Ползунов. Медный паровоз Его Величества. Том 3

Глава 25

Середина осени выдалась на удивление благостной. Небо, словно промытое хрустальной росой, сияло пронзительной голубизной, а солнце золотило пожухлую траву и обнажённые ветви берёз. В воздухе витал терпкий аромат опавшей листвы, смешанный с едва уловимым запахом древесного угля. Именно в эти тихие благостные дни Ползунов решил отправить караван с готовой моделью первого парового двигателя для паровоза на Змеевский рудник.

Ранним утром, едва первые солнечные лучи коснулись крыш Барнаульского горного завода, у главных ворот уже толпились подводы. Их массивные колёса, окованные железом, казались готовыми выдержать не только груз металла, но и самой истории. На подводах, укрытые грубыми холстинами, покоились части двигателя — детища Ивана Ивановича Ползунова.

Сам Ползунов был здесь же и внимательно осматривал каждую подготовленную к отправке деталь. Его камзол из плотного сукна, потёртый на локтях, говорил о бессонных ночах у чертежей и в кузнице. На поясе висела кожаная сумка с инструментами и дневниковой книжицей, куда он заносил малейшие расчёты. У подвод толпились мастеровые в холщовых рубахах и кожаных фартуках, молодые кузнецы с крепкими руками, закалёнными огнём и молотом, и взвод охраны в форменных кафтанах и с бердышами на плечах.

— Всё ли готово? — спросил Ползунов, обращаясь к одному из мастеровых по имени Ефим.

— Всё, Иван Иваныч, — ответил Ефим, поправляя на плече тяжёлый мешок с инструментами. — Котёл, цилиндры, шатуны — всё на месте. Только бы дорога не подвела.

Ползунов кивнул, но в глазах у него была необходимая для таких случаев тревога. Он знал, что от их путешествия зависит очень многое, но также знал о том, как неожиданно может измениться здесь погода, когда жаркие казахские степные ветры вдруг сталкиваются с суровыми ветрами севера и начинается внезапная непогода.

Ровно в полдень, по сигналу заводского колокола, караван тронулся. Впереди — Ползунов на верховой лошади и небольшая группа охраны, за ними — подводы, медленно катящиеся по пыльной дороге. Замыкали строй оставшиеся охранники, которые бдительно оглядывали окрестности.

Дорога вилась среди осеннего леса, где берёзы и осины уже сбросили листву, а ели и сосны сохраняли свою зелень. Время от времени караван пересекал небольшие алтайские речки по деревянным мостам, скрипевшим под тяжестью подвод. Ползунов то и дело останавливался, проверяя, не сдвинулись ли детали, не ослабли ли крепления.

— Эй, мужики, осторожней на спуске! — кричал он, когда подводы приближались к крутому повороту. — Смотрите, чтобы ничего не упало!

Мастеровые, привыкшие к строгости начальника, молча кивали и крепче держали вожжи. Они понимали, что это не просто груз, а воплощение многодневных трудов, бесчисленных проб материала и ночных бдений у чертежей.

К полудню второго дня караван сделал привал у небольшого ручья. Иван Иванович сошёл с лошади, размял затекшие ноги. Солнце стояло высоко и его лучи пробивались сквозь редкую сохранившуюся на деревьях листву, создавая причудливую игру света и тени на земле.

— Ну что, как настроение? — спросил Ползунов, оглядывая усталые лица подводчиков.

— Всё по порядку, Иван Иваныч, — отозвался один из мастеровых, доставая из мешка краюху хлеба. — Да только сердце вот не на месте, как бы ненастье не грянуло…

Ползунов посмотрел на небо и нахмурился. Небо по-прежнему было ясным, но на горизонте уже собирались лёгкие облачка.

Пока все перекусывали, кузнецы проверяли подковы лошадей и колёса подвод. Один из них, здоровенный детина по прозвищу Кузьма-молотобоец, с грохотом опустил на землю с подводы тяжёлый молот и пробасил неожиданно для всех:

— Эх, кабы не эта дорога, давно бы уж паровой зверь наш по рельсам бегал.

Иван Иванович улыбнулся. Ему была понятна эта грубоватая прямота мастеровых, их умение говорить без лишних слов:

— Ничего, Кузьма, будет бегать, — крикнул он кузнецу. — Вот доберёмся до рудника, соберём двигатель, поставим его на платформу и тогда уж точно все увидят на что способна русская смекалка!..

Третий день пути выдался непростым. Дорога стала каменистой и подводы то и дело подпрыгивали на ухабах. Один раз колесо соскочило с оси, и мастеровые долго возились, чтобы поставить его на место. Иван Иванович не терял присутствия духа, но понимал, что если что-то пойдёт не так, то придётся задержаться, а это грозит срывом всех планов.

К вечеру небо всё же нахмурилось и первые капли дождя упали на пыльную дорогу. Ползунов приказал ускорить движение.

— Надо найти укрытие! — крикнул он охранникам.

Вскоре караван добрался до небольшой лесной поляны, где стоял старый сарай для хранения сена. Мастеровые быстро распрягли лошадей, завели их под крышу, а подводы дополнительно укрыли холстинами. Как только всё сделали, резко хлынул дождь, превращая дорогу в вязкое месиво.

Ползунов сидел у костра, разведённого под навесом, и смотрел как капли стучат по крыше старого сарая. «Эх, только бы не задалась эта непогода надолго…» — думал он, но вслух ничего не говорил. Мастеровые сидели спокойно и никаких признаков уныния или расстройства не проявляли. «Молодцы, хороших я всё же работников отобрал в этот важный путь…» — Иван Иванович улыбнулся про себя и прикрыл глаза, подставляя ладони под согревающее пламя костра…

Через два часа дождь прекратился также резко, как и начался, а на небе вышло яркое солнце.

— Переждём ещё час и двинемся дальше, — сказал Ползунов подводчикам и те согласно кивнули.

Через час дорога подсохла и весь караван продолжил свой путь.

Вскоре караван подошёл к широко раздавшейся из берегов реке. Вода, ещё не скованная первыми заморозками, текла стремительно, вздымая мутные волны. Деревянный мост, перекинутый через реку, выглядел ветхим — доски местами держались на дополнительных конопляных верёвках, а по краям моста болтались сломанные перила.

— Осторожно! — скомандовал Ползунов, — Переезжать будем по одному, медленно!

Первая подвода, нагруженная котлом, осторожно въехала на мост. Доски заскрипели, но выдержали. За ней последовала следующая подвода, на которой крепко привязанные цилиндры и два колеса для паровозной вагонетки. Третья подвода, которая везла коленчатый вал — одну из ключевых деталей двигателя — уже почти преодолела переправу, когда вдруг раздался треск. Одна из досок под колёсами подломилась и подвода накренилась.

— Держи! — закричал возница, пытаясь выровнять груз.

Но было уже поздно. Коленчатый вал, тяжёлый, отлитый из чугуна, соскользнул с подводы и с громким всплеском ушёл под воду.

— Я нырну, руками нащупаю и верёвкой вытянем, — кузнец Пётр тут же сбросил холщовую рубаху и не раздумывая прыгнул в реку.

Вода была ледяной. Пётр погрузился с головой, пытаясь нащупать деталь, но река в этом месте оказалась особенно мутной, а дно — неровным. Он вынырнул, отплёвываясь:

— Ничего не видно! Вода мутная, а дно — сплошные камни да ямы.

Кузнец снова нырнул. На этот раз он погрузился глубже, ощупывая дно руками, но течение было сильным, а здесь же в реке оказался омут. Пётр почувствовал, как его ноги затягивает в яму, как холодная вода сковывает его движения. Он рванулся вверх, вынырнул и вылез на берег тяжело дыша:

— Не достать! — прохрипел он, поднявшись на берегу и цепляясь за край моста. — Там омут, вал на самое глубокое место кажись упал.

Иван Иванович сжал кулаки, но он понимал, что пытаться дальше, значит рисковать жизнью ныряльщиков:

— Хватит, Пётр, вылезай! — приказал он. — Мы не можем терять людей из-за железа.

Пётр, дрожа от холода, поднялся к подводам. Кто-то из мастеровых тут же накинул на него тёплую куртку и протянул флягу с травяным настоем.

Иван Иванович стоял у реки глядя на бурлящую воду, где скрылась столь важная деталь. В голове его роились мысли: «Можно ли изготовить новый на месте? Не сорвётся ли весь проект?»

— Иван Иваныч, — подойдя ближе тихо произнёс Ефим, — Может вернёмся? Попробуем достать вал, когда вода успокоится дня через два…

Ползунов покачал головой:

— Нет, — твёрдо ответил он мастеровому. — Время не ждёт. Мы продолжим путь. На Змеевском руднике есть кузница, там и отольём новый коленчатый вал. Это займёт время, но иначе мы рискуем упустить весь сезон.

Мастеровые переглянулись. Некоторые взгляды были растерянными, но большинство кивнули — они доверяли своему начальнику.

— Значит едем дальше? — спросил один из возниц.

— Едем, — подтвердил Ползунов.

Караван двинулся дальше. Теперь подводы шли медленнее. Шли медленнее не только из-за произошедшего события, но и потому, что теперь каждая деталь стала ещё дороже. Ползунов ехал впереди, время от времени оглядываясь на подводы, словно проверяя всё ли на месте…

На пятый день, когда небо совсем прояснилось и дорога была хоть и скользкой, но уже подсохшей, вдалеке показались дымящиеся трубы Змеевского рудника.

— Прибыли! — громко произнёс Ползунов и приложил ладонь ко лбу, вглядываясь в контуры у горизонта.

Мастеровые облегчённо вздохнули, но впереди их ждал не отдых, а горячая работа: сборка двигателя, отливка нового коленвала, первые испытания. Сейчас же, глядя на привычные им дымы горного производства, все чувствовали, что главная часть пути пройдена.

У въезда на территорию Змеевского горного завода их уже ждали. Фёдор Иванович Марков и Степан Воронов стояли у главных ворот.

— Иван Иванович, мы уж заждались вас, — Фёдор Марков широко улыбнулся. — Как добрались?

— Всё хорошо. Коленвал только вот реке подарили, потому будем делать новый прямо здесь, — Ползунов спешился и отдал поводья коня подбежавшему мальчишке.

— Мы-то только рады, — спокойно произнёс Марков. — К работе, так сказать, готовы.

— Это хорошо, — кивнул Иван Иванович.

Следующие три дня прошли в непрерывном труде. В самом просторном цеху Змеевского рудника мастеровые собирали паровой двигатель, соединяя детали с максимальной точностью. Ползунов лично следил за каждым этапом, проверял герметичность котла, регулировал клапаны, настраивал шатуны.

— Вот здесь надо подправить, — показывал он на стык двух труб. — Если будет утечка пара, то вся работа пойдёт прахом.

В кузнице мастера разжигали горн, готовили формы для отливки. Пётр, оправившись от купания в ледяной реке, работал с особым рвением, словно хотел загладить свою вину за потерю коленвала. Иван Иванович внимательно следил за процессом, в руках у него был тщательно вычерченный эскиз детали, а рядом — набор инструментов: циркуль, линейка, угольник и штангенциркуль.

— Вот здесь надо подправить, — говорил он, указывая на эскиз, — Если форма будет не точной, то вся работа насмарку.

В кузнице стоял неумолчный гул. Трещали дрова в горне, звенели молоты, шипел раскалённый металл. Пётр работал у горна, управляясь с клещами и молотом. Его лицо, покрытое каплями пота, освещалось багровым пламенем. Он то и дело поглядывал на Ползунова, словно ища у него одобрения.

— Смотри, чтобы температура была верной, — наставлял Петра Ползунов. — Если перекалим, то сам знаешь, трещинами пойдёт, а недокалим — нагрузки не выдержит.

— Понимаю, Иван Иваныч, — отвечал Пётр, не отрываясь от работы. — Всё сделаем как надо.

Процесс отливки коленвала оказался небыстрым. Сначала изготовили форму из смеси глины, песка и угольного порошка. Затем раскалили металл до нужной температуры и когда он стал текучим, то его осторожно залили в форму. Все замерли в ожидании — получится ли у них с первого раза деталь без раковин и трещин?

После остывания форму разобрали. Пётр бережно очистил заготовку, осмотрел её со всех сторон:

— Вроде бы чисто, — сказал он, проводя рукой по поверхности. — Никаких изъянов не вижу.

Ползунов взял деталь и внимательно осмотрел, проверил размеры штангенциркулем.

— Хорошо, — наконец произнёс он. — Теперь осталось обработать на станке и подогнать по месту, — он похлопал Петра по плечу.

Пётр с облегчением улыбнулся.

Кузнецы, не жалея сил ковали мелкие детали, а охранники обеспечивали порядок, не допуская посторонних в цеха. Время от времени Ползунов выходил на свежий воздух, чтобы глотнуть осеннего ветра и собраться с мыслями.

Наконец настал день первых испытаний. Двигатель, установленный на деревянную платформу с колёсами, выглядел внушительно: массивный котёл, блестящие цилиндры, длинные шатуны. Иван Иванович встал у рычагов управления, глубоко вздохнул и дал сигнал.

— Запускайте пар!

Кочегары подбросили угля в топку и вскоре из котла повалил белый дым. Машина задрожала, затем медленно, с натужным скрипом, пришла в движение. Платформа покатилась по рельсам, проложенным в цеху.

— Работает! — закричал Ефим и даже хлопнул в ладони как ребёнок.

Иван Иванович, не скрывая радости, улыбнулся и сказал:

— Ну что ж, теперь начинаем готовить основную машину.

В сборочном цехе установили собранный двигатель. Ползунов руководил процессом, указывая, где и как крепить каждую деталь. Мастеровые, вдохновлённые первым испытанием, работали слаженно. Одни подгоняли соединения, другие затягивали болты, третьи проверяли герметичность.

Когда новый коленчатый вал установили на место, Ползунов долго осматривал соединение и проверял ход механизма.

— Значит так, — наконец сказал он собравшимся мастеровым. — Откладывать не будем, сегодня световой день закончился, поэтому испытаем модель прямо завтра с раннего утра.

Ещё затемно цех был залит дрожащим светом масляных фонарей и пылающих горнов. По стенам тянулись верстаки с инструментами эпохи: тяжёлые кузнечные молоты, клещи с длинными рукоятками, напильники, зубила, разметочные циркули. На массивных деревянных столах лежали чертежи, испещрённые пометками Ползунова, на чертежах его рукой выведены размеры, углы, допуски.

Иван Иванович в потёртом суконном камзоле и кожаном фартуке переходил от одного узла к другому, проверяя каждое соединение. На поясе — его привычная сумка с инструментами: штангенциркуль, угольник, отвес, небольшая книжица для записей. За окнами цеха гаснут звёзды, но ещё темно. Но никто сегодня не проспал долго, от возбуждения в ожидании первого запуска все мастеровые пришли в цех уже к четырём часам утра. Только Ползунов был уже здесь и казалось, что он совсем не ложился сегодня.

— Ефим, проверь ещё раз крепление котла к раме, — распорядился он, указывая на массивную конструкцию из чугуна и кованого железа. — Не должно быть ни малейшего люфта.

Ефим, одетый в холщовую рубаху и кожаные рукавицы, кивнул и вновь взялся за инструменты. Рядом кузнецы в прочных куртках из вощёной ткани подбивали клёпки, проверяли герметичность швов.

— Иван Иванович, всё готово, — доложил наконец Ефим. — Паровая машина установлена на вагонетку, рельсовый путь очищен, топка разогрета.

Ползунов глубоко вдохнул, оглядел собравшихся. В цехе — не менее тридцати человек: мастеровые, кузнецы, литейщики, охранники. Все замерли в ожидании.

— Начинаем! — скомандовал Ползунов.

Кочегары подбросили угля в топку. Пламя взревело, озарив лица присутствующих багровым светом. Пар начал заполнять котёл, стрелка манометра медленно поползла вверх.

— Давление в норме, — произнёс Ползунов, не отрывая взгляда от прибора. — Открывайте клапан!

С шипением и лёгким толчком машина ожила. Колёса вагонетки, окованные железом, медленно провернулись. Раздался мерный стук шатунов, свист выпускаемого пара. Вагонетка, на которой был смонтирован паровой двигатель, тронулась с места.

Сначала — едва заметно, потом всё увереннее она покатилась по уложенным рельсам. Ползунов шагнул к двери, наблюдая, как его творение, дымя и постукивая, выезжает из цеха и удаляется по пути, проложенному вдоль рудника. Солнце уже золотило вершины далёких гор и освещало путь вагонетки.

Вагонетка двигалась сама. Не лошади, не людская сила — только пар, металл и инженерный расчёт приводили её в движение. Она прошла сотню саженей, затем развернулась на поворотном круге и направилась обратно.

Выйдя из цеха, мастеровые смотрели на катящуюся без лошадей вагонетку и у них в груди нарастало волнение — они переглядывались, улыбались. Кузнец Пётр, тот самый, что неделей ранее едва не утонул в реке, спасая упавший коленчатый вал, вытер пот со лба и прошептал:

— Работает… Ей-богу, работает!

Охранники, до того стоявшие строго по стойке, теперь тоже улыбались, переговаривались. Даже суровый управляющий рудником Фёдор Марков не скрывал восхищения.

— Иван Иваныч! — окликнул он Ползунова. — Это же… это же настоящее чудо!

Ползунов молчал. Он смотрел, как его машина, пыхтя и покачиваясь, возвращается к цеху. В глазах его было не ликование, а глубокое удовлетворение человека, который годами шёл к этой минуте.

Когда вагонетка остановилась, цех взорвался восторженными криками. Мастеровые обнимались, кузнецы стучали молотами по наковальням в знак торжества. Кто-то достал из кармана флягу и протянул соседу.

— Ну, братцы, — сказал Иван Иванович, поднимая руку. — Мы это сделали. Первый русский паровоз пошёл!

Пётр, всё ещё в кузнечном фартуке, подошёл к Ползунову.

— Иван Иванович, вы простите меня, что тогда в реке вал утопил. Но зато теперь… теперь мы своё взяли!

Ползунов улыбнулся.

— Не извиняйся. Без вашего труда ничего бы не вышло. Это общая победа.

Он оглядел цех, людей, которые днями и ночами ковали, точили, собирали, верили. Каждый из них — от кузнеца до охранника — чувствовал себя причастным к событию, которому суждено войти в историю.

Когда вечер опустился на рудник, а в цехе зажгли фонари, паровая машина уже остывала. Ползунов остался один, присев на край вагонетки. Он провёл рукой по чугунному корпусу котла, по блестящим шатунам, по колёсам, которые сегодня впервые прокатились без конской тяги.

— Это только начало, — тихо проговорил он. — Только начало…

За окном, в темноте, мерцали огни рудника. Где-то вдали слышался стук молотов — работа продолжалась. А здесь, в цехе, стояло творение человеческих рук и ума — первый в России паровой двигатель на рельсах.

«Завтра начнутся новые испытания. Надо будет отрегулировать подачу пара, проверить прочность колёс, увеличить мощность. Но сегодня — сегодня можно было просто радоваться…» — Ползунов встал и пошёл в сторону жилых бараков. Надо было выспаться.

Конец января 1766 года выдался на редкость ясным. Морозный воздух, прозрачный и звонкий, словно хрустальный, наполнял улицы Барнаула свежестью. Солнце, невысокое, но ослепительно яркое, заливало заснеженные крыши домов, искрило на ледяных сосульках и отбрасывало длинные голубые тени. В этот день в Знаменской церкви при Барнаульском горном заводе должно было свершиться событие, которого давно ждали: венчание Ивана Ивановича Ползунова с Агафьей Михайловной Шаховской.

Ползунов поднялся ещё до рассвета. В комнате, освещённой слабым светом масляной лампы, он тщательно приводил себя в порядок. На нём — парадный камзол из тёмно-зелёного сукна, подбитый бобровым мехом, белоснежная льняная рубашка, чёрные суконные штаны до колен и высокие кожаные сапоги с отворотами. Он взглянул в небольшое зеркало в резной деревянной раме, поправил чёрный галстук, вздохнул. Сегодняшний день был для него не просто формальным союзом — это было признание чувства, которое согревало его в бессонные ночи у чертежей и в тяжкие часы испытаний парового двигателя.

Агафья Михайловна тем временем готовилась в соседнем доме. На ней — длинное платье из серебристо-серого бархата, с высоким воротником и узкими рукавами, отделанными белым горностаевым мехом. Голову украшала тонкая жемчужная диадема, подаренная матерью для будущего венчания. Рядом хлопотали две служанки: одна укладывала локоны, другая поправляла складки юбки.

— Вы сияете, Агафья Михайловна, — прошептала одна из девушек.

— Это от счастья, — тихо ответила невеста, глядя в окно на ослепительно белый двор.

— Да уж наконец-то, а то и не дождаться уже было, — тихо проговорила вторая девушка.

— Терпение, как тебе должно быть известно, одна из главных христианских добродетелей, — улыбнувшись ответила Агафья Михайловна.

К полудню у крыльца Знаменской церкви собрались немногие, но значимые для молодожёнов люди. У дверей уже ожидал Томский генерал-губернатор в расшитом золотом мундире, с орденской лентой через плечо — Фёдор Ларионович Бэр, дядя невесты. Его супруга, Перкея Федотовна Бэр, в платье из тёмно-вишнёвого бархата и меховой накидке, держала в руках молитвенник в кожаном переплёте.

Внутри церкви пахло воском, ладаном и свежим деревом. Иконостас, золочёный и величественный, мерцал в свете десятка свечей. У аналоя стоял молодой иерей в светло-зелёной ризе, расшитой серебряными нитями, рядом — монах Пимен в чёрной рясе и клобуке.

Когда Ползунов и Агафья Михайловна вошли под своды храма, иерей начал чин венчания. Его голос, чистый и спокойный, разливался по церкви:

— Блаженны непорочные в пути, ходящие в законе Господнем…

Ползунов несколько непривычно держал в руках венчальную свечу, пламя которой дрожало в холодном воздухе. Он взглянул на Агафью Михайловну — её глаза светились тихим счастьем, а пальцы слегка дрожали, сжимая кружевной платок.

Иерей возложил венцы. Монах Пимен, держа в руках Евангелие, читал молитвы. Генерал-губернатор Бэр и его супруга стояли чуть поодаль, молча наблюдая за таинством.

Наконец прозвучали заключительные слова:

— Господи Боже наш, славою и честию венчай их!

Иерей благословил новобрачных, и в тот же миг солнце, пробившись сквозь высокое окно, озарило их золотым светом.

После завершения обряда все вышли во двор церкви. Снег хрустел под сапогами, воздух был пронизан морозной свежестью. Новобрачные стояли под аркой из еловых ветвей, украшенной лентами.

Генерал-губернатор подошёл к Ползунову:

— Иван Иванович, Агафья Михайловна, от имени Его Императорского Величества поздравляю вас с благословенным союзом. Пусть Господь хранит ваш дом и ваши труды, — он вручил Ползунову небольшой ларец с серебряной печатью, — Это вам подарок от администрации горного ведомства, — обычно строгое, сейчас лицо Фёдора Ларионовича Бэра светилось добротой.

— Благодарю, — Ползунов принял ларец.

— Иван Иванович, — сказал Бэр. — Отныне вы не только муж моей племянницы, но и наследник её достояния. По завещанию отца Агафьи Михайловны вам передаётся управление её имуществом: земли в Астраханском крае, вполне солидное финансовое состояние и некоторые ценные бумаги.

Ползунов на мгновение замер, затем кивнул:

— Благодарю вас, Фёдор Ларионович, но для меня всё же важнее не наследство, а то, что Агафья Михайловна теперь мой близкий человек. Я буду беречь её и служить нашему общему делу.

Перкея Федотовна, улыбнувшись, поцеловала новобрачную в лоб:

— Пусть ваш союз будет крепким, как сибирские морозы, и светлым, как это январское солнце.

Новобрачные, окружённые немногими, но дорогими людьми, направились к дому, где был накрыт праздничный стол. Из труб приходских построек поднимался дым, а над церковным двором, словно благословение, висел чистый, звонкий звон колоколов Знаменской церкви.

Для Ползунова этот день стал не только началом семейной жизни, но и новой главой в судьбе. Наследство, о котором упомянул Бэр, открывало возможности для дальнейших опытов с паровым двигателем. Но главное — рядом была Агафья Михайловна, чья тихая поддержка значила для него больше любых богатств. А за окном, в морозной ясности опускавшегося зимнего вечера, Сибирь продолжала жить своей величавой жизнью — и в этой жизни теперь было место не только труду и испытаниям, но и любви, и надежде.

Прошёл месяц. Январь сменился февралём, и хотя морозы не отступали, в душе у Ползунова царило тепло. Он и Агафья жили в небольшом доме неподалёку от завода — тихом, уютном, с резными наличниками и широкими окнами, за которыми по вечерам горел тёплый свет.

В один из вечеров, когда Ползунов вернулся с завода, уставший, но довольный завершёнными расчётами, Агафья встретила его в гостиной. Она была в простом платье из голубого кашемира, с накинутой на плечи шерстяной шалью.

— Иван, — сказала она, и в голосе её звучала непривычная торжественность. — У меня есть новость.

Он снял кафтан, повесил его на резную вешалку, подошёл ближе.

— Что случилось, Агафья? Ты как-то взволнована.

Она улыбнулась, взяла его руки в свои и просто сказала:

— У нас будет ребёнок.

На мгновение в комнате повисла тишина. Затем лицо Ползунова озарилось такой яркой радостью, что Агафья невольно рассмеялась.

— Ты… ты серьёзно? — прошептал он, не веря своим ушам.

— Серьёзнее некуда, — ответила она, прижимая его ладони к своей груди.

Ползунов обнял её, крепко, бережно, словно боялся сломать это хрупкое счастье. Он поцеловал её волосы и прошептал:

— Агафья, родная моя… Это же чудо! Теперь у нас будет семья, настоящая семья. Я смогу сохранить и приумножить всё, что у нас есть. Я сделаю так, чтобы ты и наш ребёнок ни в чём не нуждались.

Она прижалась к нему, чувствуя, как в груди разливается тепло.

— Главное для меня, чтобы ты был рядом, — сказала она тихо. — Остальное — дело времени.

Позже, когда Агафья ушла готовиться ко сну, Ползунов остался в кабинете. На столе лежали чертежи парового двигателя, рядом — записная книжка, циркуль, линейка, угольник. Он подошёл к окну, глядя на заснеженный двор, на огни соседних домов, на звёздное небо.

«Ребёнок… — думал он. — Значит, всё не зря. Все бессонные ночи, все испытания, все трудности — всё это было ради того, чтобы сейчас, в этот миг, я мог сказать: я счастлив».

Он вернулся к столу, взял перо, начал писать:

«28 февраля 1766 года. Сегодня моя жизнь обрела новый смысл. Агафья ждёт ребёнка. Это не просто продолжение рода — это продолжение дела, которое я начал. Теперь я знаю: всё, что я делаю, имеет значение. Я построю машины, которые изменят весь мир. Я сохраню и приумножу то, что нам досталось. И я буду любить их — жену и ребёнка — так, как только может любить человек, нашедший своё счастье».

За окном падал снег, тихо, бесшумно, как благословение. А внутри дома, в тепле и свете, рождалась новая история.