Последний Хранитель Империи – 3

Глава 20 Падение Льва

Я проснулся в богато убранных покоях, которые ещё вчера принадлежали какому-то приближённому Фахима. Шёлковые занавеси, резная мебель из чёрного дерева, ковры такой толщины, что ноги утопали в них по щиколотку. Роскошь, за которую заплатили кровью тысяч людей.

Рита спала рядом, и я какое-то время просто лежал, глядя на неё.

Одеяло сползло, открывая её тело почти полностью. Утренний свет золотил кожу, на которой ещё виднелись следы нашей ночи — засос на шее, красные отметины от моих пальцев на бедре. Вчера мы занимались любовью как в последний раз, жадно и отчаянно, выгоняя из себя страх и напряжение последних дней. Она разрядилась трижды, прежде чем я позволил себе кончить, и под конец уже не стонала, а всхлипывала, впиваясь ногтями мне в спину.

Сейчас она лежала на животе, одна нога согнута в колене, и я видел всё: изгиб её попки, ямочки на пояснице, разметавшиеся по подушке каштановые волосы. Тело у неё было из тех, от которых у мужиков отключаются мозги — стройное, гибкое, с грудью, которая идеально помещалась в мою ладонь.

Хотелось продолжить наше веселье, но за стенами ждал суд над Фахимом, и времени на второй раунд не было.

Я выругался про себя, осторожно выбрался из постели и подошёл к окну, давая телу остыть.

Аль-Джабаль внизу выглядел как человек после тяжёлой болезни — живой, но измождённый. Кое-где ещё догорали пожары, улицы были завалены обломками, а на площадях виднелись следы вчерашних боёв. Но жизнь уже возвращалась: торговцы открывали лавки, женщины несли кувшины с водой, дети с опаской выглядывали из-за углов.

Странное чувство. Победа есть, а радости нет. Только усталость и понимание, что впереди много работы.

Кодекс лежал на столе, где я оставил его ночью. Я взял книгу, открыл первую страницу. Узоры стали отчётливее, линии — чётче. Прогресс. Медленный, но реальный.

Дверь открылась, и в комнату вошёл слуга с подносом.

— Господин, шейх Мурад приглашает вас на суд над Фахимом. Через два часа, в главном зале дворца.

Суд. Конечно. Нельзя просто победить врага — нужно ещё и показать всем, что справедливость восторжествовала.

Дворец Фахима был построен для того, чтобы подавлять. Высокие потолки, бесконечные коридоры, стены, покрытые мозаикой из полудрагоценных камней. Всё кричало о власти и богатстве, и теперь это богатство принадлежало победителям.

Мы шли по коридорам вчетвером, и Филя, как обычно, не мог держать рот закрытым.

— Как думаете, что с ним сделают? Отрубят голову? Посадят на кол? У арабов ведь есть какие-нибудь экзотические казни? К примеру, закопать в песок по шею и ждать, пока скорпионы сделают своё грязное дело.

— Ты бы поменьше фантазировал, — буркнул Серый. — А то ещё подкинешь им идей.

— Я серьёзно! Мурад же не станет его просто так отпускать. После всего, что этот ублюдок натворил.

— Не станет, — согласилась Рита. — Но и рубить голову на площади без суда тоже не будет. Ему нужно, чтобы все видели справедливость, а не личную месть. Иначе половина кланов решит, что следующими будут они.

— Политика, — Филя скривился, будто съел лимон. — Ненавижу политику. Почему нельзя просто взять и прикончить врага, когда он повержен?

— Потому что тогда ты сам становишься следующим врагом, — я пожал плечами. — Мёртвый Фахим без суда — это мученик для его сторонников. Фахим, осуждённый по закону — просто преступник.

— С каких пор ты стал таким умным?

— Всегда был. Ты просто ты этого не замечал.

Серый хмыкнул — для него это было равнозначно гомерическому хохоту.

Главный зал дворца вмещал сотни людей, и сейчас он был заполнен до отказа.

Представители всех кланов расположились по секторам, каждый под своим знаменем. В центре возвышался помост с временным троном Мурада, а напротив него — железная клетка. В клетке сидел Фахим.

Я ожидал увидеть гордого врага, несломленного даже в поражении. Вместо этого передо мной был сломленный человек. Не физически — его не пытали, даже накормили. Но что-то в нём изменилось. Он сидел, уставившись в пол, и временами вздрагивал, словно прислушивался к чему-то, чего больше не было.

«Голоса замолчали», — вспомнил я его слова из тронного зала.

Мурад открыл суд. Перечисление обвинений заняло почти час: война против законных правителей, союз с иноземцами, использование запрещённых артефактов, убийства мирных жителей, разорение караванов, сожжение городов. Список был длинным.

Фахим не реагировал. Словно не слышал.

Свидетели выходили один за другим, и каждая история была страшнее предыдущей.

Старик из Аль-Мины рассказывал, как армия Фахима сожгла город дотла, не пощадив ни женщин, ни детей. Торговец описывал резню каравана — триста человек, вырезанных до последнего. Молодая женщина говорила о заложниках, казнённых для устрашения.

Я слушал и наблюдал за Фахимом. Он по-прежнему сидел неподвижно, глядя в пол. Только один раз, когда свидетель описывал резню в прибрежной деревне, он вдруг поднял голову. На его лице было искреннее недоумение — словно он слышал эту историю впервые.

Это было странно. Очень странно.

Фахим, которого я видел в бою, был расчётливым, жестоким, полностью контролирующим себя. А этот человек в клетке выглядел как оболочка, из которой вынули душу.

По традиции, обвиняемый имел право говорить. Мурад дал Фахиму слово скорее для соблюдения формы, чем в ожидании чего-то важного.

Фахим медленно поднялся. Оглядел зал мутным взглядом. И начал говорить.

— Я не помню половины того, в чём меня обвиняют.

Ропот прокатился по залу. Кто-то крикнул: «Ложь!»

Фахим продолжал, не обращая внимания на выкрики.

— Три года назад я начал слышать голоса. После того, как британский консул подарил мне артефакт — трезубец с древними рунами. Он сказал, это усилит мой Покров. И поначалу так и было.

Он коснулся виска дрожащей рукой.

— Но потом голоса стали громче. Они говорили, что делать. Как атаковать. Кого убить. И я не мог сопротивляться. Словно моё тело принадлежало кому-то другому.

Тишина в зале стала почти осязаемой.

— Когда артефакт разбился в битве — голоса исчезли. Впервые за три года я думаю своей головой. И я вижу, что натворил.

Он упал на колени.

— Я не прошу прощения. Знаю, что не заслужил. Но вы должны знать правду: я был марионеткой. Британцы использовали меня, чтобы ослабить Аравию.

Зал взорвался. Одни кричали, что это ложь и попытка избежать наказания. Другие говорили, что это объясняет странности в поведении Фахима последних лет. Третьи требовали доказательств.

Мурад приказал принести разбитый артефакт, и я вызвался его осмотреть. Это был мой шанс понять, что происходит.

Осколки трезубца лежали на бархатной подушке — потухшие руны, потрескавшийся металл, остатки чего-то, что ещё недавно было источником силы. Я взял один из осколков в руки.

Кодекс в кармане слегка нагрелся, реагируя на чужую магию. Я сконцентрировался, пытаясь почувствовать остаточную энергию.

И почувствовал. Слабо, на грани восприятия. Но это была не человеческая магия. Не Покров. Что-то другое. Древнее. И знакомое.

— Это не британская работа, — сказал я вслух. — Британцы только нашли артефакт и научились его использовать. Но создан он давно. Очень давно.

Рита подошла ближе, её Покров Совы мерцал серебром.

— Я чувствую то же самое. Эта магия похожа на ту, что была в Храме.

Зал замер.

— Артефакт создавал связь между носителем и чем-то извне, — продолжил я. — Не знаю, с чем именно? но похоже Фахим говорит правду — его контролировали.

Споры о приговоре длились больше часа.

Одни требовали казни — какая разница, контролировали его или нет, люди мертвы. Другие говорили, что это меняет ситуацию. Третьи вообще не могли определиться.

Зара неожиданно поднялась со своего места.

Зал притих. Новая глава Золотых Копыт редко брала слово на этом суде, предпочитая наблюдать со своим обычным каменным выражением лица. То, что она решила высказаться именно сейчас, когда чаша весов качнулась в сторону снисхождения, заставило многих насторожиться.

— Мы выслушали много слов о контроле, — начала она, и её голос разнёсся по залу чётко и холодно. — О голосах в голове, о чужой воле, о марионетке на ниточках. Всё это очень трогательно.

Она обвела взглядом собравшихся, и я заметил, как некоторые шейхи отводят глаза.

— Но позвольте спросить: кто заставил Фахима принять этот артефакт? Кто угрожал ему смертью, если откажется?

Молчание.

— Никто, — Зара чуть склонила голову. — Он принял дар добровольно. Принял силу, не спрашивая о цене. И когда голоса начали шептать, он выкинул артефакт, не бросился к целителям, не попросил о помощи. Он подчинился. Потому что ему было удобно подчиняться. Потому что голоса говорили то, что он и сам хотел слышать.

Фахим поднял голову и посмотрел на неё.

— Контроль не снимает ответственности, — продолжила Зара. — Слабость — не оправдание. Тысячи людей погибли. Города сожжены. Семьи уничтожены. И всё это потому, что один человек оказался слишком слаб, чтобы сопротивляться искушению.

Она села так же внезапно, как встала.

Тишина висела над залом несколько долгих секунд.

— Жёстко, — прошептал Филя мне на ухо. — Но, чёрт возьми, она права.

Я промолчал. Логика Зары была безупречной. Каждое слово било в цель.

Старый шейх Касим откашлялся.

— При всём уважении к мудрости молодой главы Золотых Копыт… Если мы начнём казнить всех, кто проявил слабость, залы наших дворцов опустеют наполовину.

Несколько человек нервно рассмеялись.

— Я не призываю к милосердию, — добавил Касим. — Но призываю к осторожности. Британцы использовали древнюю магию, которую мы не понимаем. Сегодня это был Фахим. Завтра это может быть любой из нас.

Мурад поднял руку, и споры мгновенно стихли.

Он встал, и в этот момент стало видно, насколько он устал — тени под глазами, напряжённые плечи, седина, которой стало больше за последние недели. Но голос его звучал твёрдо.

— Совет выслушал показания. Совет выслушал мнения. Теперь Совет услышит приговор.

Он повернулся к Фахиму, который стоял между стражниками с видом человека, которому уже всё равно.

— Фахим Аль-Саид. Ты признан виновным в преступлениях против народа Аравии. В развязывании войны. В убийствах мирных жителей. В разрушении городов. В союзе с врагами нашей земли.

Каждое обвинение падало как удар молота.

— За эти преступления ты приговариваешься к смерти.

Ропот прокатился по залу. Кто-то удовлетворённо кивнул, кто-то нахмурился.

Мурад выдержал паузу.

— Однако…

Зал снова замер.

— Однако Совет признаёт, что обстоятельства этого дела необычны. Британские артефакты представляют угрозу, которую мы только начинаем понимать. Знания Фахима о методах врага могут спасти жизни в будущем.

Он обвёл взглядом собравшихся.

— Поэтому казнь откладывается на один год. Этот год осуждённый проведёт в заключении, помогая нашим мудрецам изучить вражескую магию. Через год приговор будет приведён в исполнение — если Совет не решит иначе.

Компромисс. Не идеальный, но работающий.

Юсуф скривился, явно недовольный мягкостью приговора. Касим облегчённо выдохнул. Фатима осталась непроницаемой, как всегда. Зара не показала никаких эмоций — просто приняла к сведению и отвернулась.

— Увести осуждённого, — приказал Мурад.

Стражники подхватили Фахима под руки. Он не сопротивлялся, шёл послушно, как человек, который давно перестал бороться. Но у самого выхода обернулся и посмотрел на меня.

В его глазах не было ненависти. Не было страха. Только странная пустота — и что-то похожее на благодарность.

Потом двери закрылись, и его увели.

Вечером дворец праздновал победу.

Главный зал, ещё утром служивший местом суда, преобразился до неузнаваемости. Столы ломились от еды — жареные барашки с корочкой, блестящей от масла и специй, горы плова с шафраном, миндалём и изюмом, блюда с фруктами, которых я не знал даже по названиям. Кувшины с вином и шербетом передавались из рук в руки, музыканты в углу выводили какую-то победную мелодию на инструментах, похожих на изуродованные скрипки, и ритм задавали барабаны, гулкие и настойчивые, как второе сердце.

Я сидел рядом с Мурадом на почётном месте, на подушках из парчи, расшитой золотом, и чувствовал себя не в своей тарелке. Слишком много незнакомых лиц, слишком громкий смех, слишком чужие шутки на языке, который я понимал, но не чувствовал. Праздник, на котором я был почётным гостем и одновременно — чужаком.

Шейхи подходили один за другим, благодарили, жали руку, произносили цветистые фразы о храбрости и чести северных союзников. История о «маяке», направившем атаку в критический момент, уже разошлась по всему лагерю, обрастая подробностями, которых я не помнил. Одни смотрели с искренним уважением, другие — с плохо скрытым подозрением. Северянин без магии. Что он здесь делает? Зачем ему такие почести?

Филя устроился в дальнем углу зала, и, судя по всему, чувствовал себя превосходно. Вокруг него порхали танцовщицы — гибкие девушки в полупрозрачных шальварах и расшитых бисером лифах, которые оставляли воображению не так уж много работы. Одна, черноволосая красотка с глазами газели, как раз наливала ему вино, наклоняясь так, чтобы он мог в полной мере оценить её декольте. Другая, рыженькая, устроилась у него под боком и что-то шептала на ухо, отчего Филя расплывался в довольной улыбке. Третья кормила его виноградом с рук.

Рыжий что-то рассказывал, активно жестикулируя свободной рукой, и девушки заливисто смеялись, хотя я сильно сомневался, что они понимали хоть слово по-русски. Впрочем, Филе это никогда не мешало. Язык тела он освоил в совершенстве задолго до того, как научился говорить на любом другом.

Серый расположился у противоположной стены, и его компания была совсем иного толка. Вокруг него собрались ветераны — матёрые воины с изрубленными лицами и руками, похожими на корни старых дубов. Те самые люди, которые шли с ним в уличных боях, видели, как он в одиночку удерживал переулок против дюжины врагов, как его Покров Ящера затягивал раны быстрее, чем их успевали наносить.

Один из воинов, седой громила со шрамом через всю щёку, что-то говорил Серому, почтительно склонив голову. Другой протянул ему чашу с вином — жест уважения от равного к равному. Серый принял, кивнул, ответил что-то коротко. Для него это была целая речь.

Я усмехнулся про себя. Филя собирал женщин, Серый — воинов. Каждому своё.

— Пойдём, — Мурад тронул меня за плечо. — Поговорим наедине.

Мы поднялись и направились к выходу. Я бросил последний взгляд на зал — Филя как раз запрокинул голову, позволяя черноволосой красотке влить ему в рот струйку вина прямо из кувшина, Серый молча чокнулся с седым ветераном — и вышел следом за шейхом.

Балкон встретил нас прохладой и тишиной. Ночной Аль-Джабаль лежал внизу, усыпанный огнями, как небо звёздами. Где-то вдалеке слышался смех и музыка — город тоже праздновал, выплёскивая радость после месяцев страха. Красивый город. Чужой город.

Вот переработанный фрагмент:

Мурад заговорил без восточных церемоний.

— Останься.

Одно слово, но в нём было больше, чем в часовой речи любого дипломата. Я повернулся к нему, и в лунном свете его лицо казалось высеченным из того же камня, что и стены дворца.

— Ты доказал свою ценность, — продолжил он, опираясь на балюстраду. — Не магией. Магия приходит и уходит, я видел это много раз. Ты мыслишь иначе, чем мы. Видишь углы, которые мы не замечаем. Находишь двери там, где мы видим только стены.

Он помолчал, глядя на огни города внизу.

— Мне нужны такие люди. Аравия меняется. Старые способы больше не работают, британцы это доказали. Нужны новые идеи, новые подходы. Нужны люди, которые не боятся думать.

— И что ты предлагаешь?

Мурад повернулся ко мне, и в его глазах я увидел не просьбу, а деловое предложение равному.

— Земли к югу от Аль-Мины. Хорошая земля, с источниками воды и выходом к морю. Титул, который даст тебе право голоса в совете кланов. Место рядом со мной, когда будут приниматься решения о будущем. — Он чуть улыбнулся. — И достаточно золота, чтобы ты никогда больше не думал о деньгах.

Я молчал, и он добавил:

— Твои друзья тоже могут остаться. Рыжий получит командование над воздушной разведкой, его таланты там пригодятся. Здоровяк станет инструктором для моей личной гвардии, воины уже смотрят на него как на героя. А твоя женщина… — он сделал уважительный жест, — её аналитический ум будет полезен в совете.

Предложение было более чем заманчивым. Здесь я был героем, легендой, человеком, о котором рассказывали у костров. В Петербурге меня ждали проблемы: Совет Двенадцати с их политическими играми, Корнилов с его планами, неопределённость с Академией, которая вряд ли примет обратно студента без Покрова.

Я мог бы начать заново. Построить что-то своё на этой древней земле, где меня уважали за дела, а не за родословную.

Но…

— Я благодарен, шейх. Искренне благодарен. Но мой дом — там.

Я посмотрел на север, туда, где за тысячами километров песка и моря лежал Петербург с его туманами, мостами и дворцами, с его интригами и опасностями.

— Здесь я чужой. Полезный чужой, может быть. Даже уважаемый. Но всё равно чужой. Я никогда не пойму до конца ваших обычаев, никогда не стану своим для ваших людей. А там… — я помедлил, подбирая слова. — Там моя жизнь. Какой бы она ни была. Моя семья, даже если от неё остались одни долги и воспоминания. Люди, которым я что-то должен. Враги, с которыми не закончил. Дела, которые не доделал.

Мурад долго смотрел на меня, и я не мог прочитать выражение его лица.

— Ты странный человек, Арсений Вольский, — сказал он наконец. — Большинство на твоём месте ухватились бы за такой шанс обеими руками. Богатство, власть, уважение — всё, о чём мечтают люди. А ты выбираешь вернуться туда, где тебя ждут неприятности.

— Фамильная черта. Вольские всегда выбирали сложный путь.

Он усмехнулся — коротко, но искренне.

— Я понимаю. И уважаю твой выбор. Возможно, даже завидую ему. — Он выпрямился, расправив плечи. — Но знай: ты всегда можешь вернуться. Двери Аравии открыты для тебя и твоих друзей. В любое время, по любой причине. Это не пустые слова — это клятва шейха.

Он протянул руку, и я пожал её. Крепкое, честное рукопожатие двух людей, которые прошли вместе через кровь и огонь и вышли с другой стороны.

— Удачи тебе, северянин.

— И тебе, шейх. Построй здесь что-то хорошее.

— Постараюсь. Хотя бы ради сына.

После разговора с Мурадом я бродил по дворцовому саду, не в силах заснуть.

Сад был старым, гораздо старше самого дворца. Древние деревья с узловатыми стволами отбрасывали причудливые тени в лунном свете, а между ними журчали фонтаны, выложенные голубой плиткой, потрескавшейся от времени. Воздух пах жасмином и чем-то ещё — то ли специями, то ли просто ночной прохладой пустыни.

У центрального фонтана я заметил одинокую фигуру.

Рашид сидел на каменной скамье, запрокинув голову к небу. Его новый Покров слабо мерцал золотисто-голубым светом, окутывая юношу призрачным ореолом. В этом сиянии он казался не совсем человеком — чем-то средним между мальчишкой и духом из старых сказок.

— Не спится? — спросил я, подходя ближе.

Он не вздрогнул, не удивился. Словно знал, что я приду.

— Три месяца я умирал, — сказал он, не отрывая взгляда от звёзд. — Каждый день чувствовал, как жизнь вытекает из меня по капле. Боль была такой, что я молился о смерти. А теперь… — он опустил голову и посмотрел на свои руки, — теперь я живу. И не знаю, как с этим быть.

Я сел рядом на скамью. Камень был прохладным, приятным после дневной жары.

— Привыкнешь. Люди ко всему привыкают.

— Ты тоже потерял что-то. Я чувствую пустоту внутри тебя.

Прямота, свойственная тем, кто заглянул за край. Он больше не боялся говорить правду.

— Мой Покров спит. Может, проснётся. Может, нет. Посмотрим.

Какое-то время мы молчали, слушая журчание фонтана. Вода падала в чашу с мелодичным звоном, и этот звук странным образом успокаивал.

— Я чувствую тебя, — сказал Рашид. — Не так, как в Храме, когда мы были рядом и твоя сила текла через меня. Слабее. Как эхо далёкого голоса. Но всё равно чувствую.

Я прислушался к себе — и понял, что он прав. Где-то на краю сознания, там, где раньше жил мой Покров, теперь была тонкая нить, уходящая куда-то вовне. К нему.

— Ритуал в Храме что-то изменил, — Рашид коснулся груди, там, где под одеждой билось его исцелённое сердце. — Не просто снял проклятие. Создал мост. Связал нас.

— Это хорошо или плохо?

— Не знаю. Просто есть.

Он повернулся ко мне.

— Ты уезжаешь.

Не вопрос. Он знал. Может, чувствовал через эту самую связь.

— Да. Завтра утром.

— Мы ещё встретимся.

Тоже не вопрос. Уверенность человека, который видит больше, чем показывает.

Рашид достал что-то из складок одежды и протянул мне на раскрытой ладони. Маленький камень на кожаном шнурке — тёмный, с прожилками, похожими на застывшие молнии.

— Это не магия, — сказал он. — Просто камень. Я подобрал его в Храме, когда всё закончилось. Он лежал прямо там, где ты стоял во время ритуала. Хочу, чтобы он был у тебя.

Я принял подарок. Камень был тёплым, словно впитал солнце пустыни и не хотел его отдавать. Или, может, это было что-то другое — отголосок той силы, что прошла через нас обоих в Храме.

— Спасибо, Рашид.

— Спасибо тебе. За всё.

Я надел шнурок на шею, и камень лёг на грудь рядом с медальоном-татуировкой. Два артефакта, два напоминания о том, через что я прошёл.

Мальчик, который должен был умереть. И человек, который отдал свою силу, чтобы его спасти. Странная связь, странная судьба.

— Береги себя, — сказал я, поднимаясь.

— И ты. — Рашид снова запрокинул голову к звёздам. — Что-то ждёт тебя дома. Что-то тёмное. Я не вижу что, но чувствую. Будь осторожен.

Ещё одно предупреждение. Сначала Фатима, теперь Рашид. Все вокруг чувствовали то, чего не мог почувствовать я.

— Буду, — пообещал я и пошёл обратно к дворцу, оставив юношу наедине со звёздами и фонтаном.

В комнате было темно и тихо. Рита спала, разметавшись по широкой кровати, и лунный свет серебрил её волосы.

Я сел у окна, положив Кодекс на колени. Открыл книгу.

Страницы больше не были пустыми. Узоры проступали на них — не текст, скорее тени образов, очертания символов, которые ускользали, стоило попытаться рассмотреть их напрямую. Но краем глаза я видел: книга оживала. Медленно, неохотно, но оживала.

Я положил ладонь на страницу и закрыл глаза.

Тепло. Знакомое, родное тепло, которого мне так не хватало. Оно поднималось от книги, впитывалось в кожу, текло по венам к груди, где спал мой Покров.

И голос.

— … Арсений…

Далёкий, как эхо в горном ущелье. Но узнаваемый. Александр.

— Я здесь, — прошептал я, боясь спугнуть хрупкую связь. — Слышу тебя.

— … возвращайся…

Слова приходили урывками, словно сквозь толщу воды.

— … домой…

Пауза. Я затаил дыхание.

— … опасность…

И всё. Связь оборвалась, как перерезанная нить.

Александр жив. Или то, что от него осталось — живо. Где-то там, в глубинах моего спящего дара, он всё ещё существует. И он предупреждает об опасности.

В Петербурге.

Сердце колотилось как бешеное. Руки слегка дрожали.

Значит, решение ехать домой было правильным. Там что-то происходит. Что-то, о чём Александр пытается меня предупредить, тратя последние крохи сил на эти обрывочные послания.

Я посмотрел на спящую Риту. Рассказать ей? Утром. Сейчас пусть спит. Завтра будет долгий день.

Утром у ворот Аль-Джабаля собралась толпа.

Не просто провожающие — целая процессия. Мурад явился лично, в парадных одеждах, с сыном и свитой. Шейхи союзных кланов выстроились в почётный ряд. Воины, с которыми мы сражались бок о бок, стояли вдоль дороги, и некоторые салютовали, когда мы проходили мимо.

Подарки были царскими. Четыре великолепных арабских скакуна — поджарые, нервные, с шёлковой шерстью и умными глазами. Тюки с припасами, которых хватило бы на месяц пути. Охранная грамота с личной печатью Мурада, дающая право свободного прохода через любые земли Аравии. И увесистый мешок с золотом, от одного вида которого у Фили загорелись глаза.

— Наконец-то приличная оплата за спасение мира, — он взвесил мешок на руке и расплылся в довольной ухмылке. — А то я уж думал, что героизм — занятие сугубо убыточное.

— Не трать всё на девок и выпивку, — буркнул Серый.

— Обижаешь! Только половину.

Касим подошёл к Серому и положил руку ему на плечо. Старый шейх выглядел почти растроганным, насколько это было возможно для человека, пережившего три войны.

— Ты хороший воин, — сказал он. — Лучший из тех, кого я видел за последние двадцать лет. Если надоест твой холодный север — возвращайся. Мои люди примут тебя как брата.

Серый молча кивнул и пожал ему руку. Для него это было почти объятие.

Рита прощалась с женщинами из свиты Мурада, которые за эти недели стали ей почти подругами. Обещала писать, приглашала в гости в Петербург, принимала маленькие подарки — вышитые платки, ароматические масла, какие-то амулеты. Все понимали, что письма вряд ли дойдут через такое расстояние, и визиты вряд ли состоятся, но ритуал есть ритуал.

Зара не пришла.

Я искал её глазами в толпе, но делегации Золотых Копыт не было. Ни самой Зары, ни её воинов, ни даже знамени клана среди остальных штандартов.

— Она уехала на рассвете, — сказал Мурад, перехватив мой взгляд. — Сказала, что дела клана не терпят отлагательств.

Удобная отговорка. Я не знал, что чувствую по этому поводу — облегчение? Разочарование? Тревогу? Всё вместе, наверное. Мне не пришлось искать слова для прощания с ней. Но её отсутствие было громким, как крик в тишине.

— Береги себя, северянин, — Мурад обнял меня по арабскому обычаю, прижавшись щекой к щеке. — И помни: что бы ни случилось, у тебя есть друзья в Аравии.

— Спасибо, шейх. За всё.

Рашид стоял рядом с отцом, и когда я посмотрел на него, он чуть заметно коснулся груди — там, где под одеждой висел такой же камень, как тот, что он подарил мне. Связь. Напоминание.

Я кивнул ему и вскочил в седло.

Последний взгляд на город. На людей, которые стали почти своими. На жизнь, которая могла бы быть моей, если бы я сделал другой выбор.

— Поехали, — сказал я и тронул коня.

Маленький караван двигался на запад, к побережью.

Солнце поднималось за нашими спинами, удлиняя тени на песке. Впереди, за несколько дней пути, ждало море и корабль Австралийца, который должен был отвезти нас домой.

Филя ехал впереди и болтал без умолку, строя планы на Петербург.

— Первым делом — в «Медведя». Там Глашка работает, помните? Рыженькая, с веснушками и такими… — он изобразил руками нечто округлое. — Потом в «Три карты», там Михалыч наверняка уже скучает без моих денег. Потом…

— Ты собираешься пропить и прогулять всё золото за первую неделю? — поинтересовалась Рита.

— За две. Я же не животное.

Серый ехал чуть позади, расслабленный и молчаливый. Война осталась позади, и он позволил себе редкую роскошь — не думать о том, откуда прилетит следующий удар. Его Покров Ящера мирно дремал под кожей, готовый проснуться в любой момент, но пока не видящий в этом необходимости.

Рита пристроилась рядом со мной, и какое-то время мы ехали молча, слушая скрип седел и мягкий стук копыт по песку.

— О чём думаешь? — спросила она наконец.

— О том, что нас ждёт дома.

— Совет Двенадцати?

— И он тоже. Корнилов, Академия, все эти политические игры… — я помолчал. — Но не только.

Я коснулся кармана, где лежал Кодекс.

— Александр что-то сказал ночью. Одно слово. «Опасность». Не знаю, что именно, не знаю, откуда. Но он не стал бы тратить силы на пустые предупреждения.

Рита нахмурилась, и между её бровей залегла знакомая складка.

— Что за опасность? Связанная с Советом? С твоей семьёй?

— Понятия не имею. Связь слишком слабая, он едва мог говорить. Но само то, что он пытался предупредить… — я покачал головой. — Значит, что-то серьёзное.

— Тогда нам нужно торопиться.

— Да. Но сначала — море. И долгий путь домой.

Я посмотрел на горизонт, где небо сливалось с песком в дрожащем мареве. Где-то там, за тысячами километров, лежал Петербург с его серым небом и холодными ветрами. С его дворцами и трущобами, с его тайнами и опасностями.

— Что бы там ни было — справимся, — сказал я, и сам почти поверил в эти слова. — Всегда справлялись.

— Твой оптимизм иногда пугает.

— Это не оптимизм, Рита. Это упрямство. Фамильная черта Вольских — лезть в неприятности и каким-то чудом выбираться из них живыми.

Она фыркнула, но уголки её губ дрогнули в улыбке.

Мы ехали дальше, оставляя Аравию позади — её пески и дворцы, её кровь и славу, её тайны и чудеса. Целая глава жизни, которая закрывалась с каждым шагом наших коней.

Впереди был Петербург. Впереди была опасность, о которой предупреждал Александр. Впереди были враги, которых я ещё не знал, и проблемы, которых я ещё не представлял.

Но впереди была и жизнь. Моя жизнь, которую мне ещё предстояло прожить.

И я собирался прожить её так, чтобы было что вспомнить.