Псы Господни 3

Глава 12

Вернувшись, я более тщательно осмотрел кулеврины. Псы окружили повозки и под восторженный рассказ Щенка о том, как мы забрали у мастера Лушара стволы, разглядывали непривычное на вид оружие. Многие скептически сморщились, когда Щенок заявил, что стреляет оно на целых триста семьдесят пять шагов. Буланже заявил, что может быть пуля и долетит на такое расстояние, но вряд ли попадёт, а если и попадёт, то никакого урона не причинит. Чтобы доказать свою правоту, он предложил выстрелить по нему.

Идея хорошая. Большинство псов уже имели представление об огнестрельном оружии и даже видели его в действии, но то были либо огромные бомбарды, используемые при осаде городов и замков, либо ручные кулеврины и рибадекины, которые плевались на дистанцию шагов семьдесят и были хороши только при выстреле в упор. То, что я забрал у Лушара, было нечто иным, я бы сказал, новационным, и Буланже зря бахвалился, предлагая себя в качестве мишени. Свинцовая пуля из нашей кулеврины в лёгкую прошибёт ему череп вместе с шапелью насквозь. Нужны лишь порох и хорошая подставка, то бишь, лафет. Ни того, ни другого в наличии пока не имелось. Но это дело наживное. Всё купим, наладим, пристреляем, а потом я предложу Буланже встать к дереву, и посмотрим, как он не обоссытся.

— Сколько же это всё стоит? — почёсывая живот, спросил младший Ле Фер.

— Двести ливров! — не задумываясь выпалил Щенок.

Псы загудели.

— А где деньги взяли, капитан? За счёт нашего жалованья?

В голосах звучала настороженность, ибо наступал день выплат, и пусть никто не голодал и от жажды не загибался, получить положенную долю серебра хотели все, кому она причиталась.

— На них обменял, — кивнул я в сторону пленных. — Что касается жалованья… — я выдержал паузу. — Как только придут деньги от дю Валя, вы получите всё до последнего денье.

Послышался ропот. В то, что дю Валь расплатиться с нами честь по чести, не верил никто, и я в первую очередь. После всех наших разногласий это выглядело чем-то невероятным. Но иных средств в казне не было. Те трофеи, которые удалось добыть после стычки в предместьях Нанси, целиком ушли на снаряжение псов. Теперь они выглядели более защищённо, а количество стрелков удвоилось, правда, не удалось решить проблему с болтами, на местном рынке требовали по четыре денье за штуку. Проще подождать, когда армия уйдёт и цены упадут до приемлемых полтора денье за единицу.

Впрочем, всё это не решало главную проблему: оплату жалованья.

— А как же мы? — крикнул Грим. — Ты обещал шесть денье в день и жрачку! И на что нам теперь надеяться? Что дальше будет? Не проще ли сразу уйти?

Я поднял руку, сдерживая недовольство.

— Если кто-то хочет уйти — не держу…

— В договоре написано, что за преждевременный уход — верёвка на шею.

— Всё верно. Дотянусь до каждого, кто уйдёт, и повешу, ибо вы обещали служить год. Ровно год. А я обещал каждые три месяца выплачивать вам по два ливра десять су. И я выплачу. Как только появятся деньги. Это указано в контракте, маленькая приписочка внизу — выплата жалованья происходит каждый третий месяц при наличии денег в казне. Так?

Про приписочку я придумал только что. Средневековье — время непуганых идиотов, к тому же безграмотных, можно даже мелкий шрифт не использовать… Надо подсказать брату Стефану, чтобы приписал этот пунктик задним числом.

— Разве я подводил вас когда-нибудь? Разве не выплачивал долю в добыче? — я ткнул пальцем в пожилого наёмника. — Густав, ты пришёл ко мне в одних штанах и рваной котте, босой, а теперь у тебя в руках арбалет, на голове шлем, под сюрко новый гамбезон. Это всё дал тебе я, и ты чем-то недоволен? Одноухий, — указал я на его соседа, — ты заявился в мой лагерь с разбитой головой и рваной раной в боку. Сельма две недели корпела над тобой, приводя в человеческий вид. С ложечки кормила! Без неё ты бы давно сдох от голода и болячек, а теперь морщишь нос и чего-то требуешь? Я принял вас такими, какие вы есть, а вы обещали мне веру и преданность. Где твоя вера, Жак? Погребок, где твоя преданность?

Псы молчали. Мне кажется, они изначально не намеревались поднимать бучу. Кто-то один крикнул, другой подхватил, мозги переклинило, вот они и разнервничались. Теперь чувствовали себя неуютно.

— Ладно, капитан, погорячились. К вам вопросов нет, — ответил за всех Камышовый Жак. Он обернулся. — Кто там первый пасть раскрыл? Запомните, твари: Псы на своих не лают, так что кто на капитана ещё раз тявкнет, я того сам повешу.

На этом конфликт разрешился. Я знаком подозвал Хруста:

— Усиль караулы.

— Ждём гостей?

— Возможно.

— Кого?

— Не могу сказать точно, но это люди не простые и жёсткие. Поэтому ко всем чужакам максимум вежливости, а если они с солидной охраной, сразу тревога.

— Понял, господин.

Я беспокоился не зря. Мастер Лушар не стал ждать, когда покупатели явятся к нему за товаром, а сразу после нашего ухода отправил к ним подмастерья с известием о произошедшем. Я видел, как чумазый юноша прошмыгнул мимо нас на улице Ливердена, и быстрее стрелы припустился к воротам. Значит, гостей надо ждать не завтра, а сегодня. Сомневаюсь, что они станут тянуть с решением вопроса. Я увёл у них товар, товар редкий, за который они уже заплатили и который им нужен может быть больше, чем мне. Снова ждать, когда Лушар изготовить новую партию, они не станут, на это потребуется от нескольких недель до нескольких месяцев, поэтому попытаются забрать стволы у меня.

Кто это может быть? Граф д’Оссонвиль? Вряд ли. Заказ предназначался для армии, которой у него больше нет. Значит, он передал право на кулеврины кому-то ещё. Может быть, дю Валю? Если Дюпон слышал, как они разговаривают об этом, то, вполне вероятно, именно рыцарь-баннерет стал новым владельцем стволов, и даже поспешил выплатить залог, чтобы мастер Лушар не продал свой товар кому-то ещё. Только зачем дю Валю пушки? Это для меня война становится профессией, и артиллерия — один из способов решать вопросы на поле боя в свою пользу. К тому же, наёмникам, владеющих огнестрельным оружием, платят больше. Для меня это действительно выгодно. А дю Валь сегодня здесь, завтра на очередном турнире, послезавтра на пиру в Дижоне. Он вассал герцога Филиппа, ему надобности думать о ценах и снаряжении нет. При необходимости ему дадут всё: деньги, пушки, солдат.

А у меня только то, что сам способен добыть. Вот я и добываю. Так что сильно сомневаюсь, что кулеврины я увёл у баннерета, тот, скорее всего, выступил посредником, либо тот разговор между ним и д’Оссонвилем был о чём-то другом, а стволы всплыли в нём вскользь.

Ладно, чего гадать. Приедут покупатели, увидим, кто такие.

— Когда ты сможешь оживить их? — спросил я Дюпона, кивая на стволы.

— Оживить? Какое меткое определение, — поглаживая кулеврину задумчиво проговорил инженер. — Именно оживить, да. Для этого нужны порох и свинец. Потом необходимо проверить диаметр по всей длине, изготовить форму для отливки пуль, ложе, определить вес заряда, прицельную дальность, кучность… Неделя, может быть, две. И ещё мне нужны помощники. Три человека. Но это только начало. Я думаю… — Дюпон сложил руки на груди и обхватил подбородок пальцами, ну прям «Мыслитель» Родена. — Если мастер Лушар не нарушил параметры кокилей, то калибр стволов должен быть равнозначным. Это хорошо. Затрат будет меньше, а урон равный…

Он заговорил о чём-то своём. Слушать мне это было не интересно, я только подумал: затратное, однако, предприятие — собственная артиллерия. Надеюсь, никогда об этом не пожалею.

Я прошёлся по лагерю, заглянул к Сельме. Без работы лекарка не сидела никогда, всё время что-то толкла, смешивала, разливала, собирала по округе травы, драла с деревьев кору. Для себя не просила ничего, лишь иногда брат Стефан покупал у маркитантов специи, масло, ткань. Её лекарства спасли многих, во всяком случае, от заражения крови не умер никто. Отец Томмазо не зря сохранил ей жизнь. Вверять здоровье псов в холёные и недешёвые руки средневековых докторов я остерегался. В памяти сохранились университетские дискуссии будущих врачей. Я присутствовал на них чисто из любознательности, и теперь это отчасти пригодилось. Толкование многих болезней сводилось к нарушению баланса четырёх главных жидкостях в теле человека: чёрной желчи, жёлтой желчи, флегмы и крови, и в зависимости от диагноза какие-то из этих жидкостей надо было удалять из чрева с помощью диеты или кровопускания. Во время лечения больных я не присутствовал и слава богу, потому что из врачебных палат доносились такие крики, что в теле стыли все виды тех самых человеческих жидкостей.

— Господин, гости, — предупредил меня Хруст.

Я ждал каких-то подвижек со стороны Нанси или из лагеря дю Валя, но гости пожаловали из Ливердена. И всего-то двое верховых. Они ехали шагом, демонстрируя спокойствие и полной безразличие к расположившимся вдоль реки наёмникам. Одеты просто, вооружены мечами, у одного цепь цехового мастера на груди, но будь я проклят, если он представитель какого-либо цеха. Цепь нужна ему для прикрытия своих истинных качеств. Пусть люди думают, что он купец или ремесленник, а на самом деле…

— Ты капитан псов? — не сходя с коня спросил обладатель цепи. Он выглядел старше спутника. Из-под серого берета выбивались длинные седые волосы, на лице чёрные с проседью усы, переходящие в узкую бородку; такие в равной мере носят как бюргеры, так и рыцари. Но точно не французы. Да и лёгкий акцент выдавал жителя Священной Римской империи. Так что никаких сомнений не оставалось — немец.

Я пожал плечами:

— Капитан? Хм… С чего ты так решил?

— Молодой, рыжий, наглый.

— А-а-а… Ну тогда я.

Он нарочито медленно огляделся, остановил взгляд на повозках и кивнул в их сторону:

— Это моё.

— Уверен?

Он снова кивнул:

— Уверен.

— Тогда забирай.

Хруст подался ко мне:

— Господин…

Я ткнул его локтем: захлопнись.

Немец принялся накручивать поводья на пальцы, словно это могло помочь ему лучше держаться в седле. Но посадка здесь не причём. Он злился, хотя на лице не дрогнул ни единый мускул, а поводья всего лишь помогали ему сбросить злость и напряжение. Выждав минуту, он проговорил:

— Ты взял не своё…

— Обменял, — уточнил я, и указал на пленных. — Обменял на тридцать девять жизней. Это хорошая сделка, не находишь?

— Мне плевать на эти жизни. Кто они? Жалкие ремесленники, рыночные торговцы. Цена им — гнилое яблоко. А то, что ты… обменял… это намного важнее.

— Д’Оссонвиль с самого начала заказывал стволы для тебя, — догадался я. — А дю Валь… Погоди… Дю Валь тоже хотел купить стволы, а д’Оссонвиль его отговаривал. И, похоже, отговорил. Привёл аргументы, о которых я не знаю.

Немец перестал мотать поводья и посмотрел мне в глаза.

— Ты слишком умный. Слишком. Скажу прямо: верни моё, и я забуду о тебе Вольгаст де Сенеген.

— А если не верну, то будешь помнить, — констатировал я.

— Буду. Но не долго. Если считаешь, что собачья голова на сюрко поможет тебе, то ошибаешься.

— Угрожаешь святой инквизиции?

— Ты не инквизиция, ты бастард из Реймса.

Он слишком много знал обо мне. Имя, допустим, узнать не сложно. Если под рукой есть сообразительный малый вроде Щенка и немножко серебра, то собрать поверхностную информацию не сложно, тем более имея такие яркие приметы, как собачья голова. Но он знает, что я из Реймса, а это уже на поверхности не найти. Тут нужно копать глубоко и долго. А судя по контексту, он копал серьёзно, возможно, докопался до Мартина, а уж тот охотно выложил обо мне всю подноготную.

— Договоримся так, — немец потянул поводья, разворачивая коня. — Утром подъедут мои люди и заберут кулеврины. Я не стану требовать с тебя деньги за издержки и потраченное время. Ты просто оплатишь труд мастера Лушара, можешь даже своими рабами, мне всё равно. И тогда мы больше никогда не встретимся.

Он ударил коня шпорами и галопом помчался обратно к Ливердену. Я смотрел ему в спину и ощущал в груди неприятный осадок, как будто сердце взяли, сжали, подержали и неохотно отпустили. Что-то похожее было, когда Жировик схватил меня у «Раздорки» и сунул нож к горлу. Но этот немец не воровской пахан, он выше. В поведении и словах чувствовалась дворянская спесь. Его воспитывали в замке, а может и при дворе аристократа.

— Жан, — окликнул я Дюпона, — знаешь его?

— Впервые вижу.

— Хруст?

Сержант задумчиво тёр подбородок.

— Не скажу точно, господин, но это кто-то из немецких баронов.

Я понял, что он имел ввиду. «Барон» в данном случае не титул, а профессия. В позднем средневековье так называли немецких риттеров, устанавливавших вдоль дорог незаконные заставы для сбора пошлин, похищавших людей с целью выкупа, грабивших торговые караваны. Не брезговали они и нападениями на небольшие городки и деревни. В период ослабления централизованной власти, во время войн и эпидемий это сходило им с рук. В качестве базы для набегов они использовали родовые замки. Чтобы взять такой приступом, надо собирать армию, а тратить на это время и средства мог только крупный феодал вроде короля или герцога. Но уже наступала эпоха крупных торговых компаний, которые были в состоянии нанять нужное количество людей, дабы уничтожить эти разбойничьи гнёзда. Поэтому для защиты замков требовались новые средства, и кулеврины, которые я забрал у мастера Лушара, для этого подходили как нельзя лучше. Обстрел такими орудиями с высоты сторожевых башен нанесёт противнику максимальный урон на максимальном расстоянии. Понятно теперь для чего этому барону мои стволы.

— Барон, говоришь. И как, сто́ит мне его бояться?

— Сто́ит прислушаться к его словам, — подал голос пленный из Меонкура. — Это Фридрих фон Риден, Чёрный барон Пфальца. Я знаю его. Если он о чём-то просит, то воспринимать это следует как приказ.

Пленный вряд ли врал. Смысл? За информацию ему ничего не обещали, он вообще мог промолчать.

— Что ты ещё знаешь о нём, кроме имени?

Пленный хмыкнул и отвернулся. Ему хотелось попугать меня, дескать, смотри, вот пришёл человек, который способен нарезать из тебя ремни. Но после того, как он сказал «А», я имел полное право заставить его сказать «Б». Огонь, щипцы, верёвка и хорошее дерево, чтобы сделать дыбу, у меня были, и спустя час я узнаю всё, что знает он. Но… То ли день сегодня слишком солнечный, то ли настроение скверное, я сказал:

— Жак, развяжи его.

Камышовый Жак снял верёвки с запястий пленного и вопросительно глянул на меня: что дальше?

— Пусть уходит.

— Уходит? — переспросил пёс. — Куда?

— А куда ему надо, туда пускай и отправляется.

Пленный посмотрел на меня с удивлением.

— Что, так просто отпустишь триста ливров?

Псы недовольно загудели. Три сотни ливров на земле не валяются, для роты это огромное подспорье. Снова начал подниматься ропот по поводу жалованья. Пришлось рыкнуть:

— У нас что, капитан сменился? Или вам заняться нечем? Так я придумаю занятие. Хруст!

— Я, господин!

— Отряди десять человек, чтобы доставили нансийцев к мастеру Лушару. Надо завершить сделку. Договаривались на завтра, но лучше поторопимся. Щенок, проводишь их. Остальным занятия по строевой подготовке. А то расслабились, по два раза в день рычать на меня вздумали.

Недовольных это успокоило, но моего приказа не отменило, и через пятнадцать минут возле повозок остались только я и Чучельник. И ещё пленный. Он стоял, словно одурманенный внезапно свалившейся на него свободой, и смотрел на меня.

— Сенеген, с таким отношением к деньгам, торговлей тебе лучше не заниматься. Прогоришь.

— Так я и не торгую, как видишь. А что мне надо, прихожу и беру.

— Как эти кулеврины? — он погладил натёртые верёвками запястья. — Скажи честно, если бы ты знал, что они принадлежат Чёрному барону, всё равно бы забрал или…

— Я не знаю ваших баронов, и мне нет до них дела.

Пленный покачал головой.

— Зря. Фридрих фон Риден может выставить войско в тысячу бойцов. Бароны Пфальца и Шварцвальда связаны между собой союзным договором, задели одного — поднимутся все. Твоя рота против них не выстоит. Так что совет тебе за триста ливров: верни то, что взял, и живи дальше.

— Хочешь сказать, они попрут против армии герцога Лотарингии?

— Завтра ты уже не будешь частью этой армии, — он развернулся и пошагал к дороге. Крикнул не оборачиваясь. — Верни кулеврины, Сенеген, не испытывай судьбу.

Я повернулся к Чучельнику.

— А ты что думаешь на сей счёт, друг мой?

Чучельник пожал плечами.

— Ах да, прости, забыл, ты же не любишь вступать в дискуссии по мелким поводам. Но если тебе вдруг захочешь высказаться, не стесняйся. Помни, на моём военном совете тебе принадлежит первое слово.