Ползунов. Медный паровоз Его Величества. Том 3

Глава 3

Фёдор Ларионович с тревогой смотрел на лежащую на постели супругу. Перкея Федотовна выглядела уставшей и даже измотанной.

— Перкея Федотовна, душенька моя, как вы себя чувствуете?.. — каким-то непривычно тихим голосом спросил Фёдор Ларионович.

— Да что-то… вздохнуть вот… вот никак свободно не выходит… — Перкея Федотовна слабо улыбнулась.

— Вы уж отдыхайте, отдыхайте, — Фёдор Ларионович погладил супругу по лежащей поверх одеяла руке.

Перкея Федотовна прикрыла глаза, и Фёдор Ларионович заметил, как вокруг них темнеют синеватые круги. Он тяжело вздохнул, погладил супругу по руке ещё раз. Немного посидел и поправил у больной одеяло. После встал и тихо вышел из комнаты. Перкея Федотовна уснула.

В зальной, за обеденным столом сидела Агафья Михайловна. Перед ней стоял поднос с чайником и двумя чайными чашками. Увидев входящего Фёдора Ларионовича, она быстро встала и с беспокойством в голосе спросила:

— Ну как она, дядюшка, полегче хоть стало?

— Уснула вот… — Фёдор Ларионович тяжело опустился на стул.

— Нам сиделки не надобно, я сама ходить могу за Перкеей Федотовной, — подсела к нему Агафья.

— Милая ты моя… — он посмотрел на племянницу с печальной улыбкой. — Какая ты всё-таки добрая у нас…

— Дядюшка, да вы не печальтесь так, оно же всё недомогание-то может и оставит скоро Перкею Федотовну, оно же немощь такая ведь и по весне часто случается… — утешила Агафья дядюшку.

— Дай бог, Агафьюшка, дай-то бог…

Вошла прислуживающая по дому женщина, осторожно спросила:

— Ваше превосходительство, обед-то подавать вам?

Фёдор Ларионович подумал и уже было отрицательно покачал головой, но Агафья его опередила:

— Да-да, подавайте, будьте любезны, Фёдору Ларионовичу сейчас как раз обедать пора…

Женщина кивнула и принялась накрывать на стол. Скоро на столе уже стояла супница, тарелка с нарезанными кусками варёной говядины и салатницы с квашеной капустой и маринованными грибами в растительном масле.

— Дядюшка, надобно отобедать, какая ведь польза от того, ежели вы обедать не станете, а тем более, ежели наша забота Перкее Федотовне требуется, так какая польза от голодания станет? Будьте добры, присаживайтесь, — она сама села обратно за обеденный стол.

— Да-да, Агафьюшка, ты совершенно верно заметила, пользы от голодного упадка сил никакой не будет, — Фёдор Ларионович ещё раз вздохнул и сел во главу стола. — Что ж, отобедаем по заведённому чину, — он устало улыбнулся и пододвинул к себе поближе тарелку с борщом.

После обеда подали свежий чай, и Агафья Михайловна подсела к дядюшке поближе. Налила сама ему чая, пододвинула чашку.

— Спасибо, Агафьюшка… — Фёдор Ларионович сделал глоток и откинулся на спинку стула. Было видно, что наконец расслабился и заботы дня немного его отпустили. Тогда Агафья осторожно спросила:

— Дядюшка, а позволите мне одно дело у вас спросить?

— Что же ты, милая, позволения спрашиваешь, разве я когда запрещал тебе со мной разговаривать? — удивился Фёдор Ларионович.

— Нет, конечно, нет, дорогой дядюшка! — с чувством воскликнула Агафья. — Меня просто несколько смущает одно обстоятельство, а беспокоить вас именно сейчас как-то… как-то не решаюсь…

— Ну так вроде бы и решилась уже, верно? — улыбнулся Фёдор Ларионович.

— Верно, — кивнула Агафья. — Но только оттого, что обстоятельство сие как-то вот именно сейчас сложилось и боюсь, что откладывать по нему моего к вам вопрошания невозможно, — Агафья скромно опустила глаза и ждала что скажет дядюшка.

— Агафьюшка, милое дитя, ты же знаешь, что моё о тебе расположение и забота происходит из самого глубокого сердечного чувства, а к тому же, батюшке твоему мне разве не следует отдавать уважение и тем самым заботиться о тебе как отец родной? — Фёдор Ларионович посмотрел на Агафью потеплевшим отеческим взглядом. — Посему можешь своё беспокойство изложить без всякого смущения.

— Дядюшка, милый, мне ваша забота ведь и правда как отеческое попечение, — Агафья сделала жест рукой, словно думает прижать ладонь к сердцу да только от скромности не решается сие делать дабы не показаться нарочитой.

Фёдор Ларионович умилился такой чистой и непосредственной скромности племянницы и совсем потеплел взглядом:

— Ну так и что же за забота у тебя на сердце?

— Можно я вам из самого начала произнесу о заботе, а то иначе даже и неясно может показаться?

— Хорошо, я тебя слушаю.

— Вот помните, как вы мне сами благословение дали на занятия в общественной школе, дабы просвещением я могла себе доброе имя укреплять и к вашему имени дабы добрая репутация укрепилась через сие, помните про ваше благословение?

— Отчего же мне не помнить, конечно, помню. Дело сие мне видится вполне благочестивым и достойным, а тем более, что и в столице благородные девицы сими делами в христианском милосердном попечении укрепляются.

— Да-да, верно, так оно всё и есть ведь, именно так! — с чувством произнесла Агафья.

— Так и что же тогда у тебя беспокойство вызвало? Ежели кто тебя обидеть надумал… — Фёдор Ларионович посуровел взглядом.

— Нет-нет, что вы, никто обидеть меня не помышлял, да только вот ещё одно мне хотелось вам вспомнить… — она мгновение помолчала и продолжила: — Мы же ведь с вами и о моей… — она помолчала ещё мгновение, подбирая необходимые слова. — … о моей жизни дальнейшей тоже ведь с вами беседу не так давно… также ведь с вами беседу составляли, помните?

— О чём ты говоришь? Что-то я в недоумевании по сему твоему рассуждению…

— Так про то, как супруга мне вы испрашивали… Да вот того же… того же Петра Никифоровича мы с вами поминали по сему нашему рассуждению, помните?

— А-а, вот оно что! — заулыбался Фёдор Ларионович. — Так ты значит надумала об этом, изменила своё суждение о Петре Никифоровиче? А что! Он полковник, человек высокого…

— Нет-нет, в том-то, милый дядюшка, всё моё беспокойство и состоит… — быстро и негромко проговорила Агафья.

— Агафьюшка, я совершенно не понимаю твоего беспокойства, что же за дело-то такое тогда⁈ — с недоумением воскликнул Фёдор Ларионович.

— А вот посему мне и подумалось, что и надобно нынче с вами сие дело-то и рассудить, — тихо, но твёрдо сказала Агафья. — Ибо встретился мне нынче Пётр Никифорович. Вот, когда я в горную нашу аптеку ходила за порошками лечебными для Перкеи Федотовны, вот тогда и встретился.

— И что же?

— Пообещайте, дорогой дядюшка, что сие только мы с вами знать будем, ибо мне право совсем не хочется, чтобы на приличного человека какое неверное подозрение легло, пообещайте, — она молитвенно сложила перед своей грудью ладони и смотрела на дядюшку, ожидая ответа.

Фёдор Ларионович несколько смутился от такой просьбы, но немного подумав кивнул:

— Хорошо…

— Скажите, дядюшка, что вы обещаете! — настойчиво повторила Агафья свою просьбу.

— Агафьюшка, дитя моё, ты меня право пугаешь… — совсем пришёл в недоумение Фёдор Ларионович. — Хорошо, обещаю тебе, что твоё пожелание исполню, — сказал он и добавил: — Хотя даже и не знаю, о чём ты рассказать хочешь, посему надобно тебе сие заметить, что ежели твои слова окажутся невозможны к исполнению, то мы это сразу здесь и разрешим.

— Нет-нет, слова мои никакого урона чести чьей-то не наносят, а касаются только беспокойства сердца женского… Просто такое беспокойство моё происходит из подозрения, что Пётр Никифорович питает надежды ко мне, вот посему хочу попросить вас об одном…

— Ты меня совсем запутала, — развёл в недоумении руками Фёдор Ларионович. — За полковника Жаботинского выходить замуж ты категорически отказалась и доныне решения своего не изменила, верно?

— Так и есть…

— А сегодня встретив его по пути в горную аптеку решила, что Пётр Никифорович к тебе какие-то надежды испытывает, так?

— Именно так…

— Так, а что же от меня-то в сем деле требуешь? Разве я властен Петру Никифоровичу запретить надежды питать, да и то лишь те, которые тебе, как ты сказала сейчас, сердцем женским почудились. Что же ты от меня-то хочешь, радость моя Агафьюшка?

— Хочу, чтобы вы ни в коем случае не назначили Петра Никифоровича надзирать за школой общественной! — чётко проговорила Агафья.

— О как… — от неожиданности Фёдор Ларионович даже растерялся. — То есть, ты требуешь от меня государственное дело производить из одних только женских рассуждений, верно я тебя сейчас уяснил?

— Нет, не из этого, — спокойно и твёрдо возразила Агафья. — Рассуждение здесь совсем иного рода, а именно, что о чести офицерской оно и имеется. Сами посудите, ежели я не ошиблась и назначите вы Петра Никифоровича за школой общественной надзирать, где мне придётся отчёты ему давать да под властью его находиться, так какое же тогда искушение произойти у него может? Здесь и думать далеко нет нужды, и без того ясно, что даже ежели и не было мыслей соблазнительных у Жаботинского, так они и сами естественным образом произойдут. Вот и посудите, дядюшка, есть ли резоны меня в такое смущение приводить да полковника Жаботинского назначать на положение, где ему один соблазн. И при том, что вам, милый дядюшка, я от чистого сердца сейчас, да и в прошлый раз всё изложила. Ладно, что мне претерпевать придётся, это может и не станет заметно, а вам какой урон для чести станет происходить? Скажут ведь да и разнесут сразу, что племянница начальника генерал-майора в подчинении не у дядюшки своего, а у постороннего человека находится. Разговоры знаете какие пойти могут, — Агафья покачала головой. — Уж простите мою дерзость, но сие происходит только из заботы о деле благочестия… — она замолчала.

— Так… — Фёдор Ларионович хлопнул ладонью по столу. — А ежели мне поступить намного прямее, просто запретить тебе в сей школе учительствованием заниматься, что же тогда? Может это и есть избежание всех забот да беспокойства твоего успокоение?

— Нет, так поступить будет совершенно неприлично, — невозмутимо ответила Агафья.

— И в чём же здесь неприличие обнаруживается? — удивился такой настойчивости племянницы Фёдор Ларионович.

— А в том, что в первую голову выйдет так, что вы мне дали благословение, а здесь вдруг взяли и своё же благословение отняли. Как же мне после сего будет с доверием к благословению дядюшки родного, который мне вместо отца попечитель и заступник, относиться? А во второй черед, так и дело по просвещению есть вполне благочестивое, а значит, что и здесь у меня возможность отнимается проявить по примеру самой матушки-императрицы заботу о просвещении. Да и для предприятия ведь урон тоже усмотреть можно. Ведь ежели грамоте обучать детишек-то здешних, так тогда и на заводских работах да строительстве посёлка заводского можно на здешних полагаться станет. А иначе же вы сами говорили, что простых мастеровых для кладки кирпичных сводов из Кузнецка выписывать вам приходится. Так неужто не вернее просто решить дело, вот вы же сами, дядюшка, сейчас о том и сказали, что надобно выбирать проще и точнее решение, так ведь?

— Эх, Агафьюшка, вот ты мужа-то своего извести сможешь, — с гордостью и довольным выражением лица проговорил Фёдор Ларионович. — Ты такая у меня рассудительная, что теперь и я думаю, что уж больно хороша наша Агафьюшка для полковника, ей не менее генерала супруг требуется!

— Дядюшка, ну что вы такое говорите… — сделала смущённое лицо Агафья.

— Так ведь верно же говорю, — широко улыбнулся Фёдор Ларионович. — Вот как ты меня сейчас к стенке-то прижала, прямо как генеральша какая! — он рассмеялся.

— Дядюшка, что же вы меня в смущение вводите… — опустила глаза Агафья.

— Ну прости меня, дитя, прости, — Фёдор Ларионович взял Агафью за руку, мягко похлопал своей ладонью по руке племянницы. — Не смущайся, дитя моё, я же ведь только от заботы сердечной так испытываю тебя, я же не от злого какого раздражения сие делаю-то…

— Да, дядюшка, я это сердцем знаю точно… Это вы меня простите за глупую мою дерзость, но кому же мне говорить-то сие, ведь кроме вас у меня никакого заступника и попечителя и не имеется…

— Верно, это верно… — Фёдор Ларионович отпустил ладонь племянницы и опять откинулся на стуле. — Ну что ж… — он провёл ладонью себе по лбу. — Ну что ж… — повторил он задумчиво. — Пожалуй, что не стану я назначать полковника Петра Никифоровича Жаботинского за школой надзирать…

— Правда? — Агафья подняла радостные глаза.

— Агафьюшка, ну теперь ты уже меня обижаешь прямо… — Фёдор Ларионович с отеческим укором посмотрел на племянницу. — Теперь-то уже совершенно не имеется у тебя причины моим словам не верить…

— Ох, простите, дядюшка… — Агафья прижала ладони к груди. — Простите меня, ради бога, простите… Это же я ведь просто от переживания проговорила.

— Ну успокойся, дитя моё, для беспокойства у тебя причин совершенно не имеется…

— Благодарю вас, милый дядюшка, благодарю вас, дорогой мой дядюшка, — Агафья искренне говорила эти слова, так как поняла, что теперь дело решено и решено оно в её пользу.

Я шёл по заводской территории и вспоминал сегодняшний свой разговор с Агафьей Михайловной. Нет, думал я, она и правда молодец, надо же было так случиться, что Агафья Михайловна окажется таким важным человеком в нашем деле по устройству общественной школы!

Вот, сегодня даже, например, когда Акулина пришла и сказала, что Агафья Михайловна в горной аптеке ожидает, так я ж и подумал вначале, что вроде причины никакой не имеется, ну, разве что она передумала по школе помогать. А иначе зачем было мне так без предупреждения сообщать о приходе, ежели новости-то не срочные? Значит что-то срочное и такое срочное, что надобно меня от дел заводских приглашать. А какие срочные новости могут быть? Ну только ежели они из разряда неожиданных да неприятных. Об остальном ведь у нас уговор по всему уже состоялся и приходить так вот, за ради пустых разговоров разве надобно? Нет конечно! А это значит, что произошло что-то. А что могло произойти, ежели только не препятствия для работы?

Вот так я думал, а оказалось, что Агафья Михайловна и не имела просьбы меня приглашать, а всё Акулина по своему женскому разумению придумала. Агафья-то Михайловна вообще Модеста Петровича ожидала дабы порошков лекарственных для Перкеи Федотовны приобрести. Так ведь молодец она, ведь даже из сей оказии дело смогла извлечь. Вы, говорит, Иван Иванович, что же думаете про строительство школы общественной? Ведь ежели средства на богадельню мы собираем, так может и на здание для школы будем сбор вести? Вот о сем Агафья Михайловна сказала, а я и подумал, ведь верно же так можно сделать. Мне и ранее об этом мысли приходили, да всё как-то недосуг было о том порассуждать, ведь и машину паровую запустили, и цех новый достроили, а ещё и барак для мастеровых жилой начали. Дел-то невпроворот. Вот Агафья Михайловна словно мысли мои те, что набросками в голове были, вот она их словно и прочитала. Эх, таких бы как она специалистов побольше, мы бы здесь столько всего сделать смогли бы…

У нового жилого барака мужики городили какую-то сарайку.

— Эй, а вы чего это здесь наколотили? — я подошёл к ним и кивнул на сараюшку. — Это под какие нужды строение?

— Так это самое, Иван Иваныч… Это ж того… — замялись мужики.

— Ну? Что за городушки здесь мастерите?

— Так ведь неловко нам… ну того… — один из мастеровых показал за старый барак, — Ну ранее-то ведь мы туды ходили до ветру-то… А сейчас вот неловко нам…

— Неловко штаны что ли расстёгивать? — догадался я причину, по которой возводится нелепая конструкция.

— Ну так ведь теперь вроде как всё по-человечьи, вот мы и того… — мастеровой показал на сколоченные доски. — Как-то неловко вдруг стало посреди-то работы гадить-то…

— Так, — я понял суть проблемы. — Дело сделаем по-иному, — я показал на криво и наспех сколоченные доски. — Вот это всё разобрать немедля, а после выройте яму во-он там… — я кивнул на край заводской территории. — Яму делайте примерно такой вот размероности, — нарисовал на земле носком сапога квадрат полтора на полтора метра, — А вглубь чтобы в твой вот рост, — показал на одного из мужиков, кто был примерно метр восемьдесят ростом. — После над ямой уложите толстые доски и… — я посмотрел на мужиков и махнул рукой, — Короче говоря, как только яму отроете, сразу за мной пошлёте и я покажу, чего дальше делать, ясно?

— Так ясно, Иван Иваныч, а пока отроем что делать-то?

— А пока отроете, так за старый барак можете ходить как раньше.

— Так нету же его, снесли ведь…

— Так, а второй разве не старый тоже?

— Ааа, ясно…

Мужики отправились рыть яму под уличный туалет, а я понял, что надобно возвращаться в работу. Над планами о строительстве отдельного здания под общественную школу надобно вечером подумать и может даже чертёж небольшой набросать, чтобы и по размеру и по этажности прикинуть всё. Тем более, что когда мы с чертёжной делали план всего заводского посёлка, то я, заплатив за казённую бумагу из своих сбережений, попросил сделать мне копию. Теперь по этой копии плана можно вообще прикинуть дальнейшую застройку и где лучше в ней разместить здание богадельни и общественной школы. Да уж, побольше бы мне таких толковых специалистов как Агафья Михайловна, так мы бы здесь столько дел добрых бы успели только за этот год сделать…