Псы Господни 3

Глава 17

Эпизон погиб. Тело я не видел, но похоронная команда за один ливр обещала найти и предать его земле честь по чести. Я дал два ливра. Брат Стефан чуть не взвыл от такой неслыханной щедрости, но я показал ему кулак и дал могильщикам ещё ливр, чтобы не обошли вниманием погибших псов. К счастью, потери были невелики. Основной удар пришёлся по роте Эпизона, нам достались отголоски. Сегодня мы потеряли четверых бойцов. Пусть земля им будет пухом.

Сколько потеряли анжуйцы не знаю, но их потери были несравнимы с нашими. Полный разгром. Может тысячу, может, две. И ещё те, кто наступал на холм. Я не видел, что происходило там, но со слов участников, это было месиво. Каменные ядра раздирали в куски тела людей и лошадей, а выживших встретили пикардийцы и генуэзцы. В плен попали представители знатнейших семейств Франции и Германии: епископ Меца Конрад фон Боппард с племянником, Ульрих Рибопьерр, Филипп фон Ингельхайм, Жан де Родмак, виконт Ла Невиль ан Бовуар, шевалье де Ла Вёв и целая толпа дамуазо, так называемых сыновей сеньоров, которые рассчитывали проявить себя в битве и получить, наконец, рыцарские шпоры. Однако вместо шпор они получили требования выкупа, и боюсь, родителям это обойдётся не в одну тысячу ливров.

Прямо на поле Рене Анжуйский объявил о перемирии, Мец открыл ворота, и герцог Антуан вошёл в него как победитель под звуки труб, грохот барабанов и радостные крики жителей. Радость была напускная, направленная на ублажение герцога, дабы тот не наказал горожан за оказанное сопротивление. И он не наказал, только потребовал контрибуцию в двести тысяч ливров за недостойное поведение епископа Конрада фон Боппарда, который не смотря на сан поднял руку на ближнего своего и тем нарушил одну из заповедей: не убий!

Нам по устоявшейся традиции вход в город был заказан. Впрочем, мы вполне себе удовольствовались пригородным трактиром на берегу Мозеля. Здание просторное, двухэтажное, с конюшней. Что ещё нужно уставшему человеку, чтобы обрести покой на ближайшие несколько дней? Вино и еда здесь были достаточно дешёвые и на вкус наёмника вполне пригодные. Арендовали пару соседних домов, дабы вся рота смогла наконец-то провести ночь под крышей, выставили караулы на улице и предались отдыху.

Война была выиграна, контракт закончился. Не надо никуда идти, рисковать, напрягаться. Пей, набивай брюхо, наслаждайся женским обществом. Из тех шестидесяти ливров, что вручил мне перед битвой маршал Тулонжон, тридцать я велел отдать псам в качестве премиальных. Молодцы, заслужили. Пусть оторвутся. Брат Стефан вновь заартачился, утверждая, дескать, тридцать слишком много, хватит и пяти, но я настоял на своём. Где-то в глубине души я всё ещё надеялся, что Ив дю Валь выплатит долг, и тогда всем нам будет хорошо. К тому же, должна прийти одна шестая часть трофеев. Обычно мы без зазрения совести обирали трупы, буквально раздевая их донага и обменивая вещи у маркитантов на серебро. В этот раз не получилось. Служба кастеляна герцога Лотарингии взяла ситуацию с трофеями под свой контроль, и господин Шамбронкур лично обещал мне собрать и разделить всё по-честному.

Сильно сомневаюсь, что всё будет по-честному, в лучшем случае нам достанутся окровавленные тряпки и сломанные щиты, но спорить глупо, а тем более пытаться донести до ушей кастеляна свои чаянья и надежды. Чёрт с ними, я и без того умудрился взять джек-пот, пардон, герцога Рене Анжуйского. Этот приз всем призам приз! На такое и надеяться было невозможно. Разобравшись с текучкой, отмыв кровь и переодевшись в чистое, мы сели с ним за отдельный стол друг против друга и подняли кружки с вином. Трактирщик, узнав, кто будет у него столоваться, сначала обомлел, а потом разослал служанок по рынкам и полностью обновил меню. Теперь в нём значились те самые тушёные с грибами куры и всякая прочая снедь, о существовании которой мои отморозки раньше и не подозревали. Правда, цены стали малость кусачие, но на ближайшие дни мои псы могли смело считать себя богачами и ни в чём себя не ограничивать.

В общем, в трактире было шумно, весело, вино и пиво лились рекой, проститутки смеялись как никогда заразительно.

Нам с герцогом отвели стол в дальнем углу, поставили дополнительные свечи, накрыли яствами. За соседним столом разместились братья Ле Фер, Камышовый Жак, Хруст и Чучельник. Пили пиво, тыкали ножами тушёных кур, грызли яблоки.

— Боишься, что сбегу? — кивая в сторону псов, спросил Рене.

— Ну что вы, монсеньор, — пожал я плечами, — даже в мыслях не было подобного. Вашему слову я верю, не сомневайтесь: они здесь для защиты, а не для охраны.

Подплыл трактирщик с красным от усердия и кухонного жара лицом, поставил на стол блюдо с пирогами.

— Вот, отведайте, прошу вас. Это с рыбой и с зайчатиной. Может я и не самый лучший пирожник в наших краях, но поверьте, вам мои пироги понравятся.

Рене взял пирог, разломил и вежливо улыбнулся.

— Спасибо, хозяин, очень вкусно.

Трактирщик низко поклонился и уплыл в сторону кухни.

Рене надкусил пирог и сказал:

— А действительно вкусно, попробуй Сенеген, — он осмотрелся, прислушался к крикам и смеху, зависшим у потолка над нашим шалманом. — Что какой не весёлый? Ты же победил, должен радоваться.

— Да я радуюсь… Только радость какая-то не радостная.

— А что так?

— Да… Хотел Бодрикура встретить, поприветствовать клевцом по лбу, а он куда-то запропастился.

— Он тоже хотел с тобой встретиться. Вчера только об этом и говорил. Встречу, говорит, убью. И с утра возле меня крутился. Но едва нас поприжали, сразу пропал. Думаю, он среди тех, кому удалось прорваться… Но ты не думай, Сенеген, он не трус. Просто расчётлив. Когда понял, что проигрываем, сменил тактику.

— Сменил тактику? — хмыкнул я. — Это и называется трусость.

— Практичность, — доедая пирог и запивая его вином из кружки, сказал Рене. — Это называется практичность.

— Хорошо, пусть будет так. Но зачем он вам сдался такой практичный?

— Ты мыслишь рамками капитана роты, Сенеген. Ты прямой, как полёт арбалетного болта, и если видишь препятствие, то пытаешься его прошибить. А если не удаётся прошибить — расшибаешься. А Робер любое препятствие старается обойти или проковырять в нём дырочку и проскользнуть сквозь неё. Понимаешь аллегорию?

— Он хитрый, я бесхитростный.

— Ну, — Рене сморщился, — можно и так сказать. Но я бы выразился по-другому: вы оба солдаты, только ты бьёшься с врагом лицом к лицу, а он реализует мои интересы за пределами поля боя. Хотя я сомневаюсь, что за этими пределами кровь льётся меньше.

— Интриги, политика, шпионаж.

— Именно, — кивнул Рене.

— Тогда понятно, почему его не смогли сместить с должности капитана замка Вокулёр. Он пользовался вашей поддержкой, — констатировал я.

— Ты всегда был догадлив, Вольгаст.

Это сказал не Рене. Марго. Она скользнула в трактир серой тенью в привычном наряде бегинки, и никто, даже Камышовый Жак и Хруст не посмели её остановить.

Мы оба поспешно встали. Рене слегка склонил голову:

— Маргарита, приятно видеть вас снова.

— Мне так же, милый мой Рене.

Милый мой Рене? Однако, охренеть! Разговаривать так с принцем крови не есть правильно. Я уже понимал, что Марго не из простолюдинок, но не до такой же степени. Но Рене даже ухом не повёл от такой наглости, словно разговаривал с дамой из высшего общества. Впрочем, исключительная вежливость его конёк. Мне кажется, он и с нищенкой будет вести себя подобным образом.

— Присаживайтесь, Маргарита.

Марго села на одну лавку со мной. Тут же появилась служанка, протёрла и без того чистый стол, поставила глиняную чашу с белым вином, блюдо с ягодами и мёдом. Беда со вкусами моих гостей, не расплачусь я с трактирщиком после такого ужина.

— Я правильно поняла, вы говорите о Робере Бодрикуре? — спросила Марго, поглядывая на меня.

— Так и есть.

— Интересная тема для беседы. И к чему вы пришли?

— Ну, моё мнение, он интриган и трус. Монсеньор герцог его защищает, утверждая, что Бодрикур смелый парень, вот только не умеет сражаться лицом к лицу с противником, а действует из-за угла. Я согласен с этим утверждением. С самого начала он казался мне именно таким. Мелким и подлым. И что хотите говорите, но в моём понимании, это и есть трусость.

— Может быть, — поднося к губам крупную землянику, кивнула Марго. — Но это не умоляет его проницательности и умения вести дела. Так ведь, Рене?

— О, — закивал герцог, — только благодаря этой проницательности нам удалось перекрыть пути поставок серебра из Дижона в Реймс.

— Ненадолго, — улыбнулась Марго.

Я насторожился.

— Вы о каком сейчас серебре… О том, которое я сначала нашёл, а потом Бодрикур у меня слямзил? В смысле, украл? Так это с самого начала было ваше серебро?

— Нет, мой доверчивый друг. — Рене весьма уверенно орудовала ножом и вилкой, отправляя в рот большие куски курицы. — Это было ваше серебро. Герцог Филипп чеканил ливры на монетном дворе в Дижоне и через Вокулёр, Верден и Реймс переправлял их англичанам на содержание армии. Это была плата за присоединение Шампани к Бургундии. Каждый месяц в течении двенадцати лет дядюшка Филипп обязался поставлять пять тысяч ливров королю Генриху. Бодрикур раскрыл этот канал поставок, начал перехватывать повозки и отправлять в Бар-ле-Дюк, то есть мне. А я отправлял эти деньги в Шинон, дофину Карлу, и получилось так, что бургундское серебро начало работать на пользу Франции. Герцогу Филиппу это, разумеется, не понравилось, и он поручил отцу Томмазо разобраться с проблемой…

До меня стало что-то доходить.

— То есть… То есть, мы с самого начала ехали в Вокулёр… Это и была цель поездки? Нет, погоди… Сначала мы заехали в Верден. Там узнали, что повозки до него не добирались, и тогда мы направились дальше, в Вокулёр. Уже на месте отец Томмазо выяснил, что к этому причастен торговец по имени Шир, после чего меня направили убить его… Но почему убить? К тому времени мы ещё не нашли серебро, а он знал, где оно может быть. Он перевозил его под видом специй, я нашёл его случайно…

— Тебя направили не убить Шира, а наказать за воровство. Его жена была посвящена в дела мужа и давно призналась в содеянном на таинстве исповеди, о чём нам поведал местный священник, — ответила Марго.

— А как же те, которые напали на нас по дороге? — я обратился к герцогу. — Которые пытались вернуть повозку. Одного мы убили, второго… Не знаю, что с ним случилось дальше…

— С ним всё в порядке. Это был один из моих оруженосцев. Сейчас он находится в Бар-ле-Дюк. Нанесённая тобой рана оказалась слишком тяжёлой, он лишился ноги.

— Рад это слышать, — пробормотал я.

Значит, я всё-таки был не прав… я был не прав, считая, что Николай Львович стоит на стороне Франции. Наоборот, он поддерживает англичан и Бургундию. Гадство! Но почему он сразу не сказал мне об этом? Почему изображал из себя патриота, который выполняет поручения дофина Карла в стане врагов? Впрочем, я его и не спрашивал, у нас вообще никогда не было разговора на эту тему. Всё, что я думал об этом, — мои измышления. Я сам себе внушил, что отец Томмазо представитель средневекового французского Сопротивления…

— Тебя что-то смущает, Сенеген? — спросил Рене.

— Он француз, — ответила вместо меня Марго, — и любит своих соотечественников, хотя во время учёбы в Парижском университете предпочитал общество бургиньонов.

— Это было давно, — нахмурился я.

Если кто-то из нас троих и пытается спасти Францию, то это Рене Анжуйский, а мы с Марго — мы оба на стороне Англии, вернее, я на стороне Англии, а Марго… Я слышал, что она родом из Бургундии, так что любые её действия в пользу англичан оправданы союзом с ними, и она как бы не виновата. Хотя оправдание слабое, ибо Бургундия часть Франции, а Филипп Добрый — глава Бургундской ветви дома Валуа. Настоящий француз, мать его, троюродный дядя дофина Карла. Но все эти родственно-политические дрязги поставили страну на уши и раздробили на несколько частей. Так что Марго имеет право не любить Францию.

А я не люблю Англию. Ну не люблю! Бывает такое, что поделать. Кто-то не любит зиму, кто-то не любит морковную запеканку, а я не люблю Англию. И нелюбовь эта воспитана не только историческими трудами, но и родительскими наказами. Мой отец сеньор Гийом де Сенеген всю жизнь воевал против англосаксов и таки сумел привить мне своё негативное отношение к заморским пройдохам. А теперь получалось, что я помогаю их союзникам, и история с серебром в новом свете стала выглядеть по-новому. Так что может и хорошо, что Бодрикур увёл у меня полторы тысячи ливров, надеюсь, они пойдут на благое дело.

Ладно, я уже говорил, что ввязался в войну за лотарингское наследство не по своей воле — так сложились обстоятельства, и война между Рене Анжуйским и графом де Водемоном не является частью Столетней войны. Банальная феодальная разборка, в которой Водемон выиграл. Что ж, жёлтый флаг ему с алерионами в руки, пусть держит крепко, ибо сдаётся мне, что сегодняшней битвой дело не закончится. Маршал Вержи говорил, что Сигизмунд не приемлет восшествия на престол Лотарингии герцога Антуана, и непременно оспорит это. А его мнение имеет значение, ибо как не кувыркайся, а Лотарингия часть Священной Римской империи, а Сигизмунд её император. Начнётся новая война, но в ней я участвовать не стану, ибо завтра-послезавтра отправляюсь в Орлеан. На дворе конец июля тысяча четыреста двадцать девятого года. Сейчас во всю должна проходить Луарская компания Жанны д’Арк, а под Орлеаном ещё конь не валялся. Новости из тех краёв доходили со скрипом, но то, что доходило, оптимизма не внушало. Так что сутки на отдых — и снова в бой, только в этот раз на правильной стороне.

Я так и сказал:

— Послезавтра отбываем в Нанси, оттуда в Жуанвиль. Монсеньор, надеюсь, вы не откажитесь последовать со мной в это небольшое путешествие.

— Разумеется, — кивнул Рене. — Я твой пленник, Сенеген, и до тех пор, пока не выплачу выкуп, буду вынужден следовать за тобой куда бы не отправился. Только почему в Жуанвиль?

— Потому что он находится по дороге на Орлеан.

— Странный выбор. Что тебе понадобилось в Орлеане?

— Пришло время снять с него осаду, и я хочу принять в этом участие.

Он посмотрел на меня с вниманием преподавателя. Так убелённые сединами профессора смотрят на выбившегося из общего ряда студента. Хотя какой из Рене профессор, мы с ним погодки.

— Странное решение. Но оно твоё, Вольгаст, и я обязан подчиниться. И знаешь… я даже рад этому.

Если он рад, значит Марго должна быть не рада. Но она просто сказал:

— Монсеньор Томмазо вряд ли будет доволен.

И всё. Ни в голосе, ни во взгляде не возникло ни намёка на укор или несогласие, или предложение трижды подумать, прежде чем сказать. Спасибо ей за это. Но монсеньёр Томмазо действительно будет недоволен. Орлеан то место, где мне вряд ли позволят удерживать принца крови в неволе. А герцог Рене Анжуйский не просто пленный, за которого можно получить огромный выкуп — за него можно попросить замок, и не один. А ещё город. Большой. Или потребовать уступку территорий. Для Николая Львовича и людей, которых он представляет, это огромный козырь в игре против дофина Карла. Если я не отдам ему Рене, мы вряд ли останемся друзьями.

У меня есть все шансы стать либо богачом, либо покойником. Что выбрать? И чью сторону в этом вопросе примет Марго? Последнее время мне стало казаться, что мы… я-то точно, а она возможно… что между нами зародились чувства. Вот только меня она знает всего-то несколько месяцев, причём, бо́льшую часть этого времени относилась ко мне враждебно, а с отцом Томмазо они вместе много лет. Не знаю точно, сколько именно; он бережёт её, наставляет, воспитывает, учит. Для Марго он не просто padre, он заменил ей отца. Готова она пойти за мной, а не за ним?

К столу подошёл оруженосец и, склонившись к Рене, негромко сказал:

— Монсеньор, там у дверей дю Валь, просит разрешения поговорить с вами.

Как я и обещал, все, кто последовал за герцогом, смогли составить его свиту. В трактире им делать было нечего, ибо глупо праздновать собственное поражение, поэтому они расположились на улице у костра, заодно исполняя роль караульных. Я распорядился выкатить им бочонок вина и выдать свиную тушу, типа, от нашего стола вашему, но на этом всё. Дальше пусть сами себя кормят. Они люди свободные, содержать их я не намерен.

— Впусти его, — позволил Рене.

Оруженосец ушёл и через минуту вернулся с дю Валем. Тот был в дублете с пуфами и в жёлтой накидке, на голове берет с павлиньим пером. Вид более чем изысканный, и на общем фоне трактира казался неуместным, я бы сказал: смешным. Но вряд ли дю Валь сам считал себя смешным, скорее уж нас.

— Монсеньор, — поклонился он герцогу, — могу я поговорить с вами с глазу на глаз, если позволите…

— Увы, но позволения тебе надо просить у бастарда де Сенегена, — широко улыбнулся Рене. — Он хозяин положения, и только он решает, с кем мне можно встречаться, а с кем нет.

Если бы Рене хотел поговорить с дю Валем наедине, он бы поговорил, и моё разрешение для этого ему не требовалось, поэтому я позволил себе маленькое хамство.

— Да, дю Валь, попроси у меня разрешения, и ты услышишь ответ.

Марго незаметно тронула меня локтем, дескать, будь вежлив.

Дю Валь замялся, понимая, какого ответа может дождаться. У меня нет ни малейших оснований вести себя с ним вежливо, и дело тут не в том, что он съездил мне по роже, в конце концов, одной царапиной больше, одной меньше — не важно. Тут всё в комплексе; накопилось, так сказать, за последнее время, да и ребята мои на него зубы наточили, видимо, по этой причине он и не стал ко мне обращаться. Выждал минуту и снова поклонился.

— Монсеньор, граф д’Оссонвиль нанёс оскорбление шевалье де Шоссо. В связи с этим было принято решение провести бугурт по правилам военного времени, то есть боевым оружием и в боевых доспехах. Я пришёл, чтобы известить вас об этом и определить количество участников.

Глаза Рене заблестели.

— Бугурт? Хоть одна хорошая новость за сегодняшний день. Ты вступаешь зачинщиком, дю Валь?

— Да, монсеньор.

— Что ж, принимаю твой вызов, — Рене поднялся с лавки. — Завтра в полдень мы встретимся здесь же, за этим столом, и обсудим условия, — он постучал пальцами по столешнице. — Это хорошая новость, дю Валь, это очень хорошая новость.

Баннерет развернулся и вышел.

— Чему вы так радуетесь, Рене? — спросила Марго. За всё время разговора дю Валь ни разу не посмотрел на неё, словно её здесь и не было.

— А вы не понимаете, Маргарита?

— Силюсь это сделать, но не получается.

— Всё просто. Дю Валь утверждает, что граф д’Оссонвиль оскорбил де Шоссо. Я готов поверить, что де Шоссо оскорбил д’Оссонвиля, но никак не наоборот. Д’Оссонвиль слишком хорошо воспитан, он просто не обратит внимания на этого оборванца, дружка дю Валя. Так что если оскорбление и прозвучало, то оно было спровоцировано…

— У меня по-прежнему не получается понять ход ваших мыслей, Рене. Вы столь же многословны и сколь и непонятны.

Рене сел на лавку и потянулся за чашей.

— Дю Валь задумал отобрать у Сенегена его ius vitae necisque — право на жизнь и смерть. На мою жизнь и смерть.

— А причём здесь предстоящий бугурт?

— Ему нужно выбить меня из седла. Победить. Если наша компания проиграет, то все проигравшие, и я в том числе, становятся пленниками победителей.

— Тогда повторю свой вопрос: чему вы радуетесь?

— Но я же не собираюсь проигрывать. Наоборот, я собираюсь выиграть, и тогда дю Валь будет вынужден извиниться перед графом д’Оссонвилем за действия своего вассала. Поверьте, дю Валю этого очень не хочется, для него это будет больше, чем оскорбление.

— Дю Валя ещё никому не удавалось выбить из седла, — хмуро проговорил я.

— Но я же буду не один. Ты ведь поможешь мне, Сенеген?

— Прекрасное предложение, монсеньор. Вот только я ни разу в жизни не сражался верхом, даже понятия не имею, как это делается. У меня и коня-то подходящего нет, и доспехов. Моя бригантина для рыцарского копья не более чем бумага — наделают дырок и не заметят.

— Главное, что у тебя есть отвага, остальное решим, — Рене допил вино. — Тяжёлый день был сегодня, пора отдохнуть. Маргарита, я попрошу своего оруженосца проводить вас…

— Спасибо, Рене, я готова доверить это бастарду де Сенегену.

— Тогда доброй ночи. Пойду гляну, что за комнату приготовил мне трактирщик. Надеюсь, что там хотя бы есть тюфяк.

Он ушёл, а я наконец-то остался с Марго один. Хотя как один? Слуги бегали меж столов, разливая вино и меняя пустые блюда на полные. Возле камина музыканты щипали струны, псы гоготали, пытались петь. Толстый Ник отплясывал что-то похожее на тарантеллу под ручку с какой-то толстухой. Грим сидел мрачный и пьяный, или, во всяком случае, хотел казаться мрачным и пьяным. Я никому не сказал, что дю Валь подослал его ко мне с определённой целью, не хотел вовлекать псов в это дело. Они попросту открутят немцу голову, а мне нужно, чтобы он проявил себя, подтверждая, что именно дю Валь его нанял. Есть, конечно, иные способы выпытать у человека нужные сведения, но под пыткой можно оговорить и себя, и кого угодно, а мне нужна правда, как и в наших отношениях с Марго.

— Скажи…

Мы сидели рядом, касаясь плечами друг друга, и от этой близости мне становилось немного не по себе.

— … как я должен поступить… Я не хочу отдавать герцога Рене отцу Томмазо. Мне кажется, это будет неправильно. Я и без того совершил много ошибок, но отдать герцога инквизиции…

— Отец Томмазо не причинит Рене вреда.

— Думаешь?

— Знаю. Он вернёт ему свободу, не требуя никакого выкупа.

— Это было бы странно.

— Ничего странного, Вольгаст. Ты считаешь, что отец Томмазо желает победы Англии, но это не так. Он ни за тех, ни за других, он выше войны, выше интриг…

— Но ведь с его помощью бургундское серебро переправляют англичанам на продолжение войны.

— Верно. Но пойми, если ты видишь отражение в реке, это не значит, что оно твоё.

Я пожал плечами. Что она хочет сказать этим? Что отец Томмазо не тот человек, каковым я его вижу? Может быть. Но есть логика, и согласно ей — он на стороне Англии. Так чему я должен верить, или, точнее, кому не должен верить: своему отражению или этой девчонке, которая убеждает меня в обратном?

— Но ты только что говорила, что отец Томмазо будет недоволен…

— Тому, что ты отправишься в Орлеан.

Ну да, ну да, в Орлеан… В Орлеан мне нельзя, а бегать по Лотарингии и брать замки можно. Вот только беготня закончилась и нужно что-то делать. А отец Томмазо где-то в Пуату или в Турени, или в Блуа…

— Так как мне поступить с Рене? Отпустить или…

— Решай сам, Вольгаст.