Помнишь, земля Смоленская...

Глава тринадцатая „ВПЕРЕД, НА ДЕМИДОВ!“

В штабе батальона Хониеву велели подождать, пока комполка Миронов соберет всех командиров и поставит перед каждым боевую задачу. Сам же Миронов дожидался распоряжений из штаба дивизии, а там медлили, видимо выясняя общую обстановку. Судя по всему, она была довольно смутная и запутанная.

Когда Хониев вернулся в свой взвод, ему навстречу бросился… Ваня Марков. Вытянувшись перед Хониевым, он взял под козырек, потом они пожали друг другу руки.

— Здравствуйте, товарищ лейтенант! Вот, решил наведаться к старым друзьям.

— Здравствуй, Ваня. — Хониев был рад приходу Маркова.

— А я, товарищ лейтенант, со вчерашнего дня — правая рука комиссара Ехилева! — с гордостью заявил Марков. — Комсорг полка!

— Ого! А я тебя — на «ты».

Данилов и Токарев, подошедшие вместе с Марковым, заговорили, смеясь:

— Мы уж и не знаем, как себя с ним держать.

— И как к нему обращаться.

Дружески обняв их, Марков сказал:

— Да зовите меня, как раньше, Ваней. Сколько пудов соли мы вместе съели, а?

— Ну да. Только ты давно уж зазнался, к нам и глаз не кажешь, — дружески пожурил его Токарев.

— Так вы сами от меня прячетесь: то в разведку улизнете, то с немцами деретесь в индивидуальном порядке, оторвавшись от батальона. Наслышан я о ваших подвигах. Кстати, по этому поводу я к вам и заявился. Вот глядите, какие я нарисовал плакаты. Я уж в других подразделениях их показывал. Полк должен знать своих героев!

Хониев все разглядывал Маркова с теплым доброжелательным любопытством. Парень — как с картинки. Вместо тяжелых ботинок с обмотками на ногах новенькие, аккуратно начищенные кирзовые сапоги, выгоревшие от солнца брюки заменены шерстяными походными галифе, щегольская гимнастерка перетянута командирской портупеей, пряжка на ремне, надраенная мелом, так и сверкает. Марков в армии и всегда-то следил за собой, считая, что по-настоящему дисциплинированный боец должен быть и опрятным, и подтянутым: этим он, мол, поддерживает репутацию своей части. Сейчас же, став комсоргом полка, Иван еще больше подобрался: он ведь должен всем служить достойным примером!

Голову он по-прежнему брил наголо, она была гладкая, как бильярдный шар. Марков имел привычку, беседуя с бойцами, выступая перед ними с пламенными речами, поглаживать себя ладонью по бритой макушке. Вот и теперь он снял каску, и тут же на него злобными роями налетели комары и лесная мошкара. Он не успевал хлопать себя по голове обеими руками.

— Иван, — с сочувствием сказал Токарев, — я понимаю, тебе нужно поправить прическу. — Бойцы, окружившие Маркова, хохотнули. — Но все же лучше будет, если ты прикроешь голову каской. Комары тут такие кровопийцы — почище фашистов.

Марков надел на себя каску, оглядел бойцов:

— Весь взвод собрался? Тогда смотрите. На этих плакатах — герои недавнего боя.

Он поднял с земли свернутые в трубку плакаты, раскрутил один из них и показал бойцам.

На плакате во весь рост был нарисован Синицын, взваливший себе на плечи толстого, как бочка, немецкого офицера. Язык у фашиста, похожий на жало змеи, свисал чуть не до земли, глаза были выпучены, словно у лягушки. Синицын же выглядел молодец молодцом. Под рисунком чернели выведенные тушью стихотворные строчки:

В верхнем правом углу плаката красовалась тщательно выписанная медаль «За отвагу».

— Молодчина, Ваня! — похвалил Хониев. — Синицын — как вылитый. Между прочим, знавал я в Элисте ученых-языковедов. А Синицын у нас — языковод!

— Языконос! — поправил его Токарев и ткнул пальцем в угол плаката: — А медаль тут зачем?

— Так ведь Синицын же представлен к боевой награде, — пояснил Хониев. — И, я уверен, скоро получит ее. Наш комсорг предвосхитил события. Верно, Ваня?

— Так точно, товарищ лейтенант! А где же сам Синицын? Эй, Синицын!

Но Синицын не мог ему ответить: он сидел в сторонке, уплетая из котелка, зажатого между коленями, остывшую кашу. Рот у него был набит, и он только помахал в воздухе ложкой: мол, здесь я, здесь!

— Он у нас скромный, на глаза не лезет, — улыбаясь, сказал Хониев.

— Скромность украшает героев! — серьезно заметил Марков и развернул следующий плакат. — А это кто — узнаете?

— Токарев! Андрей! — дружно откликнулись бойцы.

Токарев на плакате с колена целился в целую стаю фашистов, изображенных в виде клыкастых, с взъерошенной шерстью кабанов. Пунктиром было показано, как снайперские пули прошибают фашистам лбы и вылетают из затылков. Угол этого плаката, как и предыдущего, тоже был украшен медалью «За отвагу». Под плакатом стихи:

Бойцы смеялись, рассматривая плакат, читая стихи. Токарев попросил Маркова:

— Вань! Подари мне этот плакат.

— Потерпи до послезавтра, я его еще не во всех взводах показал. После, может, и отдам.

— Нет, ты наверняка обещай!

Марков сказал, смущаясь:

— Наверняка не могу. Понимаешь, батальонный комиссар настаивает, чтобы я эти плакаты послал в армейскую газету.

Для бойцов художнический талант Маркова был открытием, а Хониев знал о нем давно — сам Иван однажды, еще в Забайкалье, когда они вместе корпели над первомайским номером взводной стенгазеты, рассказал ему о своей еще школьной мечте стать художником и о своих первых неудачах.

Учась в старших классах, он неизменно оформлял школьную стенгазету, рисовал едкие карикатуры на местных бузотеров, лентяев, двоечников. Незадолго перед тем, как его призвали в армию, Иван поехал в Челябинск, где тогда открылась художественная выставка, с толстой пачкой своих карикатур и серьезных рисунков. С его работами познакомились известные уральские художники, участвовавшие в выставке, и спровадили парня домой, сказав, что ему еще нужно учиться и учиться основам рисовальной техники. С этой поры огорченный Иван совсем забросил рисование, а в армии он потянулся к политической литературе и из библиотеки брал читать только солидные книги — по марксизму-ленинизму, политэкономии, международным вопросам.

Немудрено, что он в Челябинске потерпел крах как художник, — обладая некоторыми способностями, он совсем еще не знал жизни, а способности только тогда обращаются в подлинный талант, когда к ним прибавляется богатый житейский опыт и уверенное мастерство, выкованное постоянным учением и упорным трудом.

Хониев, после того как Марков рассказал ему о себе, стал часто обращаться к нему с просьбами — нарисовать что-нибудь для взводной стенгазеты и хвалил его рисунки, стараясь вернуть парню веру в себя как в художника.

И сейчас Хониеву приятно было убедиться, что Марков оправдал его надежды. За плечами у Ивана была уже нелегкая армейская жизнь, он успел хлебнуть и фронтового лиха и потому сумел вложить в свои плакаты чувство. Мало того, что Синицын и Токарев получились у него как живые, но еще и видно было, что он восхищен их героизмом, и легко было понять, как люто ненавидит он фашистов.

Хониев поощряюще похлопал Маркова по плечу, тихо сказал ему:

— Вот если бы ты эти свои плакаты на ту челябинскую выставку представил, то, честное слово, перед ними толпились бы посетители. Тебя бы на «ура» приняли.

Марков, улыбаясь, обвел рукой бойцов:

— А мне не надо иных зрителей, чем наши ребята. Если им мои плакаты по душе пришлись и подействовали на них, то это лучшая оценка моей работы.

— Как, друзья, — обратился Хониев к бойцам, — сколько баллов выставим мы нашему комсоргу за его плакаты?

Отовсюду послышалось:

— Пять!

— Пять с плюсом!

— Можно и шесть!

Марков, жестом попросив тишины, сказал:

— Спасибо, друзья. Но я бы не мог нарисовать эти плакаты, если бы не знал о подвигах ваших товарищей, если бы не видел своими глазами, как храбро и мужественно сражались с фашистами все наши бойцы. Обещаю вам запечатлеть на бумаге всех, кто героем покажет себя в боях. И уверен, что среди этих героев многие будут из вашего взвода. Я постараюсь сохранить свои рисунки до конца войны. И когда мы, как договаривались еще в эшелоне, встретимся после нашей победы на Красной площади, то я покажу вам эти рисунки, и мы вспомним, кто как воевал…

Попрощавшись со всеми, Марков ушел.

Уже наступил вечер, когда Хониева вызвали в штаб полка, где Миронов собрал всех командиров.

Лицо у Миронова было какое-то отрешенное, непроницаемое, и нельзя было понять, что он сам думает по поводу тех задач, которые поставил перед полком штаб дивизии. Он не любил, когда с ним спорили, и сам никогда не обсуждал указания свыше. Ровным голосом он говорил командирам:

— Нашему полку приказано выбить немцев из города Демидова. Враг, по данным полковой разведки, вступил в город совсем недавно и, судя по всему, не подозревает, что мы намерены двинуться к Демидову, а, может, полагает даже, что из этих мест, где мы сейчас стоим, советские войска уже ушли. Так что наше наступление на Демидов будет для него неожиданным, и начать мы его должны в четыре ноль-ноль.

Отсюда мы выступим всем полком. Третий батальон — головной, он первым ворвется в город. Позднее я еще соберу вас и уточню задачи, стоящие перед подразделениями.

Возвратившись в батальон, капитан Орлов задержал командиров рот и взводов, некоторое время задумчиво прохаживался перед ними, заложив руки за спину, чуть сутулясь, играя крутыми плечами, потом обратился к командирам, стараясь говорить как можно тише, словно боясь, что если он даст волю своему громоподобному басу, то голос его докатится до Демидова:

— Товарищ старший лейтенант Хазин, ваша рота пойдет в голове батальона. В дозор вышлите взвод Хониева.

Был уже час ночи, когда батальоны вышли на Красный большак, держась друг от друга на определенной дистанции.

Бойцы старались ступать неслышно и не разговаривали друг с другом, над дорогой стелился лишь легкий шорох шагов, а вокруг стояла такая тишина, как будто в мире все вымерло, и не было уже никакой войны, и не было врага впереди, и травы, рожь, леса — все застыло, скованное тьмой и покоем.

Но Хониев понимал, как обманчивы эти покой и тишина. Сам он испытывал какое-то возбуждение, его лихорадило от предвкушения атаки. Он знал, что враг оказывает жестокий нажим по всей линии фронта, бросив в бои мощную технику, авиацию и танки, и наши войска откатываются, а многие части уже оказались в окружении, но его это не обескураживало, ведь он знал также, что на фронт посылают новые части, вот как их забайкальскую дивизию, и должен же когда-нибудь наступить перелом в этой войне, почему же ему не наступить в ближайшее время? Они-то ведь пока не отступают, наоборот, им предстоит атаковать фашистские войска, вступить в бой за город, занятый немцами, вышибить их оттуда и двинуться дальше, вперед! Хониев чувствовал душевный подъем, он заранее представлял себе, как они ворвутся в Демидов, по какой улице устремятся на врага. Наверно, по главной. И она, как все центральные, самые длинные улицы в наших городах, наверняка носит имя Ленина. У них в Элисте тоже есть улица Ленина, она начинается от аэроклуба, в центре на ней находятся Дом Совнаркома и главпочта, дальше, по левую руку, элистинский парк, а на другом краю города улица переходит в Ставропольскую дорогу, там, где высятся два старых ветряка.

Он так ясно видел в эту минуту перед собой план родной Элисты, пересеченной улицей Ленина, словно по этой улице и должен был вести за собой свой взвод.

А что? Ведь в Демидове главная улица, он уверен, приблизительно такая же…

И Хониев теперь видел себя и свой взвод на этой улице…

Слышал же он за собой тяжелое дыхание своих бойцов: им давили на плечи ремни винтовок и автоматов, а кроме того, они обвешали себя гранатами — у кого болтались на ремнях по две, по три, а у кого даже и по четыре, и нагрузились боеприпасами, набив патронами сумки и ранцы. Ведь кто знает, как их будут снабжать боеприпасами во время боя?

Хониев больше всего боялся за Мамедова, который на учениях вечно отставал и попадал во всяческие нелепые передряги. Но Мамедов вышагивал споро и, казалось, не чувствовал тяжести ручного пулемета, который нес, перекладывая с одного плеча на другое. Он даже, жалея своего напарника, второго номера, еле тащившегося по дороге, взял у него два диска. Верно, пришло к нему второе дыхание, если пулемет для него не тяжелей винтовки.

И Хониев подивился про себя: поди ж ты, этот боец, который в мирной обстановке считался у него во взводе самым неумелым, неуклюжим, здесь, на фронте, подтянулся и неплохо проявил себя в бою у Красного большака.

А Синицын? Как он драпал тогда под Ельней, бежал, как заяц, от станции к роще, устрашась воя и разрывов фашистских бомб, бросив в панике оружие и каску. А ныне? Он без боязни смотрел в лицо смерти, променял уютное местечко возле кухни на тяготы и опасности походной, окопной жизни в стрелковом взводе. Он ведь сам, добровольно к ним напросился, и дай бог, чтобы все бойцы взвода воевали бы так же, как этот невидный, веснушчатый паренек.

Нет, нельзя судить о человеке по его внешности или по первому впечатлению. Важно, какой он с самой изнанки, как выдержит не только изначальное серьезное испытание, но и все экзамены, которые устроит ему жизнь. Люди в длинном ряду таких испытаний и раскрываются, и закаляются. Проверяются на прочность. Показывают, на что они способны на пределе сил и возможностей.

И неправильно думать о Мамедове, о Синицыне, что они оказались молодцами, — видно, и раньше в них было что-то такое, что на передовой сделало их богатырями. Чудес не бывает. Просто в обычных обстоятельствах не всегда распознаешь в человеке суть его характера, она может проявиться в обстоятельствах как раз исключительных.

В пути всегда тянет на размышления, особенно когда шагаешь вот так размеренно, в общем строю.

Да, его ребята в недавнем бою не подкачали. Они впервые увидели, как льется кровь, как падают люди, сраженные пулями, услышали стоны раненых, предсмертные хрипы и не дрогнули, не испугались, выстояли перед врагом наподобие гранитной стены. А те из его бойцов, которые сами были ранены, терпели боль, стиснув зубы, не издав ни звука. Этот бой огненной своей рукой словно прощупал мускулы у забайкальских богатырей, проверил, насколько они сильны, выносливы. Да, теперь Хониев мог сказать про своих ребят: проверенные бойцы. И потому новые бои его не страшили…

Хониев мысленно сравнивал этот бой с тоненьким предисловием к толстой книге: несмотря на свою краткость, оно все-таки дает какое-то представление, сообщает определенные сведения обо всем произведении.

Первый бой, который пришлось выдержать его взводу, позволял Хониеву уверенно смотреть в будущее: он уже знал, кто на что способен.

От раздумий его оторвал Синицын, который всегда старался держаться поближе к лейтенанту и вот сейчас бесшумно возник рядом:

— Товарищ лейтенант! Значит, правда, что мне дадут медаль «За отвагу»?

— Ты же видел плакат нашего комсорга. Он зря медаль не пририсовал бы.

— А когда я ее получу?

— Комбат уже подписал и отправил в штаб дивизии наградные документы.

Синицын некоторое время молчал, слова Хониева окрылили его, и он уже представлял себе, как идет по Смоленску под руку с Риммой, а на груди маленьким солнцем сверкает новенькая медаль…

Предстоящего сражения с фашистами он не боялся, полагая, что оно будет таким же, как и недавняя схватка в лесу. А тогда ему удалось преодолеть чувство страха, он в шутку говорил потом, что свой страх он оставил у немцев, когда добывал там «языка». И теперь, мол, у фашистов — на один страх больше…

Эх, да он, если нужно, притащит еще хоть взвод немцев, лишь бы поскорее кончалась война. Вот отобьют они у фашистов Демидов, погонят врага дальше на запад. В ноябре кончается срок его армейской службы. И он тогда вернется в эти края, разыщет Римму, и они каждый вечер станут приходить на берег Каспли, речки, подарившей ему любимую…

— Товарищ лейтенант!

— Слушаю, Синицын.

— Как вы думаете, Римма будет меня ждать?

— А вы что, уж в вечной любви друг другу поклялись?

Синицын покраснел:

— Что вы, товарищ лейтенант… Я ведь… это… за девушками-то и ухаживать не умею. Честное слово, я прежде-то их как огня боялся.

— Ох, не верится, что ты такой стеснительный! Когда ты Римму из леса привел, щеки у нее так и горели. Уж не целовались ли вы там?

У Синицына и самого лицо от смущения полыхало огнем:

— Вы скажете, товарищ лейтенант! Я и глянуть-то на нее не решался…

— Значит, у меня был обман зрения. Мне ведь показалось, что ты глаз с нее не сводишь.

Саша вздохнул:

— Значит, заметно было?

— Да у тебя все, что ты чувствуешь, на лице написано. Но неужто ж вы с ней так ни о чем и не поговорили?

— Она-то не умолкала… А я…

— А ты молчал, как красная девица? Вот уж не поверю, чтоб смельчак, притащивший громадину фашиста как бревно какое, робел перед девушкой, которая ему нравится, — нет, так не бывает. Ведь она понравилась тебе, а, Саша?

— Ага. Очень. Сам не знаю, как такое случилось, честное слово. Только когда я с ней рядом шел, я… это… весь как будто одеревенел. И язык у меня отнялся. С немцем-то схватиться проще. А вот с какого бока подойти к девушке, которая тебе приглянулась?

— Мне, Саша, трудно тебе что-нибудь посоветовать, у меня никогда таких проблем не возникало, я лично в подобных ситуациях шел напролом. Но тут все от характера зависит. Одно могу тебе сказать: любишь — люби. А все остальное, как говорится, приложится. Ты хоть адрес-то у нее взял?

— Ага. Вот он. — Синицын хлопнул ладонью по карману гимнастерки.

— Ну, хоть тут не оплошал.

Ночной мрак стал совсем густым, осязаемым, как деготь, а тишина — плотной, давящей.

И среди этого мрака и тишины змеей, грозящей ужалить, притаилась война. Война была вокруг, позади и впереди, в прошлых днях и в грядущих.

И странно, подумалось Хониеву, что вот в такой угрожающей, настороженной обстановке он и Синицын разговаривают о любви. А может, и не странно, а вполне естественно, что любовь не победить, не подмять под себя никакой войне? Это ведь у Горького есть такая поэма — «Девушка и смерть»? Там любовь сильнее смерти. Но и тут, на Смоленщине, леденящее дыхание войны не в силах затушить любовь, она овевает сердца бойцов, и они согреваются и расцветают, и войне никогда с ней не сладить, потому что война — нечто преходящее, а любовь вечна, она идет по земле легкой уверенной поступью, перебросив через плечо смоляную косу, такую, как у его Нюдли и у Риммы, и на голове у нее развевается шелковая узорчатая косынка, наподобие той, которую подарил Римме Шевчук…

Кто-то тронул Хониева за локоть. Это был связной от Орлова:

— Товарищ лейтенант! Комбат вызывает вас к себе.

Хотя они совсем недавно виделись, Орлов крепко пожал Хониеву руку:

— Ну как, ваш взвод готов к новым боям? В первом сражении вы неплохо себя показали.

— Нам плохо воевать нельзя, товарищ капитан. Не то немец нас до Урала погонит.

— Дай бог, чтобы ваши слова были подкреплены делами. М-да… Я вот лично убежден, что в наших войсках ни у кого нет такого намерения — воевать плохо. Однако… где мы — и где немцы? Вот то-то и оно…

— Так ведь фактор внезапности, товарищ капитан…

— Да, фактор внезапности. Он сыграл свою роль… в начале войны. Но война-то длится почти уже месяц. Ладно, оставим эту горькую тему. Я еще раз перечитал ваше донесение в штаб полка. Так вашим разведывательным поиском установлено, что наш левый фланг в безопасности?

— Да, ни в Дедове, ни в Марченках немцев нет. Деревни вообще пустые: жители, опасаясь боев и прихода фашистов, прячутся в лесах.

— Вам все-таки удалось с кем-нибудь побеседовать?

— Да, с одной девушкой. Сама она из Рудни. И сообщила, что Рудня занята врагом.

— Это не расходится с данными полковой разведки. И учтено штабом. Что еще вы от нее узнали?

— Она видела, как позиции немцев были обстреляны какими-то необычными снарядами. Они летели в воздухе, как хвостатые кометы. И взрывались с громоподобным звуком. Среди немцев поднялась настоящая паника.

— Да, тут, видимо, испытывается новый вид оружия. И все-таки нам пока надо надеяться в основном на наши винтовки и штыки. У нас обычных-то орудий не хватает…

Неожиданно к ним подбежал запыхавшийся Токарев:

— Товарищ капитан, разрешите обратиться к товарищу лейтенанту?

— Что стряслось, Андрей?

— Товарищ лейтенант, идемте в наш взвод. Там… Римма…

— Римма? — Орлов вопросительно посмотрел на Хониева: — Кто такая?

— Это та девушка, о которой я вам говорил. Не понимаю, как она тут очутилась…

— Иди узнай, в чем дело.

Хониев побежал следом за Токаревым в голову колонны, которая уже свернула с Красного большака на проселочную дорогу, ведущую через деревню Сенино к Демидову, и в окружении бойцов своего взвода действительно увидел Римму. Лицо у нее было раскрасневшееся, в глазах — тревога. Она бросилась навстречу Хониеву, заговорила чуть не плача:

— Товарищ командир! К Демидову идти нельзя. Перед городом во ржи полно немцев. Не ходите туда!

— Погодите, Римма, погодите, — досадливо поморщился Хониев. — Давайте по порядку. Во-первых, каким ветром вас к нам занесло?

— Я вас искала. Понимаете, к нам в лес пришли жители, бежавшие из Демидова. Немцы ловушку вам приготовили, расставили на подходах к городу пулеметы, орудия, и танков у них тьма-тьмущая. Ну, я подумала: кто может двигаться на Демидов? Наверно, думаю, ваш полк. И наверно, по Красному большаку. Вот и поспешила туда и встретила двух ваших бойцов, они меня к вам и привели.

— Мы в дозоре были, товарищ лейтенант, — доложил один из двух красноармейцев, которые шли по обе стороны от Риммы.

— Продолжайте выполнять вашу задачу! — обратился к ним Хониев и, когда они скрылись, снова повернулся к Римме: — Римма, ваши сведения, если они соответствуют действительности, очень важные.

— Я правду говорю!

— Да я верю вам, верю. Только нам с вами придется пойти к командиру полка, вы ему должны все рассказать.

Взяв для сопровождения Синицына и еще одного бойца, Хониев с Риммой торопливо, чуть не бегом, направились вдоль колонны к первому батальону, следом за которым двигались штабисты во главе с командиром полка.

Им повезло: как раз в это время по цепи был передан приказ Миронова остановиться. Полк перед самым Сенином расположился на последний, короткий привал.

Хониев нашел Миронова среди командиров батальонов, рот и работников штаба; разместившись на обочине, они по картам уточняли обстановку, обсуждали в деталях предстоящие действия.

Миронов сидел на придорожном пеньке, склонившись над картой.

Коротко доложив майору о происшедшем, Хониев кивнул на Римму:

— Вот она все подробно расскажет.

Миронов взглянул на девушку:

— А ей можно верить? Кто она такая? Откуда?

— Сама она из Рудни, товарищ майор. Как туда вошли немцы, она убежала в лес вместе с другими жителями. Мы уже встречались с ней, она все про себя рассказала. Отец у нее капитан, командовал ротой в мехкорпусе.

— Где же он сейчас? — Миронов так и впился в Римму испытующим взглядом.

— Не знаю…

— Может, уже в окружении? Или в плену у фашистов?

— Я не знаю. — Голос у Риммы был тихий, в глазах стояли слезы.

Миронов повернулся к Хониеву:

— Видите, она и про себя-то ничего не знает. И это для вас надежный источник информации?

— Так ведь, товарищ майор, многие сейчас от своих близких вестей не имеют. А Римма…

— Ее Риммой зовут?

— Да, товарищ майор. Ей можно верить!

Римма сказала дрожащим от слез голосом:

— Я… я комсомолка. Вот мой комсомольский билет.

Майор покрутил в руках красную книжечку, вернул ее Римме:

— Ну… Слушаю вас…

Но Римма так разволновалась, что, путаясь в словах, стала лишь повторять бессвязно, что под Демидовом полно немцев и нашим нельзя туда идти, нельзя, нельзя! Не выдержав, она расплакалась, и Миронов поморщился брезгливо:

— Утрите, утрите слезы. Вы же, как утверждаете, комсомолка, а не какая-нибудь старорежимная гимназисточка.

— Товарищ майор, — попытался заступиться за Римму Хониев, — она ведь из леса пришла, там скрываются от немцев жители здешних мест, и им наверняка многое известно.

— А вас я не спрашиваю! — оборвал его Миронов. — По-моему, вы знакомы с данными полковой разведки? Немцы еще не успели закрепиться в Демидове. А эта девица уверяет нас, что у врага уже подготовленные позиции перед Демидовом! Можем ли мы серьезно отнестись к ее словам?

— Товарищ командир! — Слезы у Риммы уже высохли, но голос звучал умоляюще. — Может, ваша разведка там днем была. А немцы вышли из города поздним вечером…

— …Чтобы во всеоружии встретить наш полк? — иронически закончил за нее Миронов и, обращаясь к окружающим, развел руками: — Ну, извините меня… Откуда же они узнали о готовящемся наступлении? И было ли у них время, чтобы устроить нам засаду? Нет, это все несерьезно. Мы ведь располагаем определенными сведениями. На основании этих сведений составлен план операции. Что же, прикажете ломать его из-за истерических россказней этой девицы?

В это время два полковых разведчика привели дряхлого старика, сгорбленного, с большой лысиной, окруженной венчиком седого пушка, с растрепанной бородой — он походил на святого с плохой иконы. Один из разведчиков, взяв под козырек, четко отрапортовал:

— Товарищ майор! Нам было приказано обследовать дорогу, по которой идет полк. Мы зашли в деревню Сенино, народу в ней ни души, вот только этого деда встретили, он сидел возле своей избы.

Майор поднял на старика свой холодный, подозрительный взгляд:

— Это ночью-то? Что же ты там делал?

— Дык это… верно они говорят: сидел… На завалинке.

У старика выпали уже почти все зубы, и он шепелявил.

Майор насмешливо сузил глаза:

— Сидел? В кромешной темноте? В безлюдной деревне? Самое сейчас подходящее занятие — в одиночестве звездами любоваться…

— Это зачем… звездами? — обиделся старик. — Годы у меня преклонные. Не спится ночами. Я и сижу на воздушке́… Думаю… Чичас-то есть о чем подумать…

— Сократ выискался, — снова жестко усмехнулся майор. — Куда же все твои односельчане подевались?

— Дык, сынок… В лес все ушли. Ведь, того и гляди, немцы вот-вот появятся…

— Так… И ты, значит, остался поджидать немецкую армию? Почему не ушел в лес вместе со всеми?

— Дык куда же мне? Силов-то совсем уж нет… Одной-то ногой я уж в могиле. Да и какой резон мне избу-то свою покидать? Я тут родился, тут мне и доживать свой век.

— Под немцами? Ты ведь считаешь, что они придут в твое село?

— Придут, сынок, всенепременно придут. Такая у них силища — все прут да прут…

— И тебя радует это?

Старик вскипел:

— Да на кой ляд они мне сдались? В этой землице схоронены и деды мои, и прадеды. И все они живота не жалели, защищая родной очаг, милую сердцу Смоленщину, край русский… Кто тут только не побывал: и псы-лыцари немецкие, и польские паны, и шведы, и хранцузы со своим Бонапартишкой. И доблестные предки мои таким хлебом-солью их встречали, что они только и думали, как поскорей ноги отсюда унести. А ты говоришь: я немцу радый. Дык мне с этими гансами-то уже привелось биться, и в первую мировую, и в гражданскую. Много они тут нашей крови пролили. Дык и мы в долгу не оставались.

— Ты мне своими побасенками-то голову не морочь, — рассердился Миронов. — Тут логика простая: если все ушли из деревни, а ты один остался, значит, вознамерился ждать немцев…

— Немцев? — Старик остро взглянул на Миронова. — А может, вас? Не все ж, думаю, нашим-то от немца улепетывать, может, дай-то бог, придет времячко, и опомнятся наши ребятки, повернут обратно да дадут фашисту коленом под зад? Этому ведь даже поверить невозможно: солдаты русские, все рослые как на подбор и силушкой не обиженные, через нашу-то деревню не на немцев шли, а от них драпали, валом валили на восток, к Смоленску…

— Но-но, старик!

— А ты не «нокай», не запряг. Несладко правду-то слушать? А так все и было, как я говорю. Или неведомо тебе, что наши и Ярцево, и Рудню, и Демидов оставили? Сынок, когда ж конец-то этому будет? Сердце уж все изнылось, — старик взялся за грудь, — болит тут все. Не видела еще наша земля Смоленская такого позора… Завсегда-то русские с ворогом как львы дрались, а тут… всё вспять, всё вспять…

— Ты, старик, брось это, — хмуро сказал Миронов. — Плетешь тут всякие небылицы…

— Кабы небылицы! — вздохнул старик.

— Да, наши части пока отступают. Но отступают, изматывая врага, уничтожая его живую силу. — Майор словно самого себя убеждал в чем-то. — Да вот, ты же сам видишь, мы-то движемся на врага!

— На Демидов, что ли?

— А куда, это тебе знать не положено.

— На Демидов, — утвердительно сказал старик, и глаза у него тревожно, лихорадочно заблестели. — И это вы зря, сынок! Это зря! Хошь я и жду не дождусь, когда война переломится, а на Демидов вам никак нельзя. Там немцев — туча.

— И этот туда же! — раздосадованно проговорил Миронов. — Что вы все как сговорились: на Демидов нельзя, на Демидов нельзя. Да что там, все гитлеровское войско скопилось?

— Все не все, а фашистов там порядком… И в городе, и перед городом. И вот те крест, — старик перекрестился, — вам в самую пору назад поворачивать. Не то угодите в засаду — как в раскрытый мешок. У них там и танков, и орудий — несть числа…

— Да откуда тебе это известно?

— Мы местные. Мы все знаем. Перед Демидовом-то поле ржаное, так от фашистов там черным-черно. Копошатся, как муравьи, с самого вечера. Не веришь, сынок? — Старик брякнулся на колени и, сняв шапку, снова осенил себя крестным знамением. — Богом клянусь!

— Мы в бога не верим.

— А ты, сынок, — старик резанул по майору проницательным, мудрым взглядом, — вроде и из людей-то никому не веришь.

— Кому надо, верю. Ишь как размалевал противника, будто сильней его и зверя нет!

— Дык куды вы против него со своими ружьишками? Где самолеты-то ваши? Танки? Были б, так я бы грохот слышал, хоша и туг стал на ухо… Только вон как тихо кругом… Выходит, у тебя одна пехота. Это ты с ней-то хочешь фашистскую сталь из Демидова вышибить? Ох, сынок, вспомни пословицу: семь раз отмерь, один раз отрежь. Послушайся меня, старого, не веди ты своих солдатиков на верную погибель.

— Все ты врешь, старик!

— Какая польза мне врать?

— Уж не знаю, какая. Не знаю, с чего ты поддался пораженческим настроениям.

— Какие уж тут пораженческие, когда под немцем-то вон сколько земли нашей. Ох, сынок, полезете на рожон, так фашисты перебьют вас, как кутят.

— Ты уж, дед, заодно всю Россию им отдай.

Старик покачал головой:

— Об Россию они зубы обломают, Россия большая. Как бы немец ни рвался в глубинку, а далеко его наши ребята не пустят. Ведь не пустите, а?

— Ладно, дед, заболтался я с тобой. Ступай.

— Как скажешь, сынок… Только напрасно ты мне не веришь. Ой напрасно…

Но и у других командиров, присутствовавших при беседе Миронова сначала с Риммой, а потом со стариком, на лицах было написано недоверие.

И Хониев, хотя и вступился за Римму перед командиром полка, все же сомневался в том, что перед Демидовым «полным полно немцев» и что враг так уж силен. Ведь капитан Капканов с разведчиками обшарил окрестности Демидова, даже в город сумел проникнуть, судя по его докладу, и не обнаружил угрожающего скопления фашистских войск и техники.

А может, враг рассредоточил свои силы, готовя котел 46-му полку? Ведь фашистам удалось окружить многие наши части. Старик говорил, что видел, как отступали советские бойцы. А что, разве мы не отступаем? Трудно мириться с тем, что за короткий срок гитлеровцы уже достигли Смоленщины, это не укладывается в голове, и сердце отказывается в это верить. Но ведь все так и есть! И насчет «ружьишек» старик прав. Ну, их-то полк, в общем, вооружен неплохо. А где наши танки, самолеты? Бойцы часто задают командирам эти вопросы, а ответы получают неопределенные: мол, скоро, скоро прибудут на фронт и самолеты, и танки, и тогда… А сколько еще времени пройдет, пока наступит это «скоро»? Хониев и сам этого не знал. Он знал только, что пока преимущество в танках у фашистов, в небе редко-редко показываются наши бомбардировщики и истребители, а шныряют вовсю «мессершмитты», «юнкерсы», «фокке-вульфы».

Нет, и Римма, и старик говорили правду, хотя, может, кое-что и преувеличивали. Дед-то мудрый, зоркий и любит свою землю, — наверно, и высох так потому, что все соки ей отдал. Зря комполка отнесся к нему с таким подозрением. Ну и что с того, что старик сидел ночью, один, в опустевшем селе, возле своей избы? В такое-то тревожное время многим не до сна. А впрочем, кто его знает… Хониеву неожиданно вспомнилась одна роль, которую он исполнял в пьесе «Очная ставка», — роль Галкина, японского шпиона. Он играл Галкина так, чтобы никто и заподозрить-то в нем не мог вражеского лазутчика, по всему поведению и внешнему виду это был наш, советский человек…

Миронов распустил командиров, а комиссар Ехилев велел им подождать, пока они с комполка обсудят положение, и все разлеглись на опушке рощи, покуривая и шепотом разговаривая друг с другом. Они целиком полагались на свое военное начальство, ведь и комполка, и комиссар были людьми с большим военным опытом, имели немалые заслуги перед Родиной.

Ехилева уважали за ту серьезность, вдумчивость, дотошность, с какими он старался разобраться в любом вопросе. В его послужном списке значилось участие и в освобождении Западной Белоруссии — он тогда был награжден именными часами и получил личную благодарность от Наркома обороны, — и в финской кампании. В должности старшего политрука он редактировал тогда дивизионную газету, и на груди у него появился орден Красного Знамени.

В Забайкалье Ехилев показывал иногда агитаторам полка и политрукам подразделений номера газеты, выходившей в дни сражений с белофиннами, зачитывал им некоторые материалы, посвященные подвигам наших бойцов.

Хониеву запомнился один из таких очерков, написанный самим Ехилевым. В нем рассказывалось о советском снайпере, который проник в тыл врага и меткими выстрелами уничтожил пулеметный и артиллерийский расчеты.

Этот очерк заставил Хониева задуматься о той важной роли, которую играют в войне искусные снайперы, и полюбить снайперское дело.

Миронову тоже довелось понюхать пороха: он воевал в Испании и вернулся оттуда с орденом Красной Звезды.

Так что в полку не без оснований считали, что им повезло и с комиссаром, и с новым командиром.

Когда Миронов и Ехилев остались одни, комиссар сказал:

— Макар Минаевич, я думаю, прежде чем продолжать движение, нам следовало бы предпринять еще один солидный разведывательный поиск. А ну, если и эта девушка, и старик правы?

— Не понимаю, — раздраженно произнес Миронов, — почему это я должен больше доверять случайным людям, чем своей разведке?

— Почему же случайным? Это представители местных жителей. И уж их тревога-то вряд ли случайна. Когда два человека говорят одно и то же, то к ним стоит прислушаться. Таких совпадений не бывает, если, конечно, они оба не шпионы. В старике-то вы уж наверняка шпиона заподозрили, а? Очень уж вы с ним резко и недоверчиво разговаривали.

— Мы на войне, а на войне все может быть.

— Но как же воевать без доверия к советским людям, к тем, за кого мы, собственно, и сражаемся, кого защищаем?

— А где гарантия, что это наши люди? Как говорится, доверяй, да проверяй. И пускай даже не два, а двадцать человек долдонят мне, что в Демидове и вокруг него «черным-черно» от немцев, я склонен верить нашим разведданным.

— И все-таки почему бы лишний раз не проверить эти данные?

— Потому что мы должны начать наступление ровно в четыре, пока к городу не подтянулись основные силы врага. Если же мы станем дожидаться новых разведданных, которые, я уверен, лишь продублируют прежние, то наше наступление задержится и может вообще сорваться.

— А если мы все же нарвемся на сопротивление немцев, успевших занять выгодные для них позиции? Ведь наш план рассчитан целиком на лобовую атаку, а ну как она захлебнется? Как бы тогда нам не пришлось крепко пожалеть о наших поспешных решениях, о пренебрежении к мудрой пословице, о которой напомнил нам старик: семь раз отмерь…

— Некогда нам сейчас семь раз отмерять. Наше дело — продолжать двигаться на Демидов с целью захвата города. Именно такую задачу поставило перед нами командование дивизии.

Ехилев снял каску, вытер носовым платком вспотевший затылок:

— Командование дивизии… А где оно сейчас? Ведь связь с ним, как вам известно, потеряна. Вполне возможно, что штаб дивизии больше нас ориентирован в общей обстановке, и мы сейчас получили бы оттуда новые, скорректированные указания. Связи с соседним полком, который должен был поддерживать нас справа, тоже нет. Я не понимаю, что происходит. Может, немцы уже успели отрезать нас и от соседа, и от штаба дивизии?

— Помилуйте, что вы говорите, комиссар! — рассмеялся Миронов. — Откуда на нашем правом фланге взяться немцам?

— Так ведь мы знаем, что их пока не было на левом фланге. А на правом… — Ехилев прижал руки к груди. — Макар Минаевич! Я все-таки настаиваю на новой разведке. И заодно надо послать связных и в соседний полк, и в штаб дивизии. Без связи между полками, без связи с дивизией опасно предпринимать наступление.

— Да что вы, ей-богу, так волнуетесь! Вот уж поистине — у страха глаза велики. В дивизии известно, где мы сейчас находимся. В соседнем полку — тоже. Вот пусть они и устанавливают с нами связь. А наш долг — выполнять приказ комдива.

Миронов стоял, выпрямившись, жесты у него были резкие, словно он, как гвоздь молотком, забивал каждое слово…

Ехилев все же не сдавался:

— Да разве я против выполнения приказов командования? Но мы обязаны ему доложить, что ситуация изменилась…

— Опять вы за свое! А не переоцениваете ли вы силы и возможности противника, торопясь принять на веру слова этой девушки и старика?

— Недооценивать силу врага тоже нельзя. Немцы уже показали, как они хитры, коварны, тактически изворотливы… Это-то нам негоже сбрасывать со счетов. Ведь в наших руках жизни тысяч бойцов… И если напрасно прольется их кровь…

— В такой войне никакие жертвы не напрасны. Или вы хотите защитить от врага Родину, не пролив ни капли крови? Мне нечего учить вас азам политики, вы, как политработник, лучше меня должны в ней разбираться.

Комиссар упрямо возразил:

— И все же мы не должны допускать, чтобы людская кровь лилась, как колодезная вода. — Ехилев нахмурился. — Видимо, мы с вами не сможем найти общий язык. Как говорится, пытаемся согнуть сухую палку. Может, мы соберем командиров, посвятим их в существо нашего спора? Устроим, так сказать, небольшой совет.

Миронов прищурился:

— Это дивизия и корпус имеют при себе военные советы. А полком я командую, и я категорически против того, чтобы обсуждались мои приказы. Демидов совсем рядом; до рассвета нам необходимо переправиться через Колотовку — приток Каспли — и незаметно приблизиться к городу. А там действовать в соответствии о разработанным планом. Вы просили командиров задержаться — отошлите их в подразделения, пусть ведут за собой своих бойцов вперед, на Демидов!

Ехилев, сохраняя упрямое, хмурое выражение лица, развел руками:

— Ваша воля, товарищ комполка. Я вынужден подчиниться вашему приказу. К сожалению.

Они обменялись колючими взглядами — два ветерана армии, успевшие поседеть в учениях, боях и походах.

Как только Ехилев ушел, к Миронову подошел уполномоченный особого отдела дивизии Гурьев, видимо дожидавшийся, когда комполка закончит разговор с комиссаром. И у него были свои сомнения, свои вопросы, малоприятные для Миронова. Его интересовало, насколько точны данные полковой разведки.

— Товарищ майор! Вы уж извините меня за назойливость… Но кто вам докладывал о результатах разведки?

Миронов понимал, что особист и должен быть придирчивым, и все же в его ответе прозвучало некоторое недовольство:

— Пожалуйста — командир разведвзвода капитан Капканов. Вас это устраивает?

— Меня устраивает полная и точная осведомленность обо всех и обо всем. Может, нам стоит поговорить с другими разведчиками?

— А почему это я не должен доверять своим командирам? — вспылил Миронов. — К тому же присланным из штаба корпуса?

Гурьева не смутил неприязненный тон комполка, он улыбнулся уголками губ:

— Ну, лишний раз проверить даже командира — никогда не лишне. А Капканов в полку человек новый.

— А знаете, сколько у меня новых людей? Я ведь и сам — «новый». Что ж, и меня будете проверять?

Гурьев пропустил колкость майора мимо ушей, но решил на всякий случай в ближайшее же время потолковать с разведчиками, которые под руководством Капканова проводили рекогносцировку в районе Демидова, а потом навести справки и о самом капитане.

Мог ли он предполагать, что не успеет этого сделать?

А Миронов поставил в беседе решающую точку:

— Капканов — боевой командир. Энергичный, с инициативой. Я уже успел в этом убедиться, у меня нет оснований сомневаться в нем.

Все же комполка после разговоров с Ехилевым и Гурьевым вызвал начальника разведки и приказал ему взять два отделения разведчиков и еще раз прощупать — «так, на всякий случай, для перестраховки» — подступы к Демидову.

Когда Хониев уже возвращался к себе во взвод, Синицын осторожно спросил у него:

— Товарищ лейтенант… А как же быть с Риммой? Она просится к нам санитаркой.

— Не выдумывай, Синицын. Римма останется в Сенине. Скоро нам в бой, и неизвестно, что нас ждет. Девушкам вообще нечего делать на войне.

Чья-то легкая рука мягко легла Хониеву на плечо, он оглянулся и увидел рядом с собой Римму; взгляд у нее был молящий и настойчивый.

— Товарищ командир, ну прошу вас; у меня мама, когда отец служил на границе, работала в медчасти, кое-чему и меня научила. И в школе я сдала нормы на ГСО, умею оказывать первую помощь. Возьмите меня с собой, я не буду вам обузой, ведь бой вам, наверно, предстоит тяжелый, будут раненые… Я о них позабочусь. Я, если надо, и стрелять смогу…

Она говорила быстро, возбужденно, не давая Хониеву и слова вставить, а когда, вдохнув воздух, сделала вынужденную паузу, лейтенант произнес:

— Римма, поймите, вы же еще очень молодая. Нам дорога ваша жизнь… Не вправе мы тащить вас за собой в пекло.

— Ой, как будто у вас во взводе одни старики! Вы же свои-то жизни не жалеете. А я, честное слово, стану беречься. Я под пули не полезу, я ведь нужна буду вашим раненым…

— У нас найдутся санитары из мужчин.

— Ой, сравнили! Они же медведи косолапые. А я раненого и перебинтую бережно, и словцо ласковое скажу… Возьмите меня!

Синицын шел возле, смущенно покашливая, глядя себе под ноги. Хониев, покосившись на него, подумал тепло: «А ведь Римма хочет быть к тебе поближе. И тебе с ней неохота расставаться. Война идет, а ваши молодые сердца тянутся друг к другу. Ну что ей ответить? Она ж теперь от меня не отстанет». Он внимательно посмотрел на Римму. И только теперь заметил, что одета она совсем по-другому, чем тогда, когда явилась к ним на берег Каспли. И когда только и где она успела переодеться?

Она уложила волосы в строгую прическу, накрыла их шелковой косынкой (подарком Шевчука), завязав ее под подбородком. На ней был неброский черный костюм, на ногах — сапожки. Создавалось впечатление, что, еще перед тем как кинуться на розыски их части, она уже решила прибиться к их взводу.

Хониеву вдруг вспомнился фильм «Чапаев», который он смотрел несколько раз, и пулеметчица Анка из этого фильма, храбрая, отчаянная; пришло ему на память и все то, что, он слышал о подвигах молоденькой калмычки Нармы Шапшуковой, которая в гражданскую войну сражалась с белогвардейцами в Первой Конной.

— Ладно, — смилостивился он наконец, — пока пойдемте с нами, а там посмотрим.

Римма благодарно взглянула на него, и когда они повстречали головной, хониевский взвод, уже приближавшийся к деревне Сенино, то Синицын и Римма отделились от лейтенанта, снова возглавившего колонну, и бок о бок зашагали в общем строю.

Первые подразделения полка миновали Сенино, двигаясь по направлению к Колотовке. Батальон Орлова на исходе ночи уже подходил к речке.

А на другом ее берегу и справа от дороги противник ждал наши части. Он уже давно пристально следил за их продвижением, заранее зная о намерениях 46-го полка. Черные зевы орудий, черные зрачки автоматов и пулеметов были нацелены на наступающих, но пока на будущем поле кровавого боя царила тишина.

И в тишине этой шли, шли забайкальцы навстречу большому бою, большой беде…