой ко мне зайди, наставления на дорогу дам тебе.

Мастеровой взял письмо и вышел, но буквально через полчаса вернулся:

— Фёдор Иваныч, слава богу, не успели мы письмо-то отправить. Из Барнаульского завода подводы идут. Все гружённые мешками и бочками. Точно говорю, что это продуктовку привезли.

— О как! — только и сказал Марков, встал и вышел на двор рудничных бараков.

А издалека было слышно, что на руднике уже раздаётся скрип колёс и крики подводных возничих. В вечерней полумгле по раскисшей дороге медленно тянулись подводы, запряжённые крепкими лошадьми. На возах действительно были мешки с мукой, бочки с солёной рыбой и солониной, корзины с сушёными овощами и крупами. Возницы, закутанные в тулупы, улыбались:

— Ну чего, Фёдор Иваныч, не ждали нас, да⁈ А мы вот тут как тут! — весело закричал головной возница, увидев Маркова. — Это от Ивана Ивановича Ползунова. Он, вот сразу после того, как арестованных чиновников допросили, так вот сразу и распорядился через барнаульских купцов всё закупить.

Из бараков выходили рабочие и мастеровые, начинали оживлённо переговариваться. Кто-то крестился, кто-то хлопал возниц по плечу, и все повторяли имя Ползунова.

Марков выдохнул с облегчением. Он подошёл к головному вознице и спросил:

— Когда отправили?

— Да ещё позавчера рано утром. Как только товар подготовили, так Иван Иванович не стал ждать, сразу велел грузить и отправляться.

Марков кивнул. В его душе была смесь благодарности и гордости. Он повернулся к мастеровым и рабочим:

— А я что говорил, а⁈ — кивнул Марков на подводы. — Я ж говорил, что Иван Иванович нас в беде-то не оставит, а? Он ведь как знал прямо! Прямо вот загодя всё и прислал нам! — он широко показал рукой на подводы с продуктами.

Ночь опускалась над Змеевским рудником и лунный свет падал на крыши заводских бараков. В бараках пахло печёным хлебом — женщины из работниц при Змеевском заводе уже начали стряпать. За столами сидели усталые, но довольные мастеровые, ели горячую похлёбку и тихо переговаривались. За окном задувал холодный октябрьский ветер, но внутри бараков было тепло и иногда слышались обрывки разговоров за столом:

— Ну вот, а завтра снова будет работа так работа, да не на голодное пузо-то…

— А Ползунов-то и верно говорят, что о люде простом такую вот заботу-то оказывает…

— Так он же и сам из простых вышел, понимает суть-то…

— Так купцы-то тоже вроде как из простых, а вон как три шкуры с мужиков-то дерут…

— Так то купцы, они ж с деньгой лукавой дело имеют, вот в грех и впадают через одного… А Ползунов-то знает суть, он ведь, говорят, сам из мастеровых вышел, понимает мужика-то…

— Это да, оно же ведь на мужике-то всё и держится, вот Иван Иваныч и заботу проявляет где следует…

Марков вышел на крыльцо, закутался в тулуп и посмотрел на звёзды, пробивающиеся сквозь тучи. Где-то вдали, там, за холмами горел огнями его Барнаульский завод, но Фёдор Иванович чувствовал с ним тесную связь. Сейчас он вдруг подумал о том, что даже в самые трудные времена найдётся тот, кто протянет руку помощи, что трудные времена всегда такими вот людьми как Ползунов и побеждались. Марков понял, что это даёт ему силы идти дальше и даёт твёрдую веру в их общее дело. Он вдохнул полной грудью прохладный осенний воздух и развернувшись вошёл обратно в жилой барак, где уже укладывались спать накормленные рабочие.

«Эх, сапоги бы им ещё скорее выдать… Ну Иван Иванович-то вроде обещал…» — подумал Марков, переступая порог и закрывая за собой дверь.

Над Барнаульским горным заводом висел плотный сизый дым — топились печи, гудели молоты, лязгал металл. В цеху, где шла сборка деталей для парового двигателя, было жарко даже в этот промозглый осенний день: раскалённые горны бросали багровые отблески на стены, а воздух был пропитан запахом угля, раскалённого железа и машинного масла.

Иван Иванович Ползунов, окружённый мастеровыми, стоял у верстака. На нём был длинный суконный кафтан тёмно-зелёного цвета, подпоясанный кожаным ремнём с медными пряжками, на плечах — плотная шерстяная накидка от искр и окалины. Под кафтаном — льняная рубаха, уже потемневшая от пота и копоти. На руках — толстые кожаные рукавицы с подкладкой из войлока, а на ногах — высокие сапоги с подкованными гвоздями подошвами, чтобы не скользить на масляных пятнах.

Перед Ползуновым был развёрнут разложенный на широком столе чертёж парового двигателя. Линии, окружности, сечения… Всё выведено тушью, с точностью до линии. Иван Иванович указывал пальцем на фрагмент:

— Вот здесь, братцы, котёл надо клепать особо плотно. Чугун, это вам не медь, чугун — материал строптивый. Если чуть перекалишь — треснет, чуть недоглядишь — потечёт. Клепать будем в три ряда, да не спеша. Каждый шов — по совести, чтобы без изъяна был.

Мастеровые кивали. Среди них — молодые специалисты — кузнецы Степан и Яков, литейщик Прохор, слесарь Тихон. На них — грубые холщовые рубахи, кожаные фартуки, на головах — войлочные колпаки или шерстяные шапки. В руках — инструменты: тяжёлые молоты с дубовыми черенками, клещи с длинными ручками, зубила, напильники, штангенциркули кустарного изготовления.

Ползунов взял в руки заготовку коленчатого вала — пока ещё грубую, с неровными кромками. Провёл пальцем по поверхности, нахмурился:

— Тут надо подправить. Вал должен ходить плавно, без люфта. Если будет бить, то колёса рванут, как бешеные. Тихон, бери напильник, да не спеши. Шаг за шагом, как по нотам.

Тихон, сухощавый молодой мужчина с цепкими пальцами, молча взял инструмент. Его руки, покрытые шрамами и мозолями, двигались уверенно: сначала грубый срез, потом — тонкая подгонка. Остальные наблюдали, перешёптывались:

— Видали, как Иван Иванович всё вымеряет? Ни одной лишней линии.

— Да уж, не то что прежние мастера — те на глазок да на авось.

Ползунов, услышав эти разговоры, одёргивает молодых мастеров:

— Вы полегче, братцы, раньше и инструмента хорошего не было, вот и работали тем что было. Старых мастеров уважать надо, а ругать да критиковать любой дурак может. Только дурак тем и отличается, что лишь ругает, а сам ничего доброго сделать не может. Мне здесь такие дураки не нужны.

— Так, а разве не на глазок раньше делали? — оправдываясь сказал кто-то из мастеровых.

— На глазок, но зато ведь делали, верно?

— Это да…

— Ну вот то-то, — Иван Иванович опять внимательно посмотрел на чертёж.

В углу цеха гудел горн. Прохор, литейщик, уже ворочал длинными клещами раскалённую чугунную болванку. Лицо его раскраснелось, капли пота стекали по вискам, но он не отвлекался. Рядом лежала форма для отливки, обмазанная глиной и песком. Прохор аккуратно уложил металл, затем прикрыл крышкой и отступил:

— Теперь ждать. Час, не меньше. Чтоб всё равномерно прокалилось, — уверенно проговорил он вслух.

Ползунов подошёл, осмотрел форму и кивнул:

— Хорошо. А пока — займёмся клапанами. Степан, подай мне вон тот бронзовый пруток. Будем вытачивать золотники. Тут точность нужна, как в часах.

Он взял в руки резец, установил заготовку на токарный станок — простой, с ручным приводом — и начал вращать колесо. Металл засвистел, полетели искры. Движения Ползунова были уверенные, расчётливые. Мастеровые смотрели, затаив дыхание: для них это не просто работа — это магия, превращение грубого куска в механизм, который оживёт паром.

Солнце уже начало клониться к закату, бросая длинные тени сквозь зарешёченные окна цеха. Ползунов снял рукавицы, вытер лицо платком и подумал, что пора домой.

Его дом так и был неподалёку, на окраине заводского посёлка. Деревянный, с резными наличниками, с печью, от которой уже тянет теплом. Подходя к дому, Иван Иванович увидел, что на крыльце его встречает Агафья Михайловна. Она стояла стройная, в длинном шерстяном платье тёмно-синего цвета, с кружевным воротничком. На плечах — вязаная шаль, на голове — небольшая шапочка, отороченная мехом.

— Иван Иванович, — улыбнулась она, — а я уж заждалась. Вот, ужин вам приготовила. Щи мясные, да и чай готов, пироги с рыбой.

Они зашли в дом. На столе стоял самовар, чашки и тарелки из толстого фарфора, глубокий поднос с румяными пирогами, накрытый тонким вышитым полотенцем. Агафья налила чай и села напротив, глядя как ест Иван Иванович.

— Как день прошёл? — спросила она тихо.

Ползунов вздохнул, отставил тарелку и провёл рукой по волосам:

— Насыщенный день. Котёл пока не готов, клапаны ещё точить. Но… движется. Шаг за шагом.

Иван Иванович начал рассказывать о деталях, о том, как важно, чтобы каждый шов был идеален, как пар должен толкать поршни, а те — вращать колёса. Агафья слушала внимательно, хотя многое не до конца ей было понятно. Но она видела огонь в его глазах — тот самый, что горит в горнах завода и тот самый, что был для неё самым главным и дорогим.

— Вам надо отдохнуть, — сказала Агафья, когда Ползунов замолчал. — А мне надо уже идти, а то Перкея Федотовна будет беспокоиться. Она в последнее время совсем извелась, всё ждёт, когда же Фёдор Ларионович пришлёт за ней. Но вы же знаете, что дядюшка сказал, пока мы не поженимся, Перкея Федотовна должна здесь со мной находиться.

— Да… — Иван Иванович посмотрел на Агафью, — Я хотел сказать вам, Агафья Михайловна, — он помолчал и вдруг произнёс: — Свадьбу нам придётся перенести. На весну.

Она молчала, лишь слегка сжимала пальцы. Потом подняла глаза:

— Да… Я понимаю.

— Не то чтобы я не хотел… — он запнулся, но потом твёрдо продолжил: — Но этот двигатель — он же первый в России. Если всё получится, это изменит всё: и заводы, и дороги, и жизнь. Я не могу сейчас отвлечься.

Агафья кивнула:

— Вы правы. Это дело важнее нашего личного. Тем более, мы же уже помолвлены, а значит можем и подождать… — Агафья спокойно улыбнулась и с нежностью посмотрела на него.

— Я думал… может, в конце января? — предложил Иван Иванович. — Скромно. Без пышности. Только близкие.

— Хорошо, — согласилась Агафья Михайловна. — Пусть будет так.

Они замолчали, слушая, как тикают часы на стене. За окном растекался холодный октябрьский вечер, а здесь, в тёплом доме были тишина и понимание.

Позже, когда Иван Иванович проводил Агафью Михайловну, он остановился на крыльце своего дома и посмотрел в сторону завода. Вдали, за забором заводской территории, всё ещё светился огонь — кто-то из мастеровых работал. Были слышны стук молота и шипение пара.

Ползунов закутался в накидку, вдохнул свежий воздух. В голове вырисовывались чертежи, расчёты, образы будущего паровоза. Он представлял, как тот тронется с места, как колёса начнут вращаться, как пар поднимет тяжесть металла.

«Ещё немного, — подумал Иван Иванович. — Осталось ещё немного».

Он вернулся в дом и закрыл дверь. В горнице горела лампа, отбрасывая тёплые блики на стены. «Агафья, наверное, уже ложится спать…» — он сел за стол, взял перо и развернул чертёж для завтрашнего дня.