Помнишь, земля Смоленская...

Глава четырнадцатая ЗАСАДА

Когда третий батальон с первым взводом в голове вступил на дорогу, ведущую через ржаное поле из Сенина к Демидову, Хониев подумал: «Это — тропа войны…»

Да, пока они были и даже дрались с врагом на обочинах войны. Но она вот-вот, как черный вихрь, втянет их в свой водоворот…

Война… Она началась нежданно — как возникает в степи, в спокойную погоду, зимний буран; но уж если он разбушуется, то надолго, и тогда не укрыться от него, не спастись.

Война своей алчностью и бездушной жестокостью напоминает змею, которая, нападая на гнезда, пожирает и птиц, и их птенцов.

Недаром говорят калмыки: нет большего счастья чем жить без болезней и войн. И еще они говорят: нет такой войны, когда бы кровь людская не хлестала, как проливной дождь.

Невольно Хониеву вспомнилось, как его мать, когда он был совсем еще маленьким, убаюкивая его, молила бога: «Пусть мой сын никогда не узнает войны! Пусть поля живородящие никогда не превратятся в поля брани!»

Вовеки для людей война была страшнее слепых стихий. Ведь ее разжигали самые злые силы на земле. И если буран зимой обрушивался лишь на малые участки степи, застигая там путников-одиночек, если засуха летом опаляла хоть и обширные поля и луга, но не повсюду же, если от землетрясений страдали лишь отдельные города и поселки, то война охватывала целые народы.

Но поскольку она не возгоралась сама по себе, а порождали ее недобрые, захватнические помыслы чингисханов, наполеонов, гитлеров, то, значит, не была она никогда такой уж неожиданной?

И Хониеву припомнилось, как мудрые хотонские старики, обращаясь к джигитам, вернувшимся домой с военной службы (сам Мутул учился тогда еще в начальной школе), строго предупреждали их: «Не думайте, что ваша служба уже кончилась. У нашей Родины много врагов, они только и ждут своего часа, чтобы напасть на нас. Помните, в покое они нас не оставят. Держите порох сухим, будьте готовы к грядущим схваткам. Вот если вы выйдете из них целыми и невредимыми, защитив Отчизну от врага, то лишь тогда вправе будете вздохнуть с облегчением и сказать: теперь — конец нашей службе…»

Ах какие прозорливые старики были у них в хотоне, как далеко вперед смотрели…

Так или почти так думал Хониев, шагая вместе с бойцами своего взвода по дороге, колеи которой двумя длинными тонкими арканами легли через поле спелой ржи.

Токарев, шедший рядом, перекинув за спину тяжелую противогазную сумку, которая сползла у него чуть ли не на живот, сказал, вздохнув:

— Эх, товарищ лейтенант, сейчас бы вдоволь напиться из больших деревянных пиал калмыцкой крепкой джомбы — соленой, с молоком и сливочным маслом. Она бы нас здорово приободрила!

— И мы бы, — засмеялся Хониев, — понеслись вперед вскачь, как кони, вырвавшиеся на волю!

— Нет, товарищ лейтенант, джомба бы нам только сил придала перед боем. Жаль, вы не пили джомбу, приготовленную моей Татьяной. Калмыки не верили, что этот чай сварен русской девушкой.

— А попробовал бы ты джомбу, которую делает моя Нюдля, так тебе не захотелось бы уходить из нашего дома. Помню, снимет она чай с огня, перельет его в белую эмалированную кастрюлю, размешает поварешкой — и джомба крутится в кастрюле, как патефонная пластинка, и так же шипит. И клокочет, как чигян — напиток батыров… А как чуть остынет, тут в самый раз подавать ее к столу. Сделаешь пару глотков, а уже за платком тянешься — вытереть со лба обильный пот…

— Товарищ лейтенант, а давайте, как встанем снова на отдых, сварим джомбу, а?

— От джомбы я никогда не откажусь. Ты же знаешь, калмык, даже мчась во весь опор на коне, может осушить целую миску джомбы, не пролив ни капли.

— Доверите мне ее самому приготовить? Прямо в котелке? Соли, масла и молока мы раздобудем в какой-нибудь деревне.

— Ты, Андрей, во всем пользуешься у меня неограниченным доверием. Так что на первом же привале, — действуй!

Хониев, сойдя с дороги, побрел по кромке ржаного поля. Сорвав несколько колосков, он помял их в ладонях, поднес к носу, вдохнул запах созревшего зерна. И не выбросил колоски, а спрятал в карман.

«Хлеб-то уже убирать впору. Еще немного, и начнет осыпаться», — подумал он озабоченно, как заправский хлебороб.

Ему, степняку, в школьные годы и в юности немало пришлось повозиться с хлебом: собирать рожь на полях после жатвы по колоску и запихивать их в кожаные бурдюки, ни зернышка не оставляя птицам, проезжаться по колосьям на току каменным катком, а потом грузить мешки с зерном на подводы, запряженные волами, и отвозить на колхозный склад.

Здесь, за Сенином, рожь стояла густая, высокая, она доставала Хониеву чуть не до подбородка, и стоило наклониться, как колосья начинали щекотать своими усиками лоб и щеки, и ему чудилось, будто они шепчут просительно и грустно: «Что же вы топчете нас, солдатики, почему пришли сюда, звеня не косами, а оружием? Мы вобрали в себя живительные соки земные, налились спелостью, покрылись под солнцем золотистым загаром, мы выросли, чтоб стать для вас, людей, пищей насущной, и мы обрадовались, услышав шорох шагов, — думали, приближаются к нам колхозницы с серпами, чтобы сжать нас и связать в снопы, мы уже предвкушали, как будем лежать в копнах, в блаженном покое, словно грудные младенцы, насытившиеся материнским молоком. А вы явилась сюда не тружениками, а воинами, и, видно, судьба наша в нынешнем году — не отплатить людям добром за заботу, а полечь под вашими сапогами, а то и вовсе сгнить на корню, неубранными, никому не нужными…»

И Хониев мысленно отвечал ржи: «Как это — ненужными? Хлеб не может быть ненужным. Хлеб, хлеб, ты наша главная забота и надежда, и ничто в мире не сравнится с тобой по вкусу и сытости, ничто в мире не заменит тебя. Но сейчас самое важное для нас — война, победа над врагом, и мы идем навстречу войне, может, навстречу смерти, и ты уж не обижайся, хлеб, если мы к тебе сейчас так невнимательны и так безжалостны. Это война тебя не жалеет, как и нас, как и всю нашу землю. Война жжет ее огнем, кромсает разрывами бомб и снарядов, мнет солдатскими сапогами. Потерпи немного, хлеб, мы ведь и тебя защищаем от посягательств врага, вот расправимся с ним, и придут сюда сенинские женщины, и добрые их руки сделают свое доброе дело и помогут тебе, хлебу, исполнить свое извечное назначение — насытить, людей здоровьем и силой».

Уже занимался рассвет, и у горизонта как будто кто разлил яичный желток. Воздух становился все светлей и прозрачней, как отмытое стекло. А тишина по-прежнему была необъятная, недвижная, и хотелось, чтоб хоть ветерок ее потревожил, набежал бы на рожь, заставив ее закачаться, зашелестеть…

Ни дуновения, ни звука…

Хониев невольно залюбовался окружавшей его красотой. Как удивительна смоленская природа! Лесные чащи — и мелколесье, речки, поросшие по берегам деревьями и кустами, дороги с подъемами и уклонами, змеящиеся вдоль лесов и среди золотистых хлебных нив.

Эх, завалиться бы сейчас в буйную рожь, смотреть в небо, заложив руки под голову, и сочинять стихи…

Кто-то осторожно дернул Хониева за рукав:

— Товарищ командир! Товарищ командир!

Хониев, очнувшись от своих мыслей, повернул голову вправо: возле него семенил босыми ногами по дороге деревенский паренек лет пятнадцати-шестнадцати, худенький, белобрысый. Он все поправлял на себе армейскую фуражку, которая была ему велика и то и дело съезжала на затылок, а глаза его смотрели серьезно, требовательно.

— Товарищ командир!

— Ну, что тебе?

— Там фашисты, товарищ командир. — Паренек вытянутой рукой показал направо от дороги. — Они с ночи во ржи засели.

— Тебе-то откуда это известно?

— Да мы с ребятами… Мы же знаем, что немцы уже близко… Ну, разведали тут все вокруг.

Хониев усмехнулся:

— Развелось, гляжу, разведчиков!

— Мы все по правилам, товарищ командир! Пробирались во ржи по-пластунски, чтоб никто не мог нас заметить.

Хониев легонько сжал ему плечо:

— Ты потише говори… разведчик. Не дома ведь, чтоб во весь голос-то орать. Так что вы увидели?

— А немцев тьму-тьмущую, с пулеметами, орудиями.

Хониев ласково потрепал паренька по спине:

— Ох, разведчик, разведчик… Ты сам-то откуда будешь?

— Я сенинский. А учился в Демидове, в десятилетке. Мы вот по этой дороге в школу ходили. Знаем эту местность как свои пять пальцев.

— Вон как!

Хониев нахмурился. Нет, не может быть, чтобы оказались ложными и лишь случайно совпали сведения, сообщенные и Риммой, и стариком, а теперь вот этим подростком. Зря комполка не придал им должного значения. Немцы-то, видать, и вправду надумали заманить 46-й полк в западню. Впрочем, его и заманивать не надо — сам, по выражению деда, лезет на рожон.

Беда, говорят, не предупреждает о своем приходе. Неужели она затаилась здесь, в этой желтой неподвижной ржи, вытянувшейся в рост человека?

Хониев не спал всю ночь, глаза у него к рассвету стали слипаться, но слова белобрысого паренька прогнали сон, он провел ладонью по лицу, словно стирая остатки дремоты, спросил:

— Так ты, значит, школьник?

— Уже в восьмой перешел, товарищ командир, — солидно, подражая степенности взрослых, ответил паренек, в который уж раз поправляя свою фуражку.

— Ну, совсем мужик! — с доброй иронией похвалил его Хониев. — Как звать-то тебя, братец?

Видя, что с ним разговаривают как с большим, парень приосанился, застегнул на все пуговицы свою линялую, в бледный горошек косоворотку:

— Митька. — И тут же торопливо поправился: — Дмитрий.

— Что ж, Дмитрий, прими от меня командирское спасибо. — Хониев вздохнул. — Только как бы ты уже не опоздал со своими сведениями…

У Мити загорелись глаза:

— Так вы мне верите? А то другие прогоняли меня, даже и не выслушав толком. Я несколько раз к вашей колонне подходил, хотел предупредить насчет фашистов, а ваши командиры только рукой на меня махали: мол, иди домой спать, мы тут и без тебя разберемся.

— К кому ты подходил?

— Не знаю. У всех пистолеты в кобурах, — значит, командиры. Ваша колонна тогда еще через Сенино шла…

Митя, вытерев тыльной стороной ладони пот со лба, поглубже нахлобучил на голову свою фуражку. Он шел рядом с Хониевым, поглядывая на него испытующе: поверил тот ему или нет?

А Хониев хмурился, предчувствие близкой беды сжало ему сердце. Он внимательно, с тревогой осматривался по сторонам… Надо бы послать связного к Орлову, предостеречь его от возможных сюрпризов, которые готовит враг. И нескольких бойцов не мешало бы отправить в разведку — и вперед, и влево, и вправо.

Но только он подумал об этом, как по дороге ударили вражеские орудия, тишину разорвал треск автоматов, татаканье пулеметов — батальон попал под сильнейший обстрел, и поскольку никто не ждал, что враг обрушит на них сокрушительный огонь именно в это время, именно на этом участке дороги, то бойцы растерянно заметались, не зная, куда спрятаться от огневого шквала, и лишь спустя минуту-другую большая часть орловцев шарахнулась влево от дороги, бойцы беспорядочно попадали на землю, подминая под себя колосья ржи.

А немцы все палили и палили — из орудий, пулеметов, автоматов. Дорога и поле вспучились разрывами — земля черными фонтанами летела вверх. Свист пуль слился в один щемящий звук; быстрый, горячий свинец срезал колосья — по ржаному полю словно прошлась огромная коса.

Рожь скрывала бойцов третьего батальона, и невозможно было определить, сколько уже в батальоне убитых, сколько раненых… Но, судя по всему, батальон понес большие потери.

Хониев, тоже залегший во ржи, приподнял голову, стараясь угадать, откуда ведется бешеная стрельба и где сейчас бойцы его взвода. Но сквозь густо стоявшие стебли ржи ничего не было видно, только слышались отовсюду стоны, вскрики и злая, от сердца брань… И взрывалась земля, и пули летели со свистом, и скошенные ими колоски ударялись, как мертвые кузнечики, о каску Хониева, набились ему за воротник, щекоча кожу. Он левой рукой смахнул с шеи колючие колосья, снова попытался привстать, но свист пуль пригнул его к земле. Все тело у него покрылось холодным потом. Что же делать? Надо что-то предпринимать, нельзя же, чтобы бойцы лежали вот так, в страхе и оцепенелости, не видя друг друга, не зная, что творится вокруг. Где сейчас Орлов? Где Хазин? Вот она, настоящая война… Хониев теперь понимал, почему пятились от немцев наши части. Что делать, что делать?

Еще на дороге он успел приметить, что самый мощный шквал огня налетел на них справа. Надо собрать взвод, ринуться на врага, перебежав дорогу, и, прячась во ржи, вести по фашистам огонь — пусть даже не прицельный, но плотный, упорный.

Оттянув затвор автомата, он поднялся рывком, крикнул во всю мочь:

— Взвод! По врагу — огонь!

Но никто не послушался его команды.

Наши не стреляли.

Кто-то, вцепившись Хониеву в правую ногу, потянул его вниз. Лейтенант брякнулся в рожь, хотел выругаться, но осекся, потому что за ногу его держал Митя.

Хониев, уже лежа, повернулся к нему:

— Ты что? Ты зачем здесь?

Он словно забыл, что Митя до начала стрельбы шел вместе со взводом и ему некуда было деваться, кроме как броситься по примеру остальных в густую рожь.

Митя пошарил вокруг себя, ища свою фуражку, слетевшую у него с головы, пока он пробирался к Хониеву среди упругих стеблей ржи. Фуражка лежала неподалеку, Митя надел ее, надвинув козырек чуть не на самые брови, такие же белесые, как рожь вокруг, сказал со слезами в голосе:

— Я же говорил вам… Я же говорил… Почему никто не поверил, что немцы вас ждут?

— Как никто? Я поверил. — Углы губ у Хониева собрались в горькие складки. — Только, к сожалению, ничего уже нельзя было сделать. Так-то, друг Митя… Попались-таки мы в западню, о которой ты нас предупреждал.

— Вы, товарищ командир, из ржи-то больше не высовывайтесь. Не подставляйте голову под пули, она вам еще пригодится.

«Ишь какой рассудительный, прямо, мужичок с ноготок!» — подумал Хониев, а вслух произнес:

— А кто же взводом будет командовать, а, Митя? Немцы-то небось постреляют, постреляют да в атаку на нас пойдут. И надо приготовить им достойную встречу. Не то они прошагают по нашим телам.

Рядом зашевелилась, зашелестела рожь, это подполз к лейтенанту Токарев.

— Вы живой, товарищ лейтенант?

— Как видишь, живой.

— Н-не ранило в-вас?

— А тебя?

— Вроде н-нет…

У Токарева тряслись губы, он заикался.

— Ты что это разблеялся, как ягненок? Душа, верно, от страха в пятки ушла?

— Да нет, я уже не боюсь. Это н-нервное… Вот угодили-то, как кур в ощип…

— А ты что думал, немцы с нами в бирюльки пришли играть? Но не надо, Андрей, бросаться из крайности в крайность: то «ура» кричать, то «караул». Лучше давай думать: как нам быть, как выкарабкиваться из этой огненной ловушки.

Вдруг Хониев насторожился. Что-то изменилось вокруг. И только спустя некоторое время он понял, что огонь фашистской артиллерии стал стихать, да и автоматные и пулеметные очереди как-то поредели.

— Чуешь, Андрей? Что-то немцы поуспокоились. Не к добру это. Ты не знаешь, в нашем взводе много потерь?

— Не знаю. Но я многих видел, когда к вам полз. Живые. Только прижались к земле и шелохнуться боятся. У нас убитых вроде не должно быть. Мы первыми в рожь кинулись. А вот другие взводы немец, наверно, сильно потрепал.

— Черт, все мы сплоховали. Вместо того чтобы перестроиться и ответить огнем на огонь врага, в панику ударились. Как теперь собирать взводы и роты? Как установить связь с Орловым, с Хазиным?

Откуда-то спереди к ним ящерицей скользнул меж стеблей ржи… Синицын.

— Саша! Живой! — обрадовался Токарев.

Хониев выжидательно смотрел на Синицына: уж тот-то, как всегда, наверняка явился с какими-то новостями.

— Товарищ лейтенант! — Синицын зачем-то потер нос. — Немцы сюда идут.

— Что? Немцы? А где все наши?

— Да лежат — кто где упал.

Хониев вскочил на ноги, взял на изготовку свой автомат:

— Взвод, слушай мою команду! Вста-ать! За мной, вперед!

Над рожью там и тут начали появляться, как шляпки грибов, запыленные, в ржаной трухе, каски бойцов из взвода Хониева. Лейтенант замахал рукой:

— За мной, за мной! Вперед!

Но не успел он вместе с теми бойцами, которые к нему присоединились, сделать и несколько шагов, как перед ними — словно из земли выросли — возникли фигуры немцев в мышиного цвета мундирах. Они шли небольшой группой, с автоматами наперевес, по-волчьи озираясь, — то ли это был немецкий дозор, посланный проверить, насколько советские бойцы оглушены, смяты, подавлены, да и вообще остался ли кто в живых, то ли на взвод Хониева наткнулись немцы, оторвавшиеся от общей цепи наступающих, но главное — их было мало, и они сами оторопели, увидев прямо перед собой вооруженных, готовых к бою красноармейцев.

— Огонь! — закричал Хониев и, нажав на спуск автомата, стегнув по фашистам длинной очередью, тут же упал ничком, спасаясь от ответного огня. Он услышал беспорядочную стрельбу, потом все стихло.

Хониев поднял голову. В рот и в нос ему набилась сухая земля. Он вытер лицо рукавом гимнастерки, стал поспешно вставлять в магазин автомата новую коробку. Его удивило, что Токарев не лежал, а стоял во весь рост. Хониев дернул его за брючину:

— Ты что? Головы не жалко?

— Да немцев-то вроде не видать.

— Пулю ты тоже не увидишь, пока она тебя не ужалит! А они жалят насмерть. Ложись!

Токарев повалился рядом с ним вовремя — над ними снова засвистели пули: немцам, видимо, не удалась атака, и они решили сломить волю противника, держа его под мощным, непрерывным огнем.

Митя, тоже лежавший возле Хониева, спросил:

— А мне что делать, товарищ лейтенант?

— А ничего. Лежать и не рыпаться. Ты же без оружия.

— У вас вон есть оружие, а вы не стреляете. Немцы-то вон как палят, хоть уши затыкай, а вы… Чего вы их жалеете?

— Мы патроны жалеем. Нам что, тоже палить в белый свет как в копеечку?

— У фашистов, значит, патронов больше? Они их не берегут…

— Может, и больше. — Хониев поморщился, как от боли, его и самого угнетало сознание собственной беспомощности, взвод-то словно в мышеловку попал, и неизвестно, где другие взводы, что с ними. — Помолчал бы ты, Дмитрий, и так тошно… — Он повернулся к Токареву: — А где наши, опять залегли?

— А что остается, товарищ лейтенант? Фашисты и головы-то не дают поднять…

— А куда Синицын подевался?

— Кто его знает. Когда мы в немцев стрелять начали, он с нами был, а потом будто в воду канул. Может, свою Римму разыскивает? Она ведь тоже где-то здесь. Дай-то бог, чтобы живая…

Приподнявшись на локтях, Токарев громко позвал:

— Синицын! Саша! Эй, Синицын! Где ты там!

И вдруг совсем рядом раздалось:

— Да тут я, тут.

Увидев ползущего к ним Синицына, Хониев облегченно вздохнул:

— Живой?!

Токарев усмехнулся невесело:

— Вон мы как теперь встречаем друг друга, товарищ лейтенант. Вместо «здравствуй» спрашиваем, живой ли. — Тут же выражение горечи сменилось на его лице изумлением: — Ба, Саша, да ты с трофеями!

Синицын притащил с собой немецкие автомат и винтовку.

— Товарищ лейтенант, — заговорил он торопливо, возбужденно, — как перестрелка кончилась, я вперед пополз. Немцев-то как саранчи — и за Колотовкой, и за дорогой. Вот-вот они снова на нас пойдут… А неподалеку от нас я на двух убитых напоролся… Ну, это… забрал у них оружие.

— Ты бы еще и живого немца приволок! — засмеялся Токарев. — Ты ведь у нас на это мастак.

А Хониев спросил с некоторым удивлением:

— Убитых только двое было?

— А вам сколько надо?

— Немцев-то на нас побольше шло…

— Может, где-то и еще их трупы валяются. Недосуг мне было по всему полю шарить.

Синицын протянул Мите немецкую винтовку:

— На, парень. Автомат я для Риммы приберегу.

Митя с такой жадностью схватил винтовку, прижав ее к груди, что Хониев улыбнулся:

— Ты хоть обращаться-то с ней умеешь?

— А как же.

Хониев вопросительно поглядел на Токарева и Синицына:

— А может, нам вперед, к речке податься, чем здесь-то фашистов ждать?

Те согласно кивнули. Зачем-то призывно подняв руку, хотя этого жеста никто не мог увидеть, Хониев крикнул:

— Данилов! Карпов! Шевчук! Ведите свои отделения к Колотовке! Вы слышите меня? Короткими перебежками — вперед!

Сам он вместе с Токаревым и Синицыным побежал, расталкивая локтями рожь, чуть влево, в сторону реки. На что он надеялся, Хониев и сам не знал. Может, разумней было бы как раз отступить, забраться еще глубже в рожь, попробовать связаться с остальными подразделениями, поискать Орлова. А его тянуло дать бой немцам. Ну сколько их там, в засаде? Неужто и впрямь — полным-полно, тьма-тьмущая? Но если немцы устроили засаду, значит, рассчитывали не на численное превосходство, а на эффект неожиданности? И если ввязаться с ними в бой, увлекая за собой весь батальон — ведь не мог же его взвод намного оторваться от других подразделений, — то, как знать, возможно, им удастся потеснить засаду, форсировать реку и прорваться к Демидову! К городу шел все-таки целый полк — это не шутка… Полк не ожидал встретить здесь немецкую засаду, потому враг и получил временное преимущество, но сейчас-то, уже опомнившись от внезапного огня, застигнувшего бойцов, как гроза в степи, и собравшись с силами, могут же они дать немцам отпор?!

«В крайнем случае, — подумал Хониев, — будем считать, что я провожу разведку боем. Тоже дело небесполезное…»

Ржаное поле скоро кончилось. Хониев, Токарев и Синицын вышли к мелкому кустарнику. Митя не отставал от них…

Хониев оглянулся: из ржи выбегали бойцы его взвода.

Синицын высоко поднял руку с винтовкой:

— Глядите, вот еще убитый фашист! А вон еще!

Токарев вмиг очутился рядом с ним, удовлетворенно констатировал:

— Значит, уже четверо. А может, и поболе. Прав был наш лейтенант.

До них донесся исступленный крик Хониева:

— Ложись! Ложись! Немцы!

Лейтенант распластался на траве, его примеру последовали другие. Токарев, падая, повлек за собой и закрыл своим телом подбежавшего к нему Митю.

Через них перелетала немецкая граната, ударилась о землю позади Хониева. Он затаил дыхание, зажмурился, ожидая взрыва. Сзади ухнуло… Потом еще раз… Еще… Немцы, приближаясь к кустарнику, не стреляли, а пытались закидать взвод гранатами.

Озираясь, Хониев крикнул:

— Никого не задело?

— Перелет, товарищ лейтенант! — отозвался Синицын. — Они нас пока не видят!

Хониев скомандовал:

— Огонь по врагу! Огонь! Не подпускайте их близко!

Он выпустил по немцам, идущим на них в атаку, чуть не половину автоматного диска. Открыли стрельбу Синицын, Токарев и другие бойцы, находившиеся неподалеку.

Неожиданно прямо перед носом у Хониева брякнулся о землю какой-то странный предмет, похожий на молоток с длинной деревянной ручкой. Хониев лихорадочно соображал: «Что же это такое? Какой-то новый вид гранаты?» Медлить было нельзя, он схватил гранату за ручку и с силой швырнул ее вперед. Она разорвалась в кустах, взметнув вверх комья земли. Хониев подивился силе взрыва и вновь прильнул к автомату. Дав по фашистам несколько коротких очередей, он пополз вперед, не оглядываясь, уверенный, что бойцы следуют за ним.

А в это время Митя мучался со своей винтовкой. Он нажимал и нажимал на спуск так, что заболели пальцы, и все впустую. Солнце начало уже припекать, по Митиному лицу градом катился пот, Митя потянул к себе затвор, тот сухо щелкнул и выбросил пустую гильзу. Вот не повезло! Фашист, наверно, расстрелял все патроны до единого. А у самого Мити патронов не было, Синицын вручил ему только винтовку. Винтовку, которая не стреляла… Отчаяние охватило подростка, он поискал глазами Синицына, но того не было поблизости, а бой все разгорался. Хониев кричал:

— А ну, ребята, подбросьте им русского огоньку!

Ему казалось, что он уже разобрался в обстановке, но больше всего ободряло его то, что и слева, и справа поддерживали огонь бойцы его взвода. Взвод был снова с ним.

— Огонь, огонь!

Совсем недалеко от себя он услышал и голос Данилова:

— Отделение, огонь! Мамедов! Огонь, огонь!

Значит, здесь и Мамедов со своим пулеметом.

Хониев позвал Данилова:

— Сержант, ко мне!

У Данилова была наспех перебинтована голова, лицо все исцарапанное, грязное.

— Вы ранены?

— Так, зацепило чуток. Римма меня перевязала.

— А где она?

— Вон, возле Синицына.

— А где Шевчук, Карпов?

— Не знаю, не попадались они мне.

— Ладно. Вы со своим отделением ведите огонь по немцам, наступающим от реки. Синицын! Ко мне!

Синицын сунул Римме в руки трофейный немецкий автомат:

— Вот, Риммочка, возьмите. Меня лейтенант зачем-то кличет. Не отставайте от взвода!

Когда он вытянулся перед Хониевым, тот распорядился:

— Сейчас же разыщи мне Карпова и Шевчука. Ну, быстро, быстро.

А к Римме подскочил Митя, до этого вертевшийся возле Хониева:

— Ой, отдайте мне автомат! Ну, пожалуйста! Ваше дело раненых перевязывать, автомат вам только мешать будет.

Римма, которая впервые держала в руках автомат и не знала, что с ним делать, охотно уступила его Мите. Лицо у Мити так и вспыхнуло от радости.

До Риммы донесся глухой стон — она поспешила к раненому, перевязала его, бросилась помогать другим.

Взводу Хониева никак не удавалось продвинуться вперед.

А немцы, видно почувствовав, что против них сражается лишь горстка советских бойцов, усилили огонь, подтянули резервы и начали теснить красноармейцев в рожь и к реке.

Убедившись в многочисленности фашистов, понимая, что ослабевшему взводу их не одолеть, Хониев приказал всем отходить. Ведь позади должны были находиться другие подразделения третьего батальона, и Хониев рассчитывал вскоре соединиться с ними. В какой-то мере он достиг поставленной перед собой цели: узнал, где враг и какими он располагает силами.

Вопреки ожиданиям лейтенанта противник их не преследовал, немцев словно и не обеспокоил их поспешный отход.

Хониеву и в голову не приходила, что и засада, и массированный огонь, которым фашисты накрыли подразделения их полка, уничтожив сотни бойцов, а остальных заставив залечь слева от дороги, и мелкие стычки на отдельных участках — все это было лишь отвлекающим маневром и, пока взвод Хониева и другие взводы укрывались от обстрела, отбивали наскоки врага, основные ударные силы фашистов, их пехотные и моторизованные части завершали окружение батальона Орлова, отрезая его от полка, которому вскоре тоже суждено было очутиться в немецком «котле».