Последний Хранитель Империи – 3

Глава 19 Штурм Аль-Джабаля

Аль-Джабаль в предрассветной дымке выглядел мирно, почти безмятежно, как спящий великан, который ещё не подозревает, что его собираются разбудить самым жестоким из возможных способов. Белые стены города мягко светились в первых лучах солнца, минареты устремлялись к небу тонкими пальцами, а за укреплениями угадывалась зелень садов и серебристые нити каналов. Трудно было поверить, что через час здесь начнётся настоящий ад.

Я стоял на холме рядом с командным шатром Мурада и смотрел на город, который нам предстояло взять. Вокруг суетились вестовые, командиры отдавали последние приказы, воины проверяли оружие и амулеты. Воздух был густым от напряжения и молчаливых молитв, которые каждый произносил про себя, потому что вслух просить богов о победе казалось слишком самонадеянным.

Мурад стоял в центре командного круга, окружённый главами кланов. Его голос звучал ровно и уверенно, как у человека, который командовал армиями ещё тогда, когда большинство присутствующих учились держать меч.

— Первая волна идёт на восточные ворота, — он провёл пальцем по карте, разложенной на походном столе. — Касим ведёт своих людей, Юсуф поддерживает с фланга. Вторая волна под командованием Зары бьёт с юга, отвлекает резервы противника. Третья волна, моя личная гвардия, прорывается к цитадели, как только падут ворота.

Касим кивнул, его усталые глаза на мгновение вспыхнули боевым огнём. Юсуф скривился, явно недовольный тем, что ему отвели роль поддержки, но промолчал, понимая, что сейчас не время для споров. Зара стояла чуть в стороне, её лицо было таким же непроницаемым, как и на Совете.

— А что с морем? — спросил кто-то из младших командиров.

— Австралиец блокирует порт, — ответил Мурад. — Фахиму некуда бежать. Мы загнали его в угол, и он это знает.

Я слушал и понимал, что мне тут не место. Не командир, не воин, не маг. Просто наблюдатель, который стоит в стороне и смотрит, как другие рискуют жизнью. Руки сами потянулись к груди, где под рубашкой чернела мёртвая татуировка-медальон, но я остановил себя. Хватит ныть. Вольские не ноют, они действуют. А если действовать нечем, то хотя бы думают.

Незаметно подошёл Филя и хлопнул меня по плечу так, что я едва не подавился воздухом.

— Не кисни, Сенька, — бодро сказал он. — Твоя работа сегодня проста: смотреть и думать. Если что пойдёт не так, ты заметишь первым. А мы там внизу будем слишком заняты, чтобы видеть общую картину.

Слабое утешение, но я кивнул, потому что спорить с ним не было ни сил, ни желания.

Рита стояла рядом, и её рука нашла мою, сжала на мгновение, отпустила. Молча. Слова были не нужны, потому что мы оба знали, что она тоже пойдёт в бой, и я ничего не смогу с этим сделать, и от этого понимания внутри ворочался холодный ком, похожий на кусок льда, который никак не хотел таять.

Серый же молча проверял своё оружие. Для него это и была работа — защищать, прикрывать, убивать, если понадобится. Война изменила его меньше, чем остальных, потому что он всегда был таким.

Солнце поднималось над горизонтом, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Последние минуты тишины перед бурей.

Протяжный звук боевого рога разнёсся над пустыней, и первая волна пришла в движение.

Сотни воинов с активированными Покровами хлынули вниз по склону холма, и это было зрелище, от которого перехватывало дыхание. Золотистые, серебряные, зелёные, багровые ауры сливались в единый поток, катящийся к стенам города подобно цветной лавине. Земля дрожала от топота ног, воздух звенел от боевых кличей, и даже на расстоянии я чувствовал волны магической энергии, исходящие от этой армии.

Я прижал к глазам подзорную трубу, и мир сузился до маленького круга, в котором разворачивался ад.

Первые ряды достигли ворот за считанные минуты. Вспышки магии разорвали предрассветный сумрак — золотые, алые, изумрудные всполохи, похожие на праздничный фейерверк, если бы фейерверк убивал. Там, где секунду назад бежали люди, вспухали огненные цветы взрывов, разбрасывая во все стороны куски того, что раньше было человеческими телами.

Даже на таком расстоянии я слышал — и это было хуже всего. Лязг металла о металл, хруст ломающихся костей, треск камня, который крошился под магическими ударами. И крики. Не боевые кличи, а вопли умирающих, захлёбывающихся собственной кровью, горящих заживо.

И самое плохое, что ворота держались.

Защитники Фахима знали своё дело. На стенах, словно гнёзда чудовищных насекомых, торчали британские магические катапульты — уродливые конструкции из тёмного металла и светящихся кристаллов. Они плевались концентрированной смертью с методичностью часового механизма. Каждые десять секунд — разряд. Каждый разряд — от пяти до двадцати трупов.

Я видел, как один заряд угодил прямо в центр атакующего отряда. Двадцать три человека. Я успел их сосчитать за секунду до удара. Вспышка, ослепительно-белая, как само солнце, упавшее на землю. А потом — ничего. Только дым, обугленные пятна на песке и запах горелого мяса, который доносился даже сюда, на холм.

Параллельно с сухопутной атакой разворачивалась другая драма, и о ней я узнал позже, собрав рассказы очевидцев в единую картину.

Флот Австралийца появился на горизонте как стая голодных хищников, почуявших кровь в воде.

Тридцать кораблей. Тридцать машин для убийства, закалённых штормами и абордажами, с командами, которые резали глотки ещё до завтрака. Они выстроились полумесяцем, перекрывая выход из бухты Аль-Джабаля так плотно, что между корпусами не проскочила бы и рыбацкая лодка.

Сам Австралиец стоял на носу флагмана, широко расставив ноги, словно врос в палубу. Его Покров Акулы полыхал серебром в первых лучах солнца, превращая капитана в статую из живого металла. Глаза, холодные и пустые, как у настоящей акулы, сканировали горизонт в поисках добычи.

— Красивый денёк для охоты, — сказал он Одноглазому Джеку, который стоял рядом, поглаживая рукоять абордажной сабли. — Добыча загнана в угол, и ей некуда бежать. Люблю, когда всё просто. Никакой беготни по всему морю, никаких погонь на три дня. Пришёл, убил, забрал. Рррр… как же хорошо!

В порту началась паника, видимая даже с такого расстояния. Люди метались по причалам как муравьи из разорённого муравейника. Несколько кораблей Фахима лихорадочно ставили паруса, их капитаны надеялись, что скорость и отчаяние помогут проскочить сквозь блокаду, выскользнуть в открытое море, где ещё есть шанс.

Напрасная надежда.

Первый беглец — трёхмачтовый торговец, переоборудованный под военные нужды — попытался прорваться через левый фланг. Австралиец даже не шевельнулся, только кивнул своему помощнику. Два пиратских корабля сомкнулись, как челюсти, и торговец оказался между ними. Абордажные крюки полетели с обеих сторон, вцепляясь в борта, в снасти, в живую плоть матросов, которые не успели отпрыгнуть. Один крюк вошёл человеку прямо в грудь, пробив рёбра, и когда пираты потянули канат, тело разорвалось пополам, обдав палубу кровью и кишками.

Пираты хлынули на борт, и началась резня. Не бой — именно резня. Команда торговца, набранная из рыбаков и портовых грузчиков, не имела ни шанса против людей, которые убивали каждый день своей жизни. Крики, хруст костей, мокрый звук клинков, входящих в плоть. Через три минуты на палубе не осталось никого живого, только трупы и кровь, стекающая в шпигаты.

Второй беглец — военная галера с двумя рядами вёсел — попытался протаранить блокаду. Отчаянный манёвр, самоубийственный. Гребцы налегали на вёсла с силой обречённых, и судно неслось к просвету между пиратскими кораблями, набирая скорость.

Австралиец усмехнулся и поднял руку.

Магические снаряды обрушились на галеру одновременно с трёх кораблей. Огненные шары, сгустки чистой энергии, ледяные копья толщиной в человеческое бедро. Первый залп снёс надстройку и разбросал рулевых по воде кровавыми ошмётками. Второй пробил днище в трёх местах. Третий поджёг паруса, и огонь моментально перекинулся на палубу, на снасти, на людей.

Галера превратилась в плавучий костёр. Гребцы, прикованные к скамьям, выли и бились в цепях, пытаясь вырваться, пока пламя пожирало их заживо. Кожа лопалась, волосы вспыхивали, глаза лопались от жара. Те, кому посчастливилось не быть прикованными, прыгали за борт, но пираты расстреливали их в воде, как уток на охоте. Развлечение после боя.

За полчаса порт превратился в кладбище.

Дым поднимался к небу чёрными столбами, такими густыми, что заслоняли солнце. Обломки кораблей плавали повсюду, вперемешку с телами, с обрывками парусов, с грузом, который уже никому не достанется. Вода в бухте стала бурой от крови и чёрной от сажи. Запах — невыносимая смесь гари, горелого мяса, соли и дерьма — забивал ноздри, и даже бывалые пираты морщились и сплёвывали за борт.

Одноглазый Джек первым заметил маленькую лодку.

Она пробиралась вдоль скалистого берега, прячась в тени утёсов, стараясь быть незаметной среди хаоса. В лодке сидел человек в богатых одеждах — парча, золотое шитьё, характерный головной убор. На расстоянии его вполне можно было принять за самого Фахима, удирающего с тонущего корабля.

— Капитан! — рявкнул боцман, тыча пальцем в беглеца. — Главная добыча уходит!

Австралиец развернулся, и его глаза вспыхнули азартом хищника, увидевшего раненую жертву. Он выкрикнул команду, и флагман начал разворот — плавный, стремительный, невозможный для такого массивного судна. Покров Акулы распространился на весь корабль, превращая его в продолжение капитанского тела, и судно рвануло к лодке, рассекая воду острым носом.

Беглец попытался уйти к открытому морю, но куда там. Флагман отрезал его от спасения за считанные минуты, нависая над утлой лодчонкой как гора над холмом.

Австралиец прыгнул вниз сам. Не послал людей — сам. Приземлился на нос лодки с грацией огромной кошки, и судёнышко опасно накренилось под его весом. Человек в богатых одеждах упал на колени, закрыл голову руками и завыл — тонко, жалобно, совсем не так, как должен выть правитель.

Австралиец схватил его за шиворот и рывком поднял на ноги. Сорвал головной убор. Уставился в лицо.

И выругался так, что даже его матросы, слышавшие всякое, восхищённо присвистнули.

Не Фахим. Двойник. Какой-то ряженый слуга, которого обрядили в хозяйские тряпки и отправили на убой в качестве приманки. Бедняга трясся так, что зубы стучали, и бормотал молитвы, путая слова от ужаса.

— Хитрый ублюдок, — процедил Австралиец, но без особой злости. — Надо отдать ему должное — мозги есть.

Он швырнул двойника своим людям, которые уже подтянули лодку к борту флагмана.

— Отправьте сигнал на берег: порт взят, никто не уйдёт. Теперь нашему другу Фахиму остаётся только сдохнуть или сдаться. Лично я предпочёл бы первое, но выбор за ним.

Южные ворота пали быстрее восточных. И причиной тому была Зара.

Я направил подзорную трубу на южный участок стены и замер.

Она вела клан Золотых Копыт в бой как что-то нечеловеческое. Не воительница, а целая стихия. Не женщина, а оружие, обретшее плоть. Её Покров Антилопы полыхал с такой яростью, что больно было смотреть, золотое сияние окутывало фигуру плотным коконом, превращая её в живой факел посреди утреннего полумрака.

Она первой достигла стены. Не добежала — долетела. Один прыжок, невозможный, противоестественный, нарушающий все законы, которые я знал о Покрове Антилопы. Двадцать метров вверх, по вертикали, без разбега. Даже Ахмад в расцвете сил не смог бы такого. Даже мастера с тридцатилетним опытом.

Она приземлилась на гребень стены прямо среди защитников, и началась бойня.

Первого она убила ещё в полёте — клинок вошёл ему в горло сверху вниз, пробил насквозь и вышел между лопаток. Тело ещё падало, а она уже развернулась ко второму. Удар — и его голова слетела с плеч, описав дугу и покатившись по камням, оставляя за собой кровавую полосу. Третий попытался поднять копьё, но она оказалась быстрее — лезвие распороло ему живот от паха до грудины, и кишки вывалились на камни дымящейся грудой.

Четвёртый, пятый, шестой. Она косила их как пшеницу, не замедляясь, не останавливаясь, не давая никому ни секунды на то, чтобы осознать происходящее. Её клинок мелькал размытой полосой, и каждый взмах приносил смерть. Кровь летела веером, заливая камни, стекая по стене красными ручьями.

Я видел опытных воинов. Видел мастеров, которые посвятили клинку всю жизнь. Но то, что делала Зара, было чем-то иным.

Она двигалась неправильно.

Не так, как двигалась раньше. Я помнил её бой у Храма, помнил спарринги в лагере Мурада. Она была быстрой, опасной, смертоносной — но человеческой. Сейчас в её движениях появилось что-то механическое и одновременно текучее. Никаких лишних жестов, никакой потери энергии. Каждый удар — кратчайшим путём к цели. Каждый шаг — идеально выверен. Словно кто-то взял её тело и переписал мышечную память, вложив туда опыт ветерана с полувековым стажем.

Ей не было и двадцати пяти. Откуда это?

Защитник с Покровом Скорпиона попытался её остановить. Здоровенный детина, весь покрытый янтарным свечением хитиновой брони, ударил её жалом — энергетическим шипом, который должен был парализовать любого противника. Зара даже не уклонилась. Просто чуть повернулась, пропуская удар мимо на волосок, и её клинок вошёл скорпиону точно в глазницу, пробив мозг. Мгновенная смерть. Ни боли, ни агонии — просто выключатель, который щёлкнули в положение «выкл».

Так не сражаются молодые воительницы. Так сражаются убийцы с многолетним опытом. Или что-то, притворяющееся человеком.

Её люди хлынули следом, воодушевлённые примером своей предводительницы. Золотые ауры заполнили стену, и защитники посыпались с неё как горох, мёртвые и умирающие. Южные ворота рухнули под ударами магических таранов, и клан Золотых Копыт хлынул в город золотой волной, сметающей всё живое на своём пути.

Я опустил трубу.

Улицы Аль-Джабаля превратились в лабиринт смерти, и об этом я узнал позже, когда Филя рассказывал мне о бое, сидя на ступенях разрушенного дома и перевязывая рану на плече.

Третья волна прорвалась через ворота и увязла в городе.

Улицы Аль-Джабаля были созданы для обороны — узкие, кривые, с тупиками и неожиданными поворотами. Защитники Фахима знали каждый камень, каждую щель, каждый угол, откуда удобно бить в спину. Они превратили родной город в ловушку, и наши люди умирали на каждом шагу.

Из окон летели стрелы — не обычные, а с британскими наконечниками, которые взрывались при попадании, разрывая тела в клочья. С крыш сыпались камни и горящее масло. Из подворотен выскакивали смертники с ножами, вспарывали глотки и исчезали прежде, чем кто-то успевал отреагировать.

Один отряд — двенадцать человек — свернул в переулок, который выглядел безопасным. Ловушка захлопнулась мгновенно: с обеих сторон рухнули решётки, отрезая путь к отступлению, а сверху полился жидкий огонь. Я слышал их крики даже на холме. Они выли и бились о решётки, пока пламя пожирало их заживо, и запах горящей плоти поплыл над городом, смешиваясь с дымом пожаров.

Филя работал с воздуха.

Его Покров Орла нёс его над крышами, золотистые крылья ауры ловили восходящие потоки, и он метался между башнями как обезумевшая птица. Выявлял засады, орал предупреждения, швырял вниз энергетические перья, которые находили цели в самых неожиданных местах. Снял одного из магов на минарете — перо вошло ублюдку в глаз и вышло через затылок. Накрыл группу лучников на крыше — веер из дюжины перьев, и все шестеро рухнули, утыканные золотыми иглами как подушки для булавок.

Но британские артефакты били и по воздушным целям.

Огненный снаряд пронёсся мимо Фили так близко, что я увидел в трубу, как вспыхнули его волосы. Рыжий заорал, кувыркнулся в воздухе, едва не врезался в стену минарета. Второй снаряд — и он ушёл в пике, камнем рухнув вниз, чтобы в последний момент выровняться над самыми крышами.

— Твою мать! — его голос в амулете связи срывался на визг. — Они что, специально по рыжим целятся⁈ У меня полбашки без волос теперь!

— Меньше болтай, больше смотри! — рявкнул кто-то из командиров.

Серый внизу был неостановим. Это единственное слово, которое подходило.

Его Покров Ящера превратил его в машину, в голема из плоти и регенерирующей ткани. Стрела вошла ему в плечо — он выдернул её и пошёл дальше, рана затягивалась на глазах. Сабля рассекла ему бок до рёбер — он убил владельца сабли, прежде чем кровь успела залить пояс, и через минуту от раны осталась только розовая полоса свежей кожи. Магический снаряд ударил его в грудь, отбросил на три метра — он поднялся, сплюнул кровь и пошёл дальше.

Штурм захлёбывался, и это видел каждый, у кого были глаза.

Мурад метался по командному холму как зверь в клетке. Его советники сбились в кучу вокруг карты, тыча в неё пальцами и перебивая друг друга. Один орал про отступление и перегруппировку. Другой требовал осады — взять город измором, выморить защитников голодом. Третий, молодой горячий дурак, предлагал бросить все резервы в лобовую атаку, словно не понимал, что это превратит победу в пиррову.

Я слушал их вопли и видел то, чего не видели они.

Проблема была не в силе. Три волны, тысячи бойцов, десятки носителей Покровов — этого хватило бы, чтобы взять город трижды. Проблема была в том, как они воевали. Каждый командир тащил одеяло на себя, каждый отряд действовал сам по себе. Касим рвался к цитадели с востока, не зная, что Зара уже прорвалась с юга. Юсуф топтался на месте, ожидая подкрепления, которое никто не собирался посылать. Вместо кулака — растопыренная пятерня. А растопыренные пальцы легко ломать по одному.

Если бы у меня была магия…

Синхронизация. Моя уникальная способность, то, что делало меня чем-то большим, чем просто ещё один маг с нестабильным Покровом. Я мог чувствовать чужие дары, мог связывать людей в единое целое, мог превращать толпу в армию одним усилием воли.

Но магии не было. Пустота внутри, глухая и мёртвая.

Или…

Я достал Кодекс.

Книга обожгла пальцы даже через ткань — не больно, но ощутимо. Горячая, как живое существо с лихорадкой. Фазиль вложил в неё часть себя перед уходом. Часть древней, нечеловеческой силы. Может, этого хватит?

Я опустился на землю прямо там, где стоял. Советники Мурада уставились на меня как на сумасшедшего — северянин сел в пыль посреди военного совета и закрыл глаза. Плевать. Пусть смотрят.

Кодекс лёг на колени. Я положил ладони на обложку и потянулся внутрь себя.

Пустота.

Та же проклятая стена, которая преследовала меня с Храма. Глухая, непроницаемая. Я бился об неё раз за разом, и каждый раз отскакивал как от камня.

Но я не сдался.

Сконцентрировался на тепле Кодекса. Представил книгу не как источник силы — я не мог её взять, не мог использовать напрямую. Представил её как маяк. Как точку, от которой расходятся волны. Как проклятую антенну, которая ловит сигналы и передаёт их дальше.

Тепло в груди усилилось. Медальон-татуировка дрогнул — я почувствовал это физически, словно что-то шевельнулось под кожей. Слабая пульсация, едва различимая. Второе сердце, которое пыталось забиться после долгой остановки.

И вдруг — контакт.

Не синхронизация. Даже близко не она. Скорее эхо. Тень. Отблеск луны в мутной воде. Но я почувствовал их.

Филя — вспышка золотого жара где-то над крышами, яростная и отчаянная, как пламя свечи на ветру. Серый — зелёная глыба в гуще уличной мясорубки, несокрушимая, но медленно истекающая силой. Рита — серебристая чёткость, холодная и острая, совсем рядом и бесконечно далеко одновременно.

Разбросанные по городу. Отрезанные друг от друга. Умирающие поодиночке.

Но теперь я чувствовал их всех. И они почувствовали меня.

— Сеня⁈

Голос Фили — не через амулет, а напрямую в черепе, как удар молотком изнутри.

— Какого хрена⁈ Это правда ты⁈

Я не мог ответить словами. Эта связь работала иначе, на уровне глубже речи. Но я смог послать ему образ. Картинку. То, что видел с холма, пока наблюдал за боем.

Узкий переулок между двумя домами. Защитники игнорировали его, потому что он выглядел как тупик — завален обломками, перегорожен рухнувшей балкой. Но я видел, что за этими обломками — проход. Щель, достаточно широкая для человека. И эта щель выходила прямо на площадь перед цитаделью, в тыл защитникам.

Филя получил образ и передал его дальше — я почувствовал, как золотая вспышка его Покрова качнулась, меняя направление.

Серый внизу остановился.

Я видел это в трубу — он замер посреди боя, не обращая внимания на врага, который замахивался на него саблей. Прислушивался к чему-то внутри. Потом развернулся, одним ударом снёс голову замешкавшемуся противнику и нырнул в тот самый переулок. Его люди последовали за ним, не понимая почему, но доверяя этой зелёной горе мяса и регенерирующей плоти больше, чем собственным глазам.

Рита на другом конце города почувствовала то же самое. Я ощутил, как её серебристое сознание качнулось, принимая информацию. Она начала перестраивать своих людей, направляя их так, чтобы они двигались синхронно с группой Серого, хотя не видели друг друга, не слышали, не могли общаться.

Я был узлом. Точкой пересечения. Антенной, через которую шли сигналы во все стороны.

Это была не моя сила. Сила Фазиля, его последний дар, вложенный в Кодекс перед уходом. Но если это работало — какая, к чертям, разница?

Три группы ударили одновременно.

Защитники не ждали этого. Не могли ждать. Они готовились к разрозненным атакам, к отдельным отрядам, которые можно перемолоть по одному. А получили скоординированный удар с трёх сторон, точный как удар скальпеля.

Филя обрушился с неба.

Его Покров Орла взорвался золотым сиянием, таким ярким, что казалось — солнце упало на землю. Он пикировал на площадь перед цитаделью, и золотые перья сыпались с него градом, каждое — смертоносный снаряд. Первое перо вошло защитнику в глаз и вышло через затылок. Второе пробило горло, третье — сердце. Ослепляющие вспышки били по глазам, и враги шарахались в стороны, прикрывая лица руками, налетая друг на друга.

Серый ворвался в брешь.

Он вылетел из того самого переулка как таран, как осадное орудие из плоти и ярости. Его Покров Ящера полыхал зелёным огнём, и первый же защитник, вставший на пути, превратился в кровавое месиво — Серый просто прошёл сквозь него, не замедляясь. Второго он схватил за лицо и сжал — череп лопнул как гнилой фрукт, забрызгав всё вокруг мозгами и осколками кости. Третьего разорвал пополам, взявшись за плечи и рванув в разные стороны.

За ним хлынули воины Мурада, воодушевлённые этим зрелищем. Или напуганные. Когда рядом с тобой такое чудовище — лучше быть на его стороне.

Рита ударила с фланга.

Её Покров Совы работал на полную — она видела атаки за секунду до того, как они происходили, и её люди двигались как единый организм, уклоняясь от ударов, которые должны были их убить. Защитник замахнулся мечом — а цели уже не было, она шагнула влево за мгновение до удара. Лучник натянул тетиву — стрела ушла в пустоту, потому что отряд Риты уже сместился вправо.

И они убивали. Боги, как они убивали. Точно, экономно, без лишних движений. Удар — труп. Удар — труп. Удар — труп. Серебристые всполохи Покрова Совы мелькали над полем боя как молнии, и каждая молния забирала жизнь.

За считанные минуты площадь перед цитаделью превратилась в бойню.

Защитники Фахима откатились за последние стены, те, кто ещё мог двигаться. Остальные лежали на камнях — в лужах крови, в собственных кишках, в позах, которые не бывают у живых людей. Между нами и врагом осталась только одна преграда.

Мурад стоял рядом со мной, и его лицо было лицом человека, который увидел чудо.

— Как? — выдохнул он. — Как они это сделали? Они двигались так, словно…

— Словно читали мысли друг друга, — закончил я за него.

Открыл глаза. Кодекс в руках был горячим, почти раскалённым, обложка жгла ладони. Татуировка на груди светилась — слабо, едва заметно, но светилась. Голубой огонёк в темноте. Первый настоящий проблеск силы за все эти проклятые дни.

Я встал. Ноги держали, хотя голова кружилась, а перед глазами плыли цветные пятна.

— Пора заканчивать, — сказал я.

И двинулся вниз, к городу, где мои друзья уже ломились в последние двери.

Финальный штурм цитадели был короткий и грязный.

Мурад лично повёл гвардию внутрь — две сотни лучших бойцов, закалённых годами войны, с глазами людей, которым нечего терять. Я следовал за ними, не как боец — какой из меня сейчас боец — а как… наблюдатель. Свидетель. Человек, который должен увидеть конец истории, в которую влез по уши.

Рита шла рядом. Её Покров Совы окутывал нас обоих серебристым коконом, и я чувствовал эту защиту как вторую кожу — прохладную, невесомую, но прочнее любой брони.

Внутри цитадели творился ад.

Защитники Фахима дрались как загнанные крысы — отчаянно, безнадёжно, понимая, что пощады не будет и сдаваться бессмысленно. Но их было слишком мало. Слишком мало против объединённой ярости кланов, которые годами копили ненависть и наконец получили возможность её выплеснуть.

Залы, коридоры, лестницы — всё было залито кровью. Она хлюпала под ногами, стекала по стенам, собиралась в лужи на мраморных полах, которые когда-то блестели от дорогой полировки. Запах смерти висел в воздухе такой плотной пеленой, что, казалось, его можно было резать ножом и подавать кусками.

Я видел то, что предпочёл бы никогда не видеть.

Тела, разорванные магией. Один защитник лежал в углу, разрезанный пополам каким-то заклинанием — верхняя часть туловища в трёх метрах от нижней, кишки тянулись между ними серо-розовой лентой, и он ещё был жив, ещё шевелил губами, пытаясь что-то сказать, пока воин Мурада не размозжил ему голову булавой.

Раненых добивали без жалости. Один ползал по полу, волоча за собой перебитые ноги и оставляя кровавый след, как улитка слизь. Его зарезали походя, даже не глядя, как режут скот на бойне.

Пленных казнили на месте. Некому было их охранять, некуда вести, и проще было убить. Я видел, как троих поставили на колени у стены и отрубили головы одну за другой — раз, два, три, — и головы покатились по полу, а из обрубков шей хлестала кровь, заливая сапоги палачей.

Это была не красивая война из легенд. Не героическая битва добра со злом, после которой остаются только благородные шрамы и красивые истории для внуков. Это была бойня. Мясорубка. И единственное, что отличало победителей от побеждённых, — удача оказаться на правильной стороне, когда музыка смерти наконец замолчала.

Фахим был в тронном зале.

Один. Без охраны. Без свиты. Без тех, кто ещё час назад клялся ему в верности.

Он сидел на троне — массивном, вырезанном из чёрного дерева и украшенном золотом, — и выглядел как мертвец, который забыл умереть. Высокий, измождённый, с запавшими щеками и глазами, обведёнными тёмными кругами. Но спина прямая. Подбородок поднят. Гордость человека, который знает, что проиграл, но отказывается это признать.

Его Покров Льва едва тлел — жалкие искры золотистого света там, где раньше бушевало пламя. Истощён до предела, выжат досуха. На полу рядом с троном валялся разбитый британский артефакт — тот самый усилитель, который позволял ему сражаться на равных с целой армией. Кристалл в центре треснул пополам, из трещины сочился чёрный дым.

Фахим поднял голову.

Его глаза — красные, воспалённые, с полопавшимися сосудами от бессонницы и перенапряжения — нашли меня среди входящих. И он улыбнулся. Странной, кривой улыбкой человека, который увидел что-то смешное там, где другие видят только трагедию.

— Северянин, — сказал он хрипло, и голос его был как скрежет ржавого железа. — Говорят, ты потерял свой дар. Но всё равно победил. — Пауза. Хриплый смешок. — Забавно. Я продал душу за силу, а ты… ты победил без неё. Как иногда поворачивается судьба.

Мурад вошёл последним.

Его лицо было каменным. Маска, высеченная из гранита. Но я видел его глаза, и в этих глазах было всё. Годы войны. Десятки погибших друзей. Проклятие, которое медленно убивало его единственного сына. Бессонные ночи. Страх за семью. Ненависть, накопившаяся за столько лет, что она превратилась в нечто холодное и тяжёлое, как свинец.

Он подошёл к трону. Остановился в двух шагах.

Фахим не встал. Не двинулся. Только смотрел — снизу вверх, хотя сидел на троне, а Мурад стоял перед ним.

— Ты проиграл, — сказал Мурад. Голос ровный, без эмоций.

— Знаю.

Тишина.

Все ждали. Гвардейцы Мурада, мои друзья, случайные свидетели, набившиеся в зал. Все ждали, что Мурад достанет саблю и снесёт ему голову прямо здесь, на этом проклятом троне. Он имел право. Он имел тысячу причин. Никто бы не сказал ни слова.

Но Мурад покачал головой.

— Нет.

Фахим моргнул. Впервые за весь разговор на его лице промелькнуло что-то человеческое — удивление.

— Я не стану тебя убивать, — продолжил Мурад, и в его голосе звучала такая усталость, что даже мне стало не по себе. — Не здесь. Не сейчас. Не так. Ты предстанешь перед судом кланов. Все узнают, что ты сделал. Все увидят, как ты ответишь. Твоя смерть будет не местью — а справедливостью.

Гвардейцы шагнули вперёд. Фахима подняли с трона — не грубо, но и без особой нежности. Связали руки за спиной. Он не сопротивлялся. Вообще. Словно что-то внутри него сломалось, какой-то стержень, который держал его все эти годы, и теперь он был просто… пустой оболочкой.

На выходе из зала я заметил.

Фахим смотрел на свои связанные руки. Смотрел так, словно видел их впервые. И бормотал — еле слышно, одними губами, но я разобрал:

— Голоса… голоса наконец замолчали…

Я запомнил это. Положил в копилку, где уже лежали странное поведение Зары, смерть её отца, тёмный всполох в глазах у Храма. Ещё одна деталь. Ещё один вопрос без ответа.

Ещё одна причина не расслабляться.

Город был взят. Бои стихли. Солнце клонилось к закату, заливая разрушенные улицы Аль-Джабаля багровым светом, и этот цвет слишком напоминал кровь, которой здесь было залито всё.

Я бродил по улицам. Смотрел.

Трупы. Везде трупы. Лежали у стен, валялись посреди дороги, свисали из окон, торчали из-под обломков рухнувших домов. Некоторые были целыми — насколько может быть целым человек с перерезанным горлом или пробитой грудью. Другие… другие лучше бы я не видел. Война делает с человеческим телом такое, о чём не пишут в героических балладах.

Запах. Кровь, дерьмо, горелая плоть. Пожары ещё догорали в нескольких кварталах, и дым смешивался с вечерним воздухом, превращая закат в нечто апокалиптическое.

Рита шла рядом. Не отходила ни на шаг. Не говорила ничего, просто была рядом, и её присутствие было единственным, что удерживало меня от того, чтобы сесть прямо здесь, посреди этого кладбища, и смотреть в пустоту, пока мир не перестанет существовать.

Мы нашли Филю у ступеней какого-то дома. Вернее, того, что от него осталось — половина здания обрушилась, и из-под обломков торчала чья-то рука.

Филя сидел, привалившись к уцелевшей стене. Перевязывал рану на плече — кровь уже пропитала импровизированный бинт из чьей-то рубахи насквозь. Его волосы были опалены с одной стороны, бровей не осталось вовсе, а на лице — копоть, кровь и усталость человека, который слишком долго смотрел смерти в глаза.

Но когда он увидел нас, его лицо озарилось улыбкой. Измученной, кривой, но настоящей.

— Живой, — сказал он. — Вы тоже. — Пауза. — Хороший день. Если подумать.

Серый появился из переулка, и я невольно отшатнулся.

Он был весь в крови. С головы до ног. Словно его окунули в бочку с красной краской, а потом дали обсохнуть. Кровь запеклась на лице, склеила волосы, пропитала одежду насквозь. Он выглядел как демон из детских кошмаров, как-то, чем пугают непослушных детей.

Но его лицо было спокойным. Его лицо всегда было спокойным.

Он посмотрел на нас. Кивнул. Один раз. Коротко.

Для Серого это было равнозначно объятиям и слезам радости.

Четверо. Мы стояли посреди разрушенного города, посреди трупов и обломков, посреди чужой войны, которая наконец закончилась. Четверо друзей из далёкого Петербурга, которые каким-то чудом остались живы.

Филя первым нарушил молчание.

— Как ты это сделал?

Он смотрел на меня с тем выражением, которое бывает у людей, ставших свидетелями чуда. Или чего-то очень похожего на чудо.

— Там, в бою. Я чувствовал тебя. В голове. Словно ты был рядом, хотя находился хрен знает где. Как?

Я достал Кодекс. Показал ему.

— Не я. Он. Точнее, то, что Фазиль в него вложил.

Рита взяла книгу из моих рук. Осторожно, как берут что-то хрупкое и бесценное. Провела пальцами по обложке. В её серебристых глазах — надежда. Хрупкая, осторожная, боящаяся себя саму.

— Твоя магия возвращается?

— Не знаю, — честно ответил я. — Может, это было разовое. Может, начало чего-то. Но я чувствую… — Я прижал ладонь к груди, к тому месту, где медальон-татуировка всё ещё хранил призрак тепла. — Что-то меняется. Внутри.

Я посмотрел на закат.

Дым от пожаров смешивался с облаками, создавая на небе узоры, в которых при желании можно было увидеть что угодно. Лица погибших. Знаки судьбы. Предзнаменования того, что ждёт впереди.

Война закончилась.

Вопросы остались.

Ночью я сидел в палатке один.

Рита спала — наконец-то сдалась усталости, которая копилась неделями. Я накрыл её одеялом, поцеловал в лоб и сел в углу с Кодексом на коленях.

За стенами шатра лагерь праздновал победу.

Песни — протяжные, гортанные, на языке, которого я не понимал, но чувствовал. Костры — десятки огней в ночи, вокруг которых сидели люди и пили, и смеялись, и плакали, оплакивая тех, кто не дожил. Женский плач откуда-то справа — вдова или мать, или сестра, получившая новости, которые ломают жизнь пополам. Пьяный хохот откуда-то слева — те, кому повезло, праздновали это везение как могли.

Нормальные звуки. Нормальная жизнь. Она продолжалась, несмотря ни на что.

Я открыл Кодекс.

И замер.

Страницы больше не были пустыми.

На первой — линии. Слабые, едва различимые, как следы на песке после отступившей волны. Они складывались в узор, который я не мог разобрать. Не текст. Не символы. Что-то среднее. Что-то… живое. Словно книга только начинала вспоминать, что она такое и для чего создана.

Я коснулся страницы.

Тепло. Мягкое, обволакивающее. И что-то ещё. Покалывание в кончиках пальцев, которое поднималось выше — к запястьям, к локтям, к плечам.

И вдруг — голос.

Далёкий. Еле слышный. Как эхо в горах, отражённое от тысячи скал и потерявшее почти всю силу. Как шёпот из глубины колодца, искажённый расстоянием и временем.

Но знакомый. До боли, до дрожи в руках, до комка в горле — знакомый.

— … ты… выжил…

Александр.

Я застыл. Перестал дышать. Боялся пошевелиться, боялся спугнуть это хрупкое, невозможное чудо.

— Александр! — выдохнул я. — Ты меня слышишь⁈ Ты здесь⁈

Тишина.

Долгая, мучительная тишина.

А потом — ещё один обрывок, ещё тише, ещё дальше:

— … возвращайся… домой…

И всё.

Голос исчез. Растаял, как туман под солнцем, как след на воде, как сон, который забываешь в момент пробуждения. Остались только тишина и странное ощущение присутствия, которое медленно угасало.

Я закрыл книгу.

Руки дрожали. Не от страха. От надежды, которая вспыхнула внутри ярче любого Покрова, ярче любой магии.

Александр жив. Или то, что от него осталось. Он пытается достучаться. Предупреждает о чём-то.

Возвращайся домой.

Я прижал Кодекс к груди и посмотрел на спящую Риту.

Связь не потеряна. Только ослаблена.

И я найду способ её восстановить. Чего бы это ни стоило.