Ползунов. Медный паровоз Его Величества. Том 3

Глава 19

К концу августа уже были заложены фундаменты новой школы и здания общежития для учеников. Массивные гранитные блоки, доставленные с ближайших каменоломен, легли в основу будущих стен. Рабочие, под строгим надзором Ползунова, трудились от зари до зари, и постепенно на месте пепелища начали вырастать первые каменные контуры, а потом и кирпичные стены новых зданий.

Купцы, поначалу роптавшие, теперь с удивлением наблюдали, как их вложения превращаются в нечто монументальное. Камень, холодный и неподатливый на первый взгляд, под руками мастеров обретал форму, становясь символом устойчивости и надежды. Кирпичные стены поднимались всё выше, а в них уже проявлялись оконные и дверные проёмы.

Однажды, стоя на строительной площадке, купец Егоров тихо сказал Ползунову:

— Знаешь, Иван Иванович, а ведь ты был прав. Гляжу на эти стены и понимаю: они простоят века.

Ползунов искренне улыбнулся.

— Вот именно это я и хотел услышать…

К концу сентября школа и общежитие были готовы. Светлые каменные здания, увенчанные крышами из красной черепицы, сияли в лучах солнца. Окна, большие и чистые, отражали первые лучи утреннего солнца, а массивные двери из дуба обещали надёжность и тепло.

Ученики, переступая порог новой школы, смотрели на высокие потолки и широкие коридоры с благоговением. Они понимали: это не просто здание. Это — их будущее.

Иван Иванович Ползунов, наблюдая за тем, как дети расходятся по классам, знал: его упорство и воля не были напрасны. Камень, который он заставил купцов купить, кирпич и балки перекрытий, черепица крыш — это стало не просто стройматериалом, а основой для нового этапа в истории Колывано-Воскресенских заводов.

И когда прохладный, уже осенний, свежий и бодрый ветер, пронёсся над посёлком Барнаульского завода, он не нёс запаха гари. Он нёс запах новой жизни — жизни, которая начиналась с камня, но обещала стать чем-то гораздо большим.

Сентябрьское утро в Барнауле выдалось на редкость ясным. Золотистые лучи восходящего солнца скользили по новеньким, ещё не тронутым временем камням здания общественной школы при Барнаульском горном заводе. Школа, возведённая по личному указу Ползунова, стала настоящим чудом для здешнего края: не бревенчатая изба, как прежде, а солидное каменное строение с высокими окнами, пропускающими обильный свет.

У крыльца уже толпились мальчики от десяти до четырнадцати лет — сыновья мастеровых, приказчиков и горных офицеров. На них — однообразные тёмно-серые кафтаны с медными пуговицами, новые штаны и башмаки с пряжками — это Иван Иванович организовал покупку материала и пошив школьной формы из средств, которые выделили местные купцы и добавив к этому денег с дохода от продажи внедрённого Ползуновым нового средства гигиены — зубных щёток. Хотя школьная форма шилась по общему стандарту, но размеры постарались подобрать самые средние, чтобы в случае чего, можно было подвернуть рукава или штанины. Обувь закупили отдельно и потратили на неё больше денег, чем на весь материал и пошив остальной формы.

Ученики, не привыкшие к такой, как им казалось, праздничной одежде разглядывали друг друга с любопытством и даже опаской. Кто-то перешёптывался, кто-то разглядывал резные наличники нового школьного здания, а кто-то с благоговением касался прохладного камня стен, словно проверяя, не сон ли это.

В просторном классе с высокими потолками и широкими столами из сибирской сосны уже расставлял доски и раскладывал грифели штабс-лекарь Модест Петрович Рум. Среднего роста, с аккуратно подстриженной бородой и проницательными карими глазами, во время преподавания в школе он носил чёрный сюртук и светлую сорочку с воротником-стойкой. В руках у него — толстая тетрадь с вычислениями и деревянный циркуль, привезённый ещё из Петербурга.

— Ну-с, господа, — произнёс он негромко, но так, что каждый услышал. — Сегодня мы продолжим осваивать искусство счёта. Напомню, что именно на этом уроке мы с вами завершили нашу прошлую встречу. Кто напомнит, как решается задача на пропорции?

Мальчики замерли. В этом классе сидели ребята, которые уже успели проучиться два месяца до того, как сгорела школьная изба. Некоторые ученики уже проявили невероятную сообразительность и сейчас Рум ожидал услышать положительный ответ именно от этих сообразительных школьников. Кто-то робко поднял руку, кто-то шёпотом подсказывал соседу. Модест Петрович кивнул самому смелому — Ивану, сыну плавильного мастера:

— Говори, Иван. Не бойся.

— Если пять пудов руды дают три фунта меди, то сколько меди дадут двадцать пудов? — проговорил мальчик, сжимая в руках грифель.

— Верно. А как вычислим?

— Надо двадцать разделить на пять, получится четыре. Потом три фунта умножить на четыре — будет двенадцать фунтов!

Модест Петрович улыбнулся:

— Отлично! Вижу, вы усвоили наши прошлые уроки на пропорции. А теперь запишем подобное упражнение, но более сложное по вычислению. Итак, если сорок пудов руды дают двадцать четыре фунта меди, то сколько фунтов меди даёт один пуд руды? Кто может решить у доски?

— Так здесь поровну не поделить…

— Точно, здесь только раздробить если… Да и то не получится до конца-то…

— Верно, здесь надо именно раздробить, а дробить до одного числа после целого. Так кто готов решить это упражнение у доски?

Несколько рук взметнулись вверх. Модест Петрович выбрал Петра, мальчика с живым взглядом и вечно испачканными мелом пальцами. Тот уверенно вышел, взял губку и начал выводить цифры, время от времени оглядываясь на одобрительный кивок Модеста Петровича.

В соседнем классе царила иная атмосфера. Здесь Агафья Михайловна, в скромном сером платье с кружевным воротничком, вела урок истории и географии. На стене позади неё висела большая карта Сибири, выполненная тушью и акварелью, с отметками рудников, рек и городов.

— Дети, — начала она мягким, но твёрдым голосом, — сегодня мы поговорим о великих открытиях, которые изменили наш край. Кто знает, когда был основан Барнаульский горный завод?

Руки поднялись не так дружно, как у Модеста Петровича. Наконец, робко ответила Маша (её допустили к занятиям по особой просьбе отца-инженера):

— В тысяча семьсот тридцать пятом году, Агафья Михайловна.

— Верно. А кто помнит, почему именно здесь, на берегу Оби, решили строить завод?

На этот раз ответил Степан, сын горного надзирателя со Змеевского рудника:

— Потому что в горах много руды, а река даёт воду для механизмов.

Агафья Михайловна кивнула:

— Отлично. А теперь взгляните на карту. Вот здесь — Колывань, вот — Змеевский рудник, а вот — наш Барнаульский завод и посёлок при нём. Кто скажет, какие народы жили здесь до прихода русских?

Дети зашептались. Кто-то вспомнил татар и казахов, кто-то — киргизов. Учительница терпеливо выслушала всех, затем достала толстую книгу в кожаном переплёте — «Описание Сибирского царства» Герхарда Миллера — и прочла отрывок о древних племенах, кочевавших по этим землям.

— История — это не просто даты, — добавила Агафья Михайловна. — История — это судьбы людей, их труд и мечты. И вы, будущие мастера и инженеры, должны знать, откуда мы пришли, чтобы понимать, куда идём.

Между уроками, во время короткой перемены, школа наполнялась гомоном. Мальчишки бегали по коридорам, дразнили друг друга, показывали новенькие грифельные доски. Кто-то доставал из кармана кусок ржаного хлеба с солью — скромный завтрак. Девочки (их было всего трое, включая Машу) держались особняком, переговариваясь о чём-то своём. Маша, как самая бойкая, осторожно подошла к Агафье Михайловне и встала рядом, глядя на учительницу вопросительным взглядом.

— Ты что, милая, спросить что-то хочешь? — Агафья Михайловна улыбнулась.

— Агафья Михайловна, а правда, что вы у Ползунова невеста и в октябре свадьба у вас будет⁈ — выпалила Маша и с любопытством посмотрела на учительницу.

— Что это за вопрос такой? — удивилась и немного нахмурилась Агафья Михайловна. — И кто это тебе такое сказал?

— Так это же… — Маша помялась. — Так это все говорят… А спросить боятся.

— А ты, значит, решила за всех спросить, так выходит?

Девочка ничего не ответила и только опустила глаза в пол.

— Милая моя, послушай, такие вопросы задавать учителю не очень прилично и очень надеюсь, что больше подобного не повторится, — спокойно, но строго сказала Агафья Михайловна. — Хорошо?

— Ддаа… — Маша совсем смутилась.

Агафья Михайловна улыбнулась и вдруг предложила:

— А давайте-ка вы мне втроём поможете в классе учебные книги расставить на места.

Все три девочки сразу оживились и согласно закивали.

А за окнами, за оградой школы, жизнь Барнаула шла своим чередом: грохотали молоты в кузницах, скрипели колёса телег, гружённых рудой, а вдали, на горизонте, синели горы, хранящие тайны недр.

К полудню уроки подходили к концу. Модест Петрович похвалил нескольких учеников за аккуратность и велел повторить правила сложения дробей. Агафья Михайловна задала придумать рассказ на тему «Жизнь Барнаульского завода» — кто-то вздохнул, кто-то обрадовался возможности блеснуть красноречием.

Когда последний звонок (маленький медный колокольчик в руках сторожа) возвестил об окончании занятий, дети высыпали на крыльцо. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая покрытые светлой штукатуркой кирпичные стены школы в золотисто-розовые тона. Кто-то побежал домой, кто-то задержался в классе, чтобы ещё раз взглянуть на карту Сибири, где их маленький Барнаульский посёлок был лишь точкой на огромной территории империи. Те из учеников, кто приехал из деревень и Змеевского рудника, направились в сторону общежития.

Иван Иванович Ползунов, подходя к школьному зданию, отметил с удовлетворением, что учебный процесс идёт по плану, а ученики быстро привыкли к школьному распорядку. Он посмотрел на школу, на общежитие и подумал, что эти стены, эти уроки, эти дети — всё это станет частью большой истории Алтая. И пусть сегодня они учатся считать пуды руды и запоминают названия рек, завтра они будут строить новые заводы, открывать месторождения и писать новые главы в летописи края.

В это время на крыльцо вышла Агафья Михайловна:

— Иван Иванович, что-то случилось, — с легкой тревогой спросила она, увидев стоящего у крыльца Ползунова.

— Да, случилось, — Иван Иванович широко улыбнулся. — Завершился учебный день в новой общественной школе, разве это не событие?

— Учебный день? — Агафья Михайловна тоже улыбнулась. — Наверное это и правда событие… — она с нежностью посмотрела на Ползунова. — А ведь вы только вот в этот последний месяц стали улыбаться.

— Разве? Что же, значит раньше я не улыбался выходит?

Агафья Михайловна спустилась с крыльца и подошла к Ивану Ивановичу, слегка коснулась пальцами его виска, где были видны несколько ранних седых волосков:

— Да, раньше вы не улыбались… — тихо проговорила она.

Архип не стал откладывать в долгий ящик разрешение Ползунова на строительство своего дома и устроил свою избу на совесть. Изба просторная, с двумя окнами на улицу и одним во двор. На окнах занавески из белого коленкора да ещё из цветного ситца — это Акулина Филимонова постаралась украсить новый дом молодожёнов. Русская печь была огромного размера, с четверть избы, сбита из глины и кирпича и с кирпичною же трубой. От печи лестница-голбец ведёт в подполье. Вместо стульев — скамьи, вместо кровати — полати. Дверь, окна по краям были расписаны цветочными гирляндами, а белёная печь украшена росписью, изображавшей грозди то ли гранатовых яблок, то ли просто каких-то зрелых плодов.

Часть избы отгорожена матерчатой завесой — там располагалась спальня супругов. Акулина Филимонова овдовела очень рано, с первым мужем детей завести не сложилось и теперь она была вполне ещё в силах, а потому молилась о даровании ей с Архипом детишек. Архипа она полюбила как-то сразу, когда тот ещё просто заходил в горную аптеку вместе с Ползуновым. Пока Иван Иванович разговаривал со штабс-лекарем о своих делах, Архип ждал в аптечном магазине, разглядывая полки со снадобьями и книжные корешки. Так Акулина постепенно пригляделась к нему, а потом и вообще столоваться пригласила в аптечной кухне.

— Всё одно Иван Иванович сюда столоваться-то ходит, так чего ж тебе, Архипушка, где-то аппетиты нагуливать, приходи, я и для тебя приготовлю, — сказала тогда Архипу Акулина.

— А чего, вот и приду, — захорохорился Архип, но на следующий день действительно пришёл. Так у них понемногу любовь и сложилась.

Теперь Архип был главным мастером на строительстве новых заводских цехов, а потому ему, так же, как и второму главному мастеру — Фёдору, можно было уже не проживать в общем бараке, а начать строить свой отдельный дом. Фёдор всё не спешил с этим, ведь ни жены, ни детей у него не имелось, а вот Архип, как только дождался приезда Ползунова из столицы, то сразу же и испросил дозволения на стройку своего отдельного дома.

Дом построили ближе к берёзовой рощице на самом краю посёлка. Только Ползунов сразу предупредил Архипа, что посёлок будет разрастаться и потому через несколько лет дом будет стоять уже не на окраине.

— Ты смотри, Архип, дом делай добротный, чтобы долго простоял, — Ползунов говорил это с особой строгостью в голосе. — Если помощь необходима, то спрашивай, но только без излишеств.

— Иван Иваныч, да мне только если ты позволишь из мужиков моих из мастеровых пригласить на помощь, а в остальном я сам с ними столкуюсь-то, — Архип говорил спокойно, так как знал, что мужики ему помогут.

— На чём же ты с ними столковаться думаешь?

— Так здесь же дело простое, сегодня мне надо строить, а завтра и им понадобится, так вот и сочтёмся…

Акулина вышла на крыльцо навстречу подходящему к дому Архипу:

— Что же сегодня за праздник такой? — спросила она мужа.

— Какой же праздник-то, с чего это ты так решила? — не понял Архип.

— Так вроде всегда позже заканчиваешь работать, а сегодня смотрю вон как рано пришёл.

— Аа… — Архип расплылся в улыбке, — Так закончили цех новый, вот пораньше Иван Иваныч старших мастеров и по домам отправил, мол, отдохните, завтра день загруженный будет.

— А что завтра такое? — Акулина вытерла руки о фартук.

— Так завтра же мы лесопилку начнём на зиму закрывать. Ну… не закрывать пока, но готовить уже надо будет начинать. Да и у Иван Иваныча как я понял есть прожект новый, чтобы эту самую лесопилку как вот с печами-то цеховыми, на пару сделать. По мне, так потому он на завтра и думает дело начать, чтобы до зимы успеть. Тогда ведь и лесопилку перекрывать не понадобится.

Они вошли в дом, и Архип сел за стол. Акулина поставила перед ним большую чашку с горячим борщом:

— Ты поешь, Архипушка, поешь, — она села напротив и стала смотреть как Архип ужинает.

— А что же, еда-то ведь такая, будто и верно праздник какой, а? — отодвинув пустую тарелку проговорил Архип.

— Так оно может и праздник… — загадочно ответила Акулина и забрала тарелку. — Чаю вот сейчас тебе дам, душистого только заварила.

Архип отхлёбывал из большой деревянной кружки чай и внимательно смотрел на жену. Молчал. Думал о чём-то своём.

— Ты, Архипушка, может пораньше спать-то ляжешь нынче, всё ж завтра сам говоришь, что день трудный намечается? — Акулина села на скамью у входной двери, вздохнула и положила ладони себе на колени.

— Ты сразу говори уже, — негромко, но твёрдо произнёс Архип.

— Ты о чём это? — опять вздохнула Акулина и нарочито удивлённо посмотрела на мужа.

— Ну как же о чём, вижу ведь, что сказать чего-то хочешь, да всё момента удобного ищешь, — спокойно ответил он. — Так вот и говори уже, чего тянуть-то.

— Ох, всё-то ты такой наблюдательный, — Акулина провела ладонью по щеке. — Ой, что-то щёки-то прямо горят у меня, — она встала и подсела к Архипу.

— Ну? — немного смутившись пробормотал он.

— Так ведь нынче у нас такая богадельня, что и лекарские там такие хорошие дела всякие производятся, а ещё мне Модест Петрович сказал, что даже рожениц принимать будет и там же уход разный по этому делу-то…

— Так ты это что ли?..

— Ну так вот да… — Акулина закрыла лицо ладонями и смотрела на Архипа сквозь пальцы.

— Да ты ж моя хорошая!.. — он осторожно погладил её по плечу. — Да ты ж моя хорошая…