Ползунов. Медный паровоз Его Величества. Том 3

Глава 18

В августовский полдень, когда в ясном небе солнце висело над Томском, в кабинете генерал-губернатора Фёдора Ларионовича Бэра царила сдержанная торжественность. Тяжёлые портьеры из тёмно-зелёного бархата приглушали яркий полуденный свет, а в воздухе витал едва уловимый аромат воска и старинной бумаги.

Кабинет был обставлен со степенной роскошью, подобающей высокому чину: массивный письменный стол из морёного дуба, инкрустированный перламутром; резные шкафы с фолиантами и деловыми бумагами; на стенах — карты Сибири в золочёных рамах и парадный портрет государыни в полный рост. В углу, на постаменте, поблёскивал бронзовый бюст императора Петра Великого, словно молчаливый свидетель и наблюдатель бескрайних сибирских просторов, вверенных попечению Бэра.

У окна, скрестив руки за спиной, стоял Иван Иванович Ползунов. Его сюртук из плотного сукна слегка поистёрся на локтях, а в волосах, ещё густых, но уже слегка тронутых на висках ранней сединой, запутались блики солнечного света. Он молчал, собираясь с мыслями, пока Бэр, сидя в высоком кресле с резными львиными лапами, внимательно изучал его взглядом.

— Ну, Иван Иванович, — голос Бэра звучал ровно, но в нём угадывалась напряжённая внимательность. — Поведайте, что стряслось в Барнауле. Слышал, пожар был нешуточный.

Ползунов вздохнул, провёл ладонью по лицу, словно стирая усталость.

— Истинно так, Фёдор Ларионович. В ночь на двенадцатое июля пламя вспыхнуло в старой деревянной постройке, которую мы использовали под общественную школу. Поднявшийся ветер погнал огонь, да так, что за десять минут полыхали уже несколько соседних жилых домов. Сгорели крыши складов с древесным углём, две избы мастеровых, задело амбар с инструментами… — он замолчал, подбирая слова. — Потери в зданиях есть, но главное, что все люди целы. Никто не погиб, а главное, что занятия уже закончились и никого из учеников в школе не было.

Бэр кивнул, постукивая перстнем по подлокотнику.

— Это и впрямь милость небесная. Но ведь заводы не могут простаивать. Что намерены предпринять?

— Уже предпринимаем, — в голосе Ползунова прозвучала твёрдость. — Продолжаем строительство новых цехов, переводим часть работ на резервные площадки. Но главное — ускоряем то, что вы, Фёдор Ларионович, затеяли: перестройку деревянных зданий в кирпичные. Пожар лишь подтвердил: дерево — наш враг в таком деле. Я усовершенствовал ваш проект по перестройке всего Барнаульского посёлка, теперь в нём участвуют и местные купцы.

Генерал-губернатор приподнял бровь.

— Значит, местное купеческое сословие согласилось выделить свои личные средства на это дело? Как же вам удалось их на это уговорить?

— Я сделал им предложение, от которого они не смогли отказаться, — без колебаний ответил Ползунов. — Более того, вижу в этом единственную надёжную перспективу. Уже распределил рабочих, заготовили глину, продолжили обжиг кирпича. К середине осени поднимем стены и начнём перекрывать крыши.

Бэр удовлетворённо откинулся в кресле.

— Добро. А ведь когда-то я думал оставить на моём месте полковника Жаботинского… — Фёдор Ларионович слегка нахмурился, но сбросил с себя эту хмурость и продолжил: — Я распоряжусь выделить вам дополнительную сотню рекрутов и подводу с железом для кровельных работ. Но прошу взамен: держите меня в курсе.

Ползунов склонил голову.

— Хорошо. А пока позвольте рассказать, что, несмотря на беду, есть и добрые вести. На Барнаульском горном заводе запустили лесопилку на водяном колесе. Теперь брёвна режем вчетверо быстрее, да и чище выходит. Механизм работает плавно, без срывов. Мастера довольны.

— Водяное колесо, — задумчиво повторил Бэр. — Что ж, мне приходилось уже слышать об этом изобретении, оно хоть и не ново, но в ваших руках, Иван Иванович, и старое становится полезным. Что ещё у вас из новостей имеется?

— На Змеевском руднике, — глаза Ползунова загорелись, — я начал строить железную дорогу на паровой тяге. Первые вагонетки уже пошли. Грузим руду, запускаем паровик — и вот она, бежит по рельсам, как по маслу. Это лишь начало, но уже видно: будущее за такими машинами.

Бэр молча встал, подошёл к окну. За стеклом раскинулся Томск — деревянные дома, купола церквей, пыль на дорогах. Он словно взвешивал в уме услышанное: пожар, перестройка, паровые машины. Наконец обернулся.

— Вы человек дела, Иван Иванович. И я рад, что Сибирь имеет таких людей. Но скажите… — он сделал паузу, — есть ли у вас ещё что-то, о чём хотели бы поведать? Вижу, что вы прибыли не для одних только разговоров о горных делах… Сердце моё подсказывает мне, что есть у вас ещё что-то ко мне. Это так?

Ползунов глубоко вдохнул. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов.

— Есть, Фёдор Ларионович. И это правда… не о заводах. — Он выпрямился, глядя прямо в глаза генерал-губернатору. — Я прошу у вас руки вашей племянницы, Агафьи Михайловны Шаховской.

Бэр не дрогнул, но в его взгляде мелькнуло удивление.

— Агафьи Михайловны? — он медленно вернулся к креслу, сел, сложил руки на груди. — Она… она знает о вашем намерении?

— Да, я разговаривал с ней перед самой поездкой в Томск.

— И что же сказала… Агафья Михайловна?

— Она дала своё согласие, — коротко ответил Иван Иванович.

Генерал-губернатор помолчал, словно взвешивая каждое слово.

— Агафья — девушка образованная, тонкая. Она привыкла к иному быту, нежели тот, что ждёт её с мужем-инженером. Вы уверены, что сможете дать ей то, чего она достойна?

— Уверен, — твёрдо ответил Ползунов. — И мне кажется, что Агафья Михайловна будет со мной счастлива, потому что… — Ползунов задумчиво посмотрел на карты Сибири в золочёных рамах. — Потому что у меня нет дворцов, но есть дело, которое люблю. Есть планы, которые осуществлю. И есть сердце, готовое любить её. Да и кроме прочего, средства для жизни у меня тоже имеются… Не хотел об этом говорить, но моя идея с щёткой для чистки зубов оказалась довольно успешной, и при помощи Модеста Петровича Рума принесла вполне заметную выручку. Самому мне заниматься торговыми делами ни к чему, но вот купцы за идею ухватились, да ещё и с водопроводной системой сейчас весь Барнаул понадобиться устраивать. Думаю, что достойную жизнь для своей жены я точно могу организовать. Так что у меня есть ум и сердце, которое полюбило Агафью Михайловну…

— Сердце… — Бэр постучал пальцами по подлокотнику кресла. — Сердце — это хорошо, но ведь теперь у вас имеется определённое положение, вы согласны с этим фактом?

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать и говорю, что при вашем нынешнем положении необходимо понимать определённые последствия таких вот решений… — Фёдор Ларионович неопределённо пошевелил ладонью как бы смахивая невидимую пыль с подлокотника кресла.

— Последствия я понимаю и поверьте, что перед этим разговором я довольно серьёзно всё обдумал, — Иван Иванович сел в кресло и про себя в очередной раз вспомнил, что надо как-то сообщить Бэру, что никаких пышных свадеб он не намерен устраивать.

Бэр словно услышал его мысли и спросил:

— Каким образом вы намерены организовать торжества, если получите моё благословение на брак с Агафьей Михайловной?

— Об этом мне хотелось сказать отдельно, — Ползунов помолчал и продолжил: — Дело в том, что мне не кажется, что слово «торжество» здесь очень подходит…

— Что вы имеете в виду?

— На мой взгляд, нам не следует устраивать торжеств, достаточно скромной процедуры только для того, чтобы брак зарегистрировать законным образом.

Фёдор Ларионович кивнул и неожиданно продолжил:

— Иван Иванович, я не буду скрывать, что вы мне кажетесь человеком вполне достойным всяческого уважения. В то же время, моя прямая обязанность напомнить вам о том, что женитьба начальника Колывано-Воскресенских казённых горных производств и племянницы Томского генерал-губернатора — это событие, скажем так, совсем не рядового порядка. Опять же, какой эффект это вызовет в обществе? Вы же понимаете, что ваши чувства к Агафье Михайловне, впрочем, как и её чувства к вам, совершенно не имеют отношения к нашему разговору сейчас.

— Да, я прекрасно понимаю о чём вы говорите и именно по этой причине не желаю делать пышных торжеств по случаю нашей свадьбы. Уверен… — Ползунов внимательно посмотрел в глаза Фёдору Ларионовичу и повторил: — Уверен, что и Агафья Михайловна разделяет эту мою точку зрения.

Бэр встал из кресла и прошёлся по кабинету. Оба молчали и думали о своём. Наконец Фёдор Ларионович повернулся к Ползунову:

— Мне, признаться, несколько неожиданно слышать вашу просьбу руки моей племянницы, но… — он опять сел в кресло и задумчиво побарабанил пальцами по подлокотнику. — Но… как я вижу, Агафья сама приняла такое решение… Положение довольно непростое…

— Вы знаете о каких-то препятствиях для нашего брака? — прямо спросил Ползунов.

— Да разве в препятствиях дело… Вы знаете что, давая своё согласие на ваш брак, я выполняю волю покойного батюшки Агафья Михайловны?

— Объяснитесь, мне не очень ясно что вы сейчас имеете в виду?

— Дело в том, что Агафья имеет довольно… Вы разве не знаете фамилии моей племянницы? — неожиданно спросил Бэр.

— Конечно знаю, — Ползунов, несколько удивлённый таким вопросом, посмотрел на Бэра. — Агафья Михайловна Шаховская.

— Шаховская… — повторил Бэр. — Вам разве это ни о чём не говорит?

— А разве должно? — спокойно спросил Иван Иванович.

— Что ж, вы меня сейчас удивляете… — Фёдор Ларионович вновь постучал пальцами по подлокотнику кресла.

— Послушайте, Фёдор Ларионович, насколько мне известно, такой вопрос о фамилии обычно связан с чем-то, что касается родства, но мне никогда не приходило в голову интересоваться такими вопросами. В конце концов… моё отношение к Агафье Михайловне никак не зависит от её фамилии.

— Может вы и правы, времена нынче совсем другие наступают, родовитость всё меньше в чести… — медленно проговорил Бэр. — Хотя… хотя нынче и новых родовитых вон сколько появилось, они бы за такую фамилию, наверное, посоревновались бы между собой-то… — генерал-губернатор усмехнулся.

— Что ж, думаю, что ко мне это не имеет никакого отношения и знаете… я этому не только рад, но и считаю это достоинством. Всё же, по моему глубокому убеждению, человека красит не родовитость, а те дела, которые он сделал или делает.

— Да-да, верно… Всё это замечательно, только вот не многие так скоро… в общем, не многие разделяют подобные идеи. Нет, говорить-то об этом вполне себе позволяют даже некоторые из самых высших наших аристократов, но ведь разговоры для того и разговоры, чтобы в приличных домах они звучали для общего, так сказать, тонуса. Даже матушка-императрица, как известно, с неким свободомыслящим европейским философом переписку ведёт, да только не спешит его советам-то следовать… — Фёдор Ларионович опять побарабанил пальцами по подлокотнику кресла, и на этот раз он передал ритм какой-то ему известной мелодии, а не просто перестукивал пальцами по дереву.

— Вы знаете, Фёдор Ларионович, что я человек дела, а для пустых разговоров у меня времени нет. Если о чём-то идёт разговор, то следует и в деле свои слова показывать, а иначе всё это не более, чем бессмысленное времяпрепровождение.

— Да верно, верно, — кивнул генерал-губернатор. — И уж поверьте, что мне это известно хорошо как никому другому… Но вот чиновники в столице, они же люди простые, умом большим редко отличаются, но зато крепко знают свой интерес. Ведь ваши брачные узы потребуется в столице подтверждать документом соответствующим, а это опять же разговоры, домыслы разные, а то и… и доносы…

— Какое дело столичным чиновникам до нашего с Агафьей Михайловной брака? Уж кого-кого, а из чиновников на свадьбу я точно никого приглашать не намерен, — Ползунов проговорил это решительно и даже с некоторой долей вызова.

— Хорошо, буду с вами совсем откровенным, — Бэр глубоко вздохнул. — Мне и самому кажется, что Агафья должна была самостоятельно выбрать себе супруга, и вот так и случилось. Ваше положение в смысле должности меня вполне устраивает, да и касаемо вашей возможности устроить семейный быт у меня сомнений больших не имеется, однако…

Иван Иванович вопросительно смотрел на Бэра и тот продолжил:

— Однако, за всё время нашей с вами беседы вы так ни разу и не спросили о приданом Агафьи Михайловны.

— О приданом⁈ — удивлённо воскликнул Ползунов. — Так я же не на приданом женюсь, да и обеспечить свою жену всем необходимым сам в состоянии, зачем же мне у вас о приданом спрашивать? — Иван Иванович даже рассмеялся от такой мысли.

— Вы напрасно смеётесь, дорогой мой Иван Иванович, совершенно напрасно… — Бэр улыбнулся, но сразу же принял серьёзный вид. — Ваша уверенность похвальна, но о приданом следует спрашивать не только ради денег, — Фёдор Ларионович опять встал из кресла и прошёлся по кабинету. Он остановился возле окна и посмотрел на улицу, помолчал и повернувшись к Ползунову опять спросил: — Так как же вы намерены при получении моего благословения организовать ваше венчание и свадьбу?

— Я намерен провести всё в очень узком кругу и даже не в самой главной соборной церкви, — чётко и без колебаний ответил Ползунов.

— Полагаю, что речь идёт о Знаменской церкви, верно?

— Верно, — кивнул Иван Иванович.

— А венчаться вы намерены, я так полагаю, без участия соборного протопопа Анемподиста Антоновича?

— Да вовсе не обязательно, — возразил Ползунов. — Насколько мне известно, важно провести весь положенный обряд и получить необходимый документ о браке.

— Знаете, Иван Иванович… — Бэр пристально посмотрел на Ползунова. — Иногда у меня возникает такое чувство, что вы из какого-то совсем другого мира… Вас не интересует приданое, о венчании вы говорите так… как-то формально что ли, будто раньше ничего об этом не слышали.

Взгляд Ползунова стал твёрдым, и он спокойно произнёс:

— Возможно, что вы и правы в каком-то… в каком-то философском смысле… Но могу вас уверить, что этот мир, который заставляет всех думать не о будущей супруге, а о приданом, он не кажется мне добрым и… и даже в принятом здесь христианском смысле он кажется каким-то подлым что ли…

— Подлым? Что ж, возможно из всей человеческой подлости мир и состоит, а если вы считаете себя к этому не причастным, что ж… тем лучше. А что касается обряда… — Бэр устало потёр переносицу. — Здесь я с вами вынужден согласиться, именно в узком кругу, и чтобы всё было оформлено без ошибок.

— Так я могу теперь считать, что получил от вас необходимый для нашего с Агафьей Михайловной брака положительный ответ?

Бэр подошёл к полкам, достал небольшую шкатулку. Открыл её, вынул миниатюрный портрет: юная женщина в светло-голубом платье, с улыбкой тихой и ясной, как утро.

— Возьмите. Это портрет матушки Агафьи Михайловны. Передайте его Агафье, когда будете рассказывать о нашем с вами разговоре… И… — он взглянул на Ползунова с непривычной теплотой. — Я не стану препятствовать. Но помните: её счастье — в ваших руках…

Ползунов принял портрет.

— Благодарю, Фёдор Ларионович…

— И ещё… — Бэр достал из шкатулки небольшой серебряный перстень с выгравированной на нём монограммой, в которой угадывалась заглавная буква «Ш». — он протянул перстень Ползунову: — Это вам…

— Мне?

— Да, это именно вам, — утвердительно кивнул Бэр. — Дело в том, что Агафья Михайловна является единственным ребёнком князя Михаила Шаховского, с которым мы состояли не только в родстве, но и в очень длительной дружбе. Батюшка Агафьи Михайловны был человеком довольно примечательным, интересовался науками, много путешествовал, завёл у себя в поместье хозяйство по какой-то новейшей методике… Мне кажется, что он одобрил бы выбор своей дочери… — Бэр закрыл шкатулку и поставил её обратно на полку.

— Спасибо, Фёдор Ларионович, — просто сказал Ползунов.

Солнце клонилось к закату, окрашивая кабинет в янтарные тона. За окном жизнь шла своим чередом. А здесь, в этой комнате, было решено сразу несколько судеб: и судьба Барнаула, и судьба Сибири, и судьба двух людей, чьи сердца теперь связывала не только работа, но и нечто большее… А о приданом Агафьи Михайловны Бэр так больше ничего и не сказал, но Ползунову всё же предстояло это узнать.