Псы Господни 3

Глава 19

Сутки я лежал пластом. Локоть почернел и распух, в горле першило, голова раскалывалась. Сельма боялась, что дю Валь сломал мне кадык, но обошлось, а про локоть сказала, что там лишь небольшое растяжение, наложила тугую повязку и посоветовала не тревожить. Может и так, но болел он всё равно здо́рово.

Я лежал на кровати, у окна на сундуке играли в шахматы Щенок и д’Оссонвиль. Вот уж не думал, что лотарингец такой большой любитель этой игры. Щенок побеждал, граф качал головой, задумчиво тёр подбородок и расставлял фигуры по-новому. Когда по окончании бугурта я увидел его лежащим у ног герцога, то решил, что всё. Однако д’Оссонвиль удивительным образом ожил и, как оказалось, ничего кроме синяков и вывиха лодыжки не заработал. Где-то под Нанси у него была сеньория, он мог уехать туда, провести время среди книг, восстановиться, но вместо этого предпочёл общество Щенка. Пацан задел его своим мастерством игры в шахматы. Переставляя фигуры с клетки на клетку, они негромко переговаривались.

— Ты у Сенегена пажом?

— Угу.

— Ко мне перейти не желаешь? Пять ливров в месяц. И собственного слугу к тебе приставлю, будет сопли тебе вытирать и кормить с ложечки. Согласен?

— Нет. Господин Вольгаст спас мне жизнь. Я от него не уйду, пока он сам меня не прогонит.

— Сенеген, прогони его.

— Я его не держу.

— Он тебя не держит.

— Я с господином Вольгастом не расстанусь. Он мне как брат. Вы бы бросили брата, господин Жерар?

— Такого, как Сенеген? Да.

Зашёл Ла Гир, посмотрел на игроков, фыркнул и сел возле меня.

— Выпьешь?

Я не отказался, он протянул кувшин, я сделал глоток. Спросил, вытирая губы:

— Что с герцогом?

— Хрен его знает. Там твоя старуха командует, гонит всех прочь. Но говорит, что всё обошлось, только несколько порезов и рёбра сломаны. Скоро бегать будет. А ты когда побежишь, бастард?

Я чувствовал себя сносно, просто вставать не хотелось. Но если заикнуться, что могу ходить, Ла Гир тут же потащит меня вниз и напоит до бесчувствия. А мне надо полежать, подумать. Бугурт спутал планы. Мы уже должны пыль глотать по дороге к Жуанвилю, а вместо этого продолжаем сливать серебро трактирщику и местным шлюхам. Через окно долетали пьяные возгласы псов, неспособных мирным образом поделить женщину или кружку пива. Каждые полчаса кто-то вспоминал о нашей победе, и тогда стены содрогались от воплей:

— Слава герцогу Анжуйскому! Слава капитану Сенегену!

Хорошо хоть первым они выкрикивали имя Рене, а не моё, иначе это звучало бы как оскорбление.

— Любят тебя твои наёмники, — пробурчал Ла Гир, поднялся и добавил. — С такими грех не выпить. Пойду.

Дождавшись, когда дверь за ним закроется, я спросил д’Оссонвиля:

— Жерар, вчера ты упоминал какого-то Хорнбаха. Не напомнишь, кто это? Не могу никак вспомнить.

— Это потому, что дю Валь отбил тебе голову булавой… Риттер фон Хорнбах… Так себе человечек, глупый и не образованный, как Ла Гир. Но у Ла Гира хотя бы удар сильный и выпить может бочку, а этот заносчив, высокомерен. Единственное достоинство — племянник второй жены Чёрного барона Пфальца, и тётушка эта, должен признать, чистый демон. Вот кого тебе надо сжечь, Сенеген. Обязательно. Поверь, она уже нашептала барону разных злобных слов, и тот тебя в покое не оставит… Ты убил этого Хорнбаха под стенами Брен-сюр-Сея. Он вроде как отправился к тебе на переговоры, а ты выстрелил в него из арбалета.

Точно, было такое. Мне рожа того рыцаря сразу не понравилась, и заносчивость тоже присутствовала, а когда я расстроился из-за его грубых слов, он побледнел и начал кодексом прикрываться. Но кодекс не доспех, от болта не спасёт.

— Вспомнил. Но это не я стрелял.

— Не важно. Ты был командиром, и ответственность ляжет на тебя.

— Плевать.

— Я тоже так считаю. Больше одного раза всё равно не убьют.

Вечером пришла Марго. Она скользнула в комнату как дуновенье ветра, я не сразу её заметил. Несколько минут она стояла у стены, глядя на меня, а я смотрел в потолок, пытаясь оценить всю глубину его безмолвия. Д’Оссонвиль, слава богу, заставил меня оторваться от этого занятия и вернуться в мир обетованный.

— Маргарита? Рад видеть вас. Венсан, ну-ка пойдём воздухом свежим подышим, а то засиделись в духоте.

Услышав имя, я резко поднялся на локтях. Голова закружилась, меня повело, и я вновь откинулся на подушки. Марго осторожно присела на край постели, положила на мой лоб холодную ладошку.

— Лежи смирно, Вольгаст. Сельма сказала, серьёзных ран нет, надо просто полежать. Завтра тебе станет легче.

С её приходом мне уже стало легче, и я был готов подняться, но так приятно прикосновение её пальцев к лицу. Они как будто охлаждают…

— Наверное, я выгляжу побитой собакой.

— Есть немного, — согласилась Марго. Голос её прозвучал насмешливо, но совсем не обидно, как это бывало раньше. — Вот кровоподтёк, — она коснулась правой щеки, — и здесь, — пальцы сместились к скуле и на шею. Погладили. — Тебе было страшно, Вольгаст?

— Страшно? Нет. Я почти ничего не помню. Всё как во сне. Удары, увороты, верх, низ, слева, справа, снова удары. Хорошо помню только кинжал дю Валя. Одно мгновенье — и он убьёт меня. Но я почему-то был уверен, что не успеет.

— Так и случилось. Ла Гир оказался проворнее.

— Теперь я ему должен.

— Вы все должны друг другу. Ты спас Ла Гира в самом начале, помог Рене, прикрыл д’Оссонвиля, а они прикрывали тебя. Это был красивый бой. И кровавый. Я бывала на бугуртах, без ранений на них не обходится, случалось и погибал кто-то. Один, может, два. Но здесь вы словно намеренно желали смерти сопернику. И вы, и они…

— Много погибших?

— Много… Об этом бое обязательно сложат балладу. Вас будут воспевать в веках.

— А там будет что-нибудь о королеве бугурта?

— Обязательно.

Комната погрузилась во тьму, но сквозь открытое окно долетали отблески костров, и я видел её силуэт, лицо. В глазах отражались красные искорки. Я попытался дотянуться до них, однако стоило протянуть руку, как они отодвинулись. Потом на мои губы легли пальцы, и тихий голос откуда-то со стороны прошептал:

— Ты устал… Ты должен отдохнуть… Спи, рыцарь…

Из угла вдруг выплыл неведомый матовый образ и заколыхался перед глазами. Человек… Я был уверен, что знаю его, только никак не мог вспомнить. Может быть, снова отец? Пришёл сказать что-то. В прошлый раз он то ли пытался обмануть меня, то ли предупредить, а сейчас… Нет, это не отец. Это женский образ — девочка… подросток… но высокая. Волосы всклокочены, черты лица искажены… Она плачет? Нет… Она… кричит. Она пытается докричаться до меня. Мутный странный образ. От него пахнет гарью… Кто ты? Кто ты?

Я выдохнул и… проснулся. Марго лежала рядом, прижимаясь ко мне всем телом, и дышала легко, словно юная фея. Правая рука затекла, но я боялся повернуться, чтобы не потревожить фею…

За окном послышался гром, на Лотарингию в очередной раз надвигалась гроза. Капли забарабанили по черепице, на улице завозились, хлопнула дверь, и от этого хлопка Марго вздрогнула. Она приподняла голову и прошептала:

— Скоро утро, пора идти.

— Я провожу тебя.

— Нет. Внизу ждёт Наина.

— Твоя верная служанка.

— Наперсница.

— Да. Но что она может одна? Я позову кого-нибудь. Камышового Жака и…

Марго поцеловала меня: приникла губами и замерла на целую долгую минуту, а когда оторвалась, спросила:

— Когда ты отправляешься в Орлеан?

— Не знаю, сейчас всё зависит от Сельмы. Как только она позволит герцогу встать, то сразу.

— Хорошо, увидимся.

Она исчезла так же быстро, как и появилась. Остался только запах жасмина и ощущение тяжести в затекшей руке.

Утром к трактиру заявились остатки роты Эпизона. Я встретил их на пороге. Похоже, сейчас их было больше, чем выжило на после боя, не иначе прибились ещё чьи-то остатки, либо местный сброд решил поискать счастья в наёмничестве.

— Господин, ваша рота в пополнении не нуждается? Если чё, так мы готовы.

Говоривший ухмыльнулся. Одет в рубище, из оружия только тесак, из защиты — шапель. Сапог на правой ноге прохудился, являя на свет божий грязный палец с гематомой под ногтем.

— Вот как? И на что же ты готов?

— А что прикажете, капитан, на то и готов.

— Что прикажу, говоришь…

В голове замельтешили недобрые мысли. После таких заявлений можно приказывать, что пожелаешь, и попробуй не исполнить. Говорун это почувствовал и замялся.

— Вынимай тесак.

— Тесак? Зачем?

— Вынимай, — надавил я на него голосом.

Неохотно, но он вынул. Хорошее у него оружие для ближнего боя. Клинок сантиметров шестьдесят с односторонней заточкой и скошенным обухом. Настоящий фальшион. Рубяще-режущие характеристики на грани возможного, а если возникнет необходимость, то и уколоть можно; узкое острие всегда найдёт щёлочку между пластинами доспехов. Именно такими я и стараюсь вооружить псов.

— Бей, — шагнул я к нему навстречу.

— Кого?

— Или я тебя.

После ночной грозы земля ещё не успела просохнуть. По небу скользили белёсые облака, не позволяя солнцу высушить лужи. Я расставил ноги пошире и снял с пояса клевец. Крутанул запястьем. В голове проскочила мысль: убью… Она же, видимо, отразилась на лице, и говорун, поднявший было тесак на уровень плеча, опустил его.

— Нет, господин капитан… Как же так? Я к вам… а вы хотите, чтоб я руку на вас… Нет, так нельзя…

Он отступил, а я хмыкнул и отыскал взглядом Хруста:

— Принимай пополнение, сержант. Объяснишь им правила, условия и всё прочее, что для новичков положено. И… Короче, хватит прятаться за моей спиной, отныне ты лейтенант, по мелочам ко мне больше не суйся, решай вопросы сам. Подбери себе двух сержантов и командуй.

Это решение назрело давно. Хруст боец опытный, тащит на себе всю строевую подготовку и караульную службу, он достоин повышения. Я похлопал его по плечу и направился к реке.

В тени густого вяза стоял Легран. Руки скрещены на груди, лоб нахмурен, губы искривлены. Всё это словно бы говорило: ну чё, пёс, поболтаем? Что ж, можно и поболтать. Новость о том, что меня посвятили в рыцари, облетела и город, и округу, и теперь наш лагерь превратился в место поклонения. Люди подходили постоянно, о чём-то просили, а вернее просились принять их к себе, тем более на фоне того, что герцог Лотарингии распустил часть армии, и безработных наёмников стало в разы больше. Наверняка и Легран пришёл с каким-то предложением.

Я разулся, сел на бережку, сунул ступни в воду. Ах… холодок побежал по ногам к паху, от него к плечам. Погода пусти и не жаркая, небо по-прежнему прикрывали облака, однако духота стояла та ещё, и речная водица принесла облегчение разгорячённому телу.

Легран присел рядом.

— Наниматься пришёл? — не глядя на него, спросил я.

Некоторое время он молчал, бросая в воду мелкие камешки, потом проговорил:

— Интересная вещь — судьба. Я когда маленький был, думал, обязательно сержантом стану. Сопливым был, а уже понимал, что добиться звания рыцаря не получится. Ну, может быть, экюйе, да и то за очень большие заслуги. Дворянам в этом случае легче, вы по праву рождения имеете то, за что нам жизнь зубами грызть приходится. Как считаешь, Вольгаст, это господь нас так разделил или мы сами разделились?

Я зевнул.

— Знаешь… граф д’Оссонвиль ответил бы так: всё в руках Божиих. Ветхий Завет, книга Иова. И потом долго бы объяснял, что это значит и как он сам к этому относится… Тебе действительно важно знать откуда пошло разделение людей на дворян и простолюдинов?

— Не важно. Пока есть серебро в поясной сумке и сила в руках я готов быть тем, кто есть: сержантом, у которого одиннадцать кутилье, готовых пойти в бой за три су в день. Возьмёшь?

Три су в день, это, конечно, перебор, думаю, он и сам это понимает, тем более сейчас, когда боевые действия завершились и биржа труда переполнена безработными.

— За два су…

— По рукам!

— Но есть оговорочка. Оплата начисляется с момента подписания контракта. Пока нового нанимателя не найду, о деньгах на заикайтесь. Но кормить буду.

— Справедливо. Что с трофеями?

— Только я решаю, кто сколько получит, и получит ли.

Легран поднялся.

— Добро, капитан, пойду за своими. Поручения какие будут?

— Подойдёшь к брату Стефану, он у нас на хозяйстве сидит. И переговори с Хрустом и Чучельником, они мои лейтенанты, подскажут, что и как.

На том и расстались.

Река манила своей прохладой и свежестью. Я расстегнул пояс, сбросил котту и вошёл в воду. Окунулся. В несколько сильных гребков выплыл на середину, встряхнул головой и перевернулся на спину. Течение медленно поволокло меня к городскому мосту мимо выстроившихся в ряд мельниц и литейных мастерских. С берега что-то кричали мальчишки, я не слушал их, вода закупорила уши, а может кричали не мне, да и какая разница. Настроение в кои-то веки было радостно-умиротворённое. Где-то там за границей восприятия бродил Чёрный барон Пфальца, хмуро поглядывал Грим, плескался ненавистью дю Валь, а мне было до лампочки. Я стал рыцарем, победил в бугурте и, что самое главное, был твёрдо уверен, что Марго меня любит.

Эту ночь мы провели вместе. Снова была гроза и снова мне что-то привиделось. Так происходит каждую грозу. Почему? Это как-то связано с тем, что я нахожусь не в своём времени? Николай Львович ничего не говорил о всякого рода видениях, а сам я не спрашивал, значит, нужно спросить. Мне кажется, это важно, и поэтому необходимо как можно скорее отправляться в Орлеан. Я должен найти отца Томмазо, поговорить с ним…

Течение прибило меня к берегу. Тонкий девичий голосок проговорил с придыхом:

— Здесь труп кажись…

Я взмахнул руками, подгребая воду под себя, и поднялся, в ответ раздался короткий визг, шорох и удаляющийся топот босых ног. Встряхивая головой, вышел на узкий пляжик и по нему вернулся к оставленной у вяза одежде. В сторонке стояли Камышовый Жак и Толстый Ник, делали вид, что прогуливаются, хотя на самом деле приглядывали за мной. Ну пусть приглядывают.

Справа зашуршали кусты, с ветки вспорхнула напуганная пичуга. Я глянул через руку. Вассер. Вот кому не пропасть. Натянул котту на мокрое тело, подпоясался.

— Чего тебе?

— Господин зовёт тебя…

Голос неуверенный, некомандный, как раньше. Просящий. Понимает, что теперь я и послать могу. Собственно, я это и сделал, только вежливо.

— Надо ему, сам пусть приходит.

Вассер запыхтел. Видно было, как он сдерживается, чтобы не заорать, не обозвать меня как раньше, псом, шелудивой шавкой. Но по мне так пусть называет. Я уже давно привык, что люди зовут нас псами, а роту — псарней, ничего обидного мы в этом не видим. Псы? Ну да, псы, и мы идём! — это наш девиз.

— Послушай, ты… — Вассер капал слюной на сюрко. — Ладно, чё там… имей уважение… Господин дю Валь ни разу не проиграл… ни в бою, ни на турнирах…

— А вчерашний бугурт?

Вассер задвигал плечами.

— Это… это случайно! — он всё-таки повысил голос.

— Случайно или нет — не важно. Он проиграл. И знаешь что… пошёл ты нахер вместе со своим господином.

Экюйе схватился за рукоять меча. Костяшки побелели, но из ножен не выдернул, хватило сил удержать злобу внутри. Зря, лучше бы выплеснул, иначе до инсульта недалеко.

Не глядя больше на него, я направился обратно к трактиру. Народу вокруг прибавилось. Новобранцев стало так много, что приходилось лавировать между ними. Гул голосов, обрывки фраз, смех. Возле конюшни распрягали лошадей кутилье, Легран что-то объяснял Хрусту попеременно указывая на реку и на дорогу. Чучельник сидел на крыльце пьяный, как только сил доставало кружку не ронять, рядом Ле Гран. Оба молчали и смотрели в небо.

Из соседнего дома вышел келарь. Увидев меня, замахал руками, да так отчаянно, что я остановился.

— Случилось что-то, брат Стефан?

— Брат Вольгаст, — монах перекрестился. — Господи, да что ж это… Не иначе Вавилон… у нас теперь… своя конница?

Его лицо и руки были перепачканы чернилами, из широкой холщовой сумки выглядывали свитки.

— Тебя это напрягает?

— Как… Брат капитан… Как их кормить всех? Идут и идут, рука отнимается писать. Нельзя так… Не прокормим. Да и как платить за службу? У нас своих доходов нет.

Я закусил губу. Доходов своих у нас нет, это правда. От доминиканцев мы содержания не дождёмся, от отца Томмазо тоже. Он говорил про шестьдесят человек, а здесь… Я обвёл поляну взглядом… сотни три. Придётся переходить на подножный корм, в смысле, платить зарплату по факту найма: есть наниматель — есть зарплата, нет нанимателя — нет зарплаты. Что-то подобное я пытался объяснить псам, рассказывая про мелкий шрифт, они спорить не стали, так что надо брать это за основу.

— Брат Стефан, отныне записывай только имена, например, Толстый Ник, арбалетчик, или Хруст, лейтенант. Если выбыл — зачёркивай. Плату будем проводить так: треть с подписания контракта, остальное по завершении. Понял? Сделай новый список, начни с меня.

— Как же так? Это сколько бумаги, сколько чернил… А труд какой переписать всё заново!

— Ничего не поделаешь, кто-то в бой ходит, кто-то пишет. Если тебе одному тяжело, найми помощника.

— Брат Вольгаст…

— Всё, отстань от меня.

Я снова посмотрел в сторону трактира. Хотелось вернуться в комнату, завалиться на кровать, отдохнуть, но Чучельник с Ла Гиром по-прежнему сидели у входа. Пройти мимо них не получится, обязательно пристанут, заставят выпить, а мне об этом даже думать не хочется, не то что вливать в себя всякую хрень. Можно, конечно, забраться в конюшню или в один из тех домов, что мы сняли для проживания, но там тоже отдохнуть не дадут. Псы гуляли шумно, словно в последний раз, не жалея денег.

Куда податься бедному капитану… Лучший вариант всё-таки конюшня. Люди Леграна гнали от неё пьяных псов, так что там вроде было потише, а спать в обществе лошадей мне привычно.

Однако отдохнуть не удалось. Едва я подошёл, Легран кивнул в сторону дороги:

— Капитан, смотри.

От города двигался отряд всадников. Кавалькада небольшая, около десятка, но впереди герольд с жёлтым баннером. Я сплюнул: мать вашу… Значит, Вассер передал мой привет дю Валю и тот решил лично навестить меня. Этого следовало ожидать, хотя не думал, что так быстро.

— Могу сказать, что тебе не до них, — предложил Легран.

— Не надо. Раз уж ему так хочется встретиться — встретимся. Я в конюшню, пусть идёт туда. Но один.

— Сделаю.

Ждать пришлось недолго. Я прошёл к дальнему стойлу, где лежали запасы сена, и было достаточно темно и прохладно. Взял вилы, перебросил несколько навильников к задней стене, устраивая себе лежанку. Когда появился дю Валь, я наводил последние штрихи. Заслышав шаги баннерета, обернулся и замер, опираясь на вилы.

— Вот она твоя суть, — усмехнулся дю Валь. — Сено, навоз. Никогда Маргарита твоей не станет, нищеброд.

— Может, и нищеброд, — пожал я плечами. — Но с милым, как говориться, и в шалаше рай…

— Какой шалаш, какой рай? Ты о чём, бастард?

Да, действительно, какой шалаш, он же с русским фольклором незнаком.

— Я о том, что неважно, где жить, важно с кем. Дворец, замок, крестьянская развалюха — без разницы, лишь бы человек был любимый.

— Любимый? Дурак! Ты знаешь, к чему она привыкла? К чему… Кто она, и кто ты! Да тебя размажут…

— Ладно, — я поднял руку. — Ты пришёл слюной на меня брызгать? Ну так меня это не трогает, можешь разворачиваться и валить откуда пришёл.

Дю Валь словно опомнился, встряхнул головой, приосанился. Заводить разговор о Марго он явно не намеревался, просто увидел меня и слетел с катушек, ну или как у них в средневековье обозначают, когда у человека крыша едет.

— Да, я… — он кашлянул, — хотел говорить с тобой о герцоге Анжуйском. Я готов выступить посредником в получении выкупа. Сколько ты хочешь за него?

— Не думал пока. Приходи в следующую пятницу, обговорим цену.

— В следующую пятницу я не могу, через два дня отбываю в Люксембург, оттуда в Эно и Фландрию. Мне предстоит…

И тут до него дошло, что я смеюсь. Попросту издеваюсь. Он заскрипел зубами, подался на меня, я приподнял вилы и уж совсем по-клоунски сгримасничал:

— Тпру-у-у-у…

Он замер. От напряжения пот потёк по вискам. Стало видно, как жилки пульсируют.

— Забываешься, бастард. Я тебе не лошадь.

— А ты держи свои нервы в кулаке, иначе один из нас самостоятельно из этой конюшни не выйдет, — я облизнул губы. — Ладно, выдохнули, теперь давай серьёзно: сколько ты готов выплатить за герцога?

— Шестьдесят тысяч.

Дю Валь вынул из поясной сумки свиток и протянул мне:

— Это обязательство, по которому я выплачу тебе всё до единого денье в течении двух лет. Назови место, куда отправлять серебро, и каждый месяц будешь получать по две с половиной тысячи ливров.

Серьёзная сумма. Реально серьёзная. На какой-то миг сердце взбрыкнуло, а душа размякла. Шестьдесят тысяч ливров! Господи, даже подумать стесняюсь, чего можно натворить на такие деньги. В первую очередь куплю какое-нибудь графство или баронство с замком, подвалом и музыкантами. Возьму вина, девок, свиной окорок, и месяц буду пьянствовать. Потом заберусь на самую высокую башню, вскину руки, крикну: халява, прощай! — и под марш Мендельсона сигану вниз, покуда не протрезвел, ибо когда протрезвею, пойму, что за дурак я был, согласившись на предложение бургундца.

Я выдохнул, душа вернулась в норму.

— Хорошее предложение, дю Валь, удивил так удивил. Только веры тебе всего-то на сто двенадцать с половиной ливров, которые ты до сих пор отдать не можешь, хотя обещал многократно. Что смотришь? Думаешь, я забыл?

— Ты в своём уме, Сенеген? Ты сравниваешь сто ливров и шестьдесят тысяч. Вот обязательство, читай! Печать герцога Филиппа, моя подпись, подпись канцлера Ролена. Чего тебе ещё нужно?

Он почти кричал, и у меня разболелась голова. Сказывались последствия бугурта.

— Я понял всё про печати и подписи, и конечно же верю им, но предложение туфта, шестьдесят тысяч — пыль на дороге, глотай её сам. И всё, уходи, мне отдохнуть надо.

Несколько секунд дю Валь смотрел на меня как на идиота, потом прошептал:

— Сенеген, ты только что заполучил самого могущественного в Европе врага.

Развернулся и ушёл, а я подумал по привычке: одним врагом больше, одним меньше…