Псы Господни 3

Глава 18

Разумеется, я не стал отпускать герцога Анжуйского. Слишком это нерационально. Хотя слова Марго о том, что отец Томмазо отпустил бы его без выкупа, неприятно скребли душу. Всё же — чего тут скрывать — у меня имелись определённые финансовые планы на этого молодого человека. Поиметь с него хотя бы пять-шесть тысяч ливров было бы идеальным решением.

Но меркантильные мечты пришлось оставить на потом, на первый план выходила история с бугуртом.

Бугурт — это не вот тебе турнир, где рыцари в турнирных доспехах сходятся в поединке и ломают друг о друга тупые копья. Травматизм сведён к минимуму, ибо турнирный доспех это нечто похожее на танковую броню. В школе на уроках истории по средневековью нам рассказывали, что рыцари были настолько тяжелы, что их грузили в седло чуть ли не краном, так вот это как раз о турнирах. Краном рыцарей, конечно, не грузили, но вес турнирных доспехов реально достигал веса в сорок-сорок пять килограмм. В таком обмундировании особо не подвигаешься и мечом не помашешь. А прибавьте к этому вес самого рыцаря и сможете представить каково было коню таскать на себе такую тушку. Его максимум хватало на три-четыре коротких пробежки, после чего он стоял весь уставший и ни на что негодный.

А бугурт предусматривает не поединок один на один, а драку толпа на толпу, и доспехи не турнирные, а боевые. Они легче наполовину, риск получить ранение или погибнуть равнозначен риску в реальном сражении. Но такова жизнь. Не сомневаюсь, что соглашаясь на предложение дю Валя, Рене прекрасно осознавал грядущие угрозы, однако тема бугурта настолько его заинтересовала, что он буквально завёлся. С утра разослал слуг и собрал всех, кто принимал участие во вчерашнем сражении на его стороне. Пришло столько человек, что трактир едва вместил всех желающих. О предстоящем бугурте знали все, и от разномастных гербов рябило в глазах. Однако в команду герцога отбирали лишь тех, кто имел серьёзный боевой опыт и не получил ран в предыдущем сражении. Среди кандидатов оказались граф д’Оссонвиль, виконт Ла Невиль ан Бовуар, шевалье де Ла Вёв, Ульрих Рибопьер, Филипп фон Ингельхайм. Если считать Рене и меня, то набралось девятнадцать человека. Много это или мало? В известном бугурте между сторонниками дома Монфор и сторонниками дома Блуа, случившемся без малого восемьдесят лет назад, с каждой стороны участвовало по тридцать бойцов. Тот бугурт так и прозвали: бой тридцати. Выжили не многие, а зрелищность была такой, что об участниках сочинили балладу. Может и о нас когда-нибудь сочинят.

Ближе к полудню явился дю Валь в сопровождении своих рыцарей, среди них я узнал де Шоссо и Мартина. По центру зала установили стол, Рене и дю Валь сели друг против друга, остальные распределились вокруг. Я стоял у окна, прислушиваясь к разговору. Рене попросил меня не мельтешить перед глазами баннерета, не выводить его своим видом из равновесия. И я не мельтешил, стоял себе тихонько и прислушивался к разговору.

— Девятнадцать от нас, девятнадцать от вас, — всё сильнее загораясь азартом, говорил Рене. Его страсть ко всякого рода сражениям и битвам была хорошо известна. Пройдёт тридцать лет, и он напишет свой знаменитый трактат «Traité de la forme et devis d’un tournoi» — Книга турниров. Если, конечно, выживет в предстоящем состязании, ибо в той истории, которую я знаю, предложенного дю Валем бугурта не было.

— Мы готовы собрать больше, — делая широкий жест рукой, сказал дю Валь.

— Конечно, готовы, — с серьёзным видом кивнул д’Оссонвиль, — безродных бездельников в Бургундии всегда хватало, а мы в Лотарингии не привыкли раздавать рыцарские звания всем подряд.

— Прикуси язык, полунемец, — сжал кулаки де Шоссо. — Когда в Бургундии звучит боевой рог, вы у себя в чёртовой Лотарингии бежите штаны менять!

— Посмотрим, кто на бугурте поменяет.

— Да тут и смотреть не надо, я и сейчас твоё имя назвать готов! — де Шоссо подался к д’Оссонвилю.

— Спокойно, Жорж, — придержал его дю Валь. — Монсеньор, зритель требует зрелищ. Вы же читали Ювенала: panem et circenses — хлеба и зрелищ! Хлеба у них и без нас хватает, так давайте устроим зрелище.

— Я бы с радостью, но как справедливо отметил граф д’Оссонвиль, в Лотарингии не привыкли разбрасываться рыцарскими званиями, поэтому мы готовы выставить только девятнадцать человек. Хотите больше? Ради бога, мы примем столько, сколько вы не побоитесь направить против нас. Хоть тридцать. Мы встретим вас.

Это прозвучало достаточно обидно. Свита дю Валя заворчала, но тут же угомонилась, ибо то, что дозволено герцогу, не подлежит осуждению, во всяком случае не теми, кто собрался в трактире.

— Я понял вас, монсеньор, — кивнул дю Валь. — Пусть будет девятнадцать. Теперь давайте решим вопрос по оружию. Предлагаю рыцарское копьё с тупым наконечником…

— Без копий, дю Валь, — отрицательно качнул головой Рене, — и без дестриэ.

— Монсеньор…

— Мы находимся в стеснённых обстоятельствах и не можем собрать сейчас нужное количество боевых коней, поэтому предлагаю провести пеший бугурт. Каждый выйдет в своих доспехах и со своим оружием. Мечи, секиры, булавы, клевцы. Бой проведём завтра на рассвете на поле перед южными воротами. Я попрошу епископа Меца о помощи, и тот направит людей, чтобы они очертили площадку шестьдесят на шестьдесят шагов. Этого будет достаточно.

Предложение герцога дю Валю не понравилось, он закусил губу, но был вынужден согласиться. На мой взгляд переговоры как таковые не требовались, Рене было достаточно составить условия на бумаге и отправить их противной стороне. Непонятно с какой целью он развёл этот шалман.

— Я восторгаюсь вашей проницательностью, монсеньор, — вздохнул дю Валь. — Что ж, осталось решить, кого назначить судьями.

— Это лишнее. Для наблюдения за тем, чтобы не нарушались правила, достаточно герольдов. Думаю, пять от нас и пять от вас будет достаточно. Чтобы понимать кто есть кто, мы повяжем на плечи белые ленты. А вместо судей выберем Королеву бугурта с широкими полномочиями. Если никто не возражает, я бы предложил на эту роль Маргариту…

Меня толкнули, причём, намеренно. Крупный мужчина, ростом и размахом плеч не уступающий Камышовому Жаку, дыхнул в лицо перегаром. Похоже, он искал свары, только не понимаю, почему со мной. Вокруг было человек пятьдесят, толкай не хочу. И это явно не заказ от дю Валя, потому что этого великовозрастного денди я видел в свите герцога Рене.

— Чё встал?

Он смотрел на меня взглядом лидийского боевого быка, хоть сейчас на корриду выставляй. Но я ни разу не тореро, и если решу его убить, то безо всяких выкрутасов.

— Можем выйти во двор и выяснить этот вопрос, — предложил я.

— Что?

— Ну не здесь же мы будем мечами махать. Слишком тесно.

— Смелый? — он ухватил меня за плечо, намеренно защемляя ткань вместе с кожей.

— Оставь его, Ла Гир.

К нам подошёл граф д’Оссонвиль и дружески похлопал здоровяка по спине.

— Ты же не хочешь, чтобы монсеньора Рене обвинили в нарушении слова?

— Чё? А этот здесь с какого боку?

— А с такого, что это тот самый бастард де Сенеген, которому герцог Анжуйский вручил свой меч. Если ты причинишь ему вред, то в этом обвинят монсеньора Рене и, боюсь, ему это не понравится.

Ла Гир фыркнул:

— Больно надо… Вред… Тут дунешь, рассыпется… Чёрт с ним… Эй, трактирщик, вина!

Прихрамывая, он двинулся к стойке. Я глянул ему в спину. Значит, это и есть тот самый знаменитый Ла Гир. Где тогда его солдаты? Вроде бы он должен был привести четыре тысячи пехотинцев. Разведка нас обманула? Или это дофин Карл отправил на помощь Рене одного лишь полководца в надежде, что его имя заставит бургундскую армию испугаться и отступить? Как он вообще тут оказался? Во время боя я его не видел.

Д’Оссонвиль вздохнул:

— Этьен всегда как переберёт становится чересчур раздражителен, и не дай бог на его пути встанет англичанин… — он посмотрел на меня с интересом. — А это, стало быть, ты открыл ворота замка Брен-сюр-Сей моим именем?

— Так получилось, — пожал я плечами.

— Хорошо получилось. Такого никогда прежде не было, ибо не по кодексу. Рыцарь не должен обманывать. Никого и никогда.

— А как же ложь во спасение?

— Pia fraus, благочестивый обман? — вскидывая руку в изящном жесте проговорил д’Оссонвиль. — Ты об этом, инквизитор? Или же псалм тридцать второй, стих семнадцатый: Ложь конь во спасение, во множестве же силы своея не спасётся… Это всё спорно, и опять же не по кодексу.

— Я не рыцарь, мне не обязательно соблюдать кодекс.

Д’Оссонвиль подмигнул:

— Открою тебе секрет, Сенеген: я тоже не всегда его соблюдаю. А уж про Ла Гира и говорить нечего. Если хочешь знать, он и в церковь-то не каждое воскресенье ходит. Сожги его, он этого достоин.

— Я не выношу приговоры, я их исполняю.

— Тогда не жги. Но если всё-таки захочешь сжечь, то предварительно замотай ему рот, иначе столько нового о себе узнаешь… И руки тоже свяжи. Кулаком он быка свалить может, сам видел…

Граф подмигнул мне и отправился к стойке вслед за Ла Гиром. Странная парочка: необразованный гасконец и утончённый лотарингец, и оба приверженцы герцога Рене. По каким принципам тот подбирает себе свиту?

Я вернулся к обсуждению условий предстоящего бугурта. Собственно, обсуждение уже закончилось. Трактирщик, млея от присутствия именитых гостей, выставил на стол несколько кувшинов дорогущего вина. После того, как всё закончится и мы, наконец, свалим отсюда, его трактир долгое время будет пользоваться популярностью у местного населения и приносить неплохой доход. Хозяин наверняка приколотит к стене над стойкой какую-нибудь тряпку, обзовёт её заплаткой от штанов монсеньора Рене, и посетители будут ей поклоняться. Так может мне потребовать с него дивиденды с будущей прибыли?

Впрочем, этим пускай занимается брат Стефан, в таких вещах он разбирается лучше, а моя задача — завтрашнее состязание. Дю Валь ушёл, а мы принялись обсуждать окончательный список участников. В него вошли представители всех известных фамилий, оказавшихся в плену у бургундцев: Ульрих Рибопьерр, Филипп фон Ингельхайм, Жан де Родмак, виконт Ла Невиль ан Бовуар, шевалье де Ла Вёв и конечно же сам Рене Анжуйский. Были и те, кто пленным не считался, а прибыл в Мец неясно каким образом и какими путями: Ла Гир, граф д’Оссонвиль и ещё парочка ребят рыцарских званий. Я всё пытался отыскать среди них Бодрикура и предъявить ему за несдержанное обещание о встрече на поле боя, но Робера среди присутствующих не было. То ли побоялся вернуться, то ли Рене отправил его куда-то с поручением.

Ладно, переживём, тем более что Рене сдержал слово и взял меня в свою команду. Это была честь. Многие из титулованного дворянства хотели попасть в число девятнадцати и не попали. Бугурт наверняка войдёт в историю, о нём будут говорить, писать книги, баллады, поэмы, и в том числе обо мне. Это слава на века, поэтому и ажиотаж вокруг такой.

Я велел Щенку очистить доспехи от грязи и крови, а сам взял меч и отправился к реке. Братья Ле Фер и Камышовый Жак увязались следом. Последнее время они по собственному почину заделались моими телохранителями и не отступали ни на шаг, даже во время боя старались держаться ближе. Надо бы реально назначить их своими телохранителями, а то слишком много завелось у меня недоброжелателей, тот же Грим чересчур часто маячит на горизонте. Я не боюсь его, но подкараулить человека в темноте не так уж и сложно, не успею глазом моргнуть, как получу кинжал под рёбра.

Разделся, забрался в воду и по привычке устроил бой с тенью. Занимался часа три, пока не начали затекать мышцы на руках и ногах. После этого долго лежал на отмели, чувствуя, как течение обволакивает тело, и прислушиваясь к щебетанью птиц и далёкому гулу большого города. Большой, конечно, относительно средневековья. До меня долетали тяжёлые звуки ударов молота по наковальне, скрип колёс, разноголосье рынка. Там сейчас полным ходом шла торговля. Маркитанты скупали по дешёвке трофеи у капитанов рот и баннеров, и тут же сбывали их, но уже по двойной цене.

В трактир вернулся затемно. Было необычайно тихо. Псы сидели снаружи у костров, пили пиво, но ни песен, ни шлюх, словно деньги закончились.

— Герцог Анжуйский попросил не шуметь, — пояснил Хруст. — Завтра вам предстоит трудный день, — он повёл глазами по сторонам, словно боялся быть подслушанным. — Вся рота поставила на вас деньги, господин. На вашу победу.

— Много? — бездумно спросил я.

— Сколько было. Сообща набрали четырнадцать ливров, и ещё келарь выложил остатки казны: сорок три ливра.

— А если проиграю, чё жрать будете?

— Рыбы наловим, господин, — усмехнулся Хруст.

В трактире тоже было тихо, только брат Стефан шёпотом читал Библию. Я прислушался — на латыни. Что-то о спокойствии и грядущем мире. Возле него сидел Ла Гир и внимал едва ли не со слезами на глазах. Вот как проняло. А д’Оссонвиль утверждал, что он едва ли не воинствующий безбожник достойный костра. Сам граф, вытянувшись во весь рост на лавке и подложив под голову свёрнутый плащ, читал книгу. Мне стало интересно какую. Подошёл. На обложке мужчина с лирой, лицо обращено к небу.

— Это поэзия, Сенеген, — заметив моё любопытство проговорил д’Оссонвиль, и продекламировал, глядя в потолок:

Коль не от сердца песнь идёт,

Она не стоит ни гроша,

А сердце песни не споёт,

Любви не зная совершенной.

Я продолжил:

Мои канцоны вдохновенны —

Любовью у меня горят

И сердце, и уста, и взгляд.

— О, — вскинулся д’Оссонвиль, — рыжий бастард из Шампани знаком с потугами незабвенного Бернарта де Вентадорна? Неожиданно. Чем ты ещё можешь порадовать наш изысканный вкус?

Я изобразил обиду на лице:

— Почему же «неожиданно»? Я магистр искусств, между прочим, пять лет протирал лавки в Парижском университете.

— В этом отвратном гнезде бургиньонов? — сморщился д’Оссонвиль. — Никому не говори об этом, Сенеген, особенно Ла Гиру, иначе…

— Узнаю о себе много нового.

— Верно. А мне очень не хочется, чтобы твой нежный слух пострадал от этого. Ты начинаешь мне нравится, может, попрошусь в твою роту лейтенантом. Возьмёшь?

— С радостью. Будем во время боя декламировать стихи — кто громче.

Граф рассмеялся.

— Ты действительно начинаешь мне нравится. Я уже забыл, что это ты убил Хорнбаха, — он стал серьёзнее. — Но Чёрный барон Пфальца этого не забудет, будь уверен.

Д’Оссонвиль вновь погрузился в чтение, а я сел за соседний стол. Трактирщик поставил передо мной блюдо с варёной курицей и кружку горячего бульона — вполне подходящее меню перед завтрашним боем. Поедая мясо, я попытался вспомнить, кто такой Хорнбах. Память напрочь отказывалась предоставлять информацию по этому имени. Хоть бы лицо вспомнить, или ситуацию, при которой мы столкнулись. Исходя из того, что д’Оссонвиль знал этого господина, это не простой наёмник, а упоминание Чёрного барона однозначно намекает на их родственные или дружественные связи. На момент нашей встречи с этим разбойником, он ещё не знал о гибели Хорнбаха, иначе бы упомянул о нём. Но теперь знает, и это ещё один гвоздь в крышку моего гроба.

Плевать. Одним гвоздём больше, одним меньше — думать надо о завтрашнем бугурте, с прочими проблемами разберёмся по мере их появления на горизонте.

Отужинав, я лёг спать здесь же на лавке, и под заунывное чтение брата Стефана уснул как сытый младенец. Подняли меня скрип дверей, топот ног и бряцанье железа. Горели свечи, в открытых окнах полыхали отблески занимающейся зари. Ещё не рассвело, но рассвет был где-то рядом. Оруженосцы сбрасывали доспехи на пол у стойки, топали, переругивались. Д’Оссонвиль играл с Щенком в шахматы. Оба выглядели как Карпов с Корчным на Филиппинах — чересчур задумчивыми. Я не стал их отвлекать, подошёл к стойке и попросил трактирщика завтрак. Тот снова подал горячий бульон и курицу.

На улице что-то двигалось, дребезжало, в дверь несколько раз заглядывал Хруст, махал кому-то рукой. Минут через десять появился виконт Ла Невиль ан Бовуар и сказал ни к кому конкретно не обращаясь:

— Поле уже готово, пора.

Со второго этажа спустился Рене, одетый в гамбезон, следом показались Филипп фон Ингельхайм и Жан де Родмак. Встали посреди зала, оруженосцы принялись облачать их в доспехи. Щенок наконец-то поставил мат д’Оссонвилю и бросился ко мне.

— Господин Вольгаст, сейчас я вам помогу…

Он нацепил на меня сабатоны, поножи, набедренник, помог натянуть кольчугу. В бригантину я облачился сам, он лишь подтянул ремни сбоку и закрепил наручи. Сверху набросил кольчужное оплечье; подшлемник и салад надевать пока не стал, их время придёт позже. Прицепил к поясу меч, клевец.

— Сенеген, в таком виде ты похож на моего дедушку, — усмехнулся Ла Гир. — Тебе ещё тот дурацкий конусный шлем с наносником в пол лица, и один в один получится.

Вокруг засмеялись.

— В этом виде, господа, он некоторых из вас взял в плен, — будничным тоном напомнил Рене. — И меня в том числе.

Смех иссяк.

Мы вышли из трактира и в сопровождении оруженосцев направились к полю. По указу епископа Конрада площадку для бугурта устроили в двухстах шагах от Мозеля напротив южных городских ворот, поэтому идти пришлось недалеко. По углам площадку обозначили кольями с красными флажками, с одной стороны установили трёхъярусную трибуну для гостей и королевы бугурта, с остальных трёх обвели верёвкой, за которой разместились простые зрители. Несмотря на ранний час, народу собралось много. Играла музыка, сновали разносчики. Десять герольдов в одеждах с гербами Анжу и Лотарингии стояли по периметру, наблюдая за приготовлениями.

Команда противников уже стояла на поле. Какие, мать их люди: де Ланнуа, д’Юткерк, д’Орн, де Лален, де Шоссо. Я искал среди них Мартина, был уверен, что он воспользуется ситуацией и попытается решить наш застарелый спор, но нет. То ли не взяли его, то ли испугался. Думаю, что второе. Человек, подло убивший собственного отца, на честный бой не выйдет.

Впереди стоял дю Валь и смотрел на нас, плечи перевязаны зелёными лентами. Увидев меня, вскинул брови.

— Монсеньор, при всём уважении…

— Чего тебе, дю Валь?

Баннерет указал на меня:

— Он не может сражаться. Он не рыцарь.

— Считай его моим оруженосцем.

— Это не по правилам…

— Чего ты боишься, дю Валь?

— Боюсь? Монсеньор, оскорбления не делают вам чести.

— Это был всего лишь вопрос, в твоей храбрости я ничуть не сомневаюсь.

— Да, монсеньор, спасибо. Однако наш договор не подразумевает участия в бугурте оруженосцев. Извините, но вы должны заменить этого бастарда другим участником.

Рене повернулся ко мне. В глазах застыло сожаление: прости, он прав, давай до следующего раза. С края поля раздались возгласы: монсеньёр, возьмите меня… меня… меня… нет, меня… Желающих занять мое место и войти в историю хватало.

Что ж, видит бог, я очень хотел выступить на бугурте. Мне довелось побывать в нескольких битвах, получить хороший опыт, но турнир — это другое. Это не спорт, не война, это нечто выше. Заоблачное. Это демонстрация презрения к смерти и покорности судьбе. Это учебник истории, в котором могло значится и моё имя. Увы.

— На колено, Сенеген! — резко потребовал Рене.

— Что?

Ла Гир дернул меня за руку, заставляя опустить на землю. Рене вытянул из ножен меч и проговорил:

— Именем Бога и святого Георгия возвожу тебя, Вольгаст де Сенеген, в рыцари. Будь смелым, не жалей себя, защищай Церковь, женщин, стариков и сирот…

Проговаривая древнюю формулу посвящения, он поочерёдно коснулся клинком моего левого плеча, правого, шагнул ко мне и ударил по щеке.

— Запомни: это последний удар, который ты можешь оставить без ответа. Встань, рыцарь, и сражайся за меня.

Я встал. Зрители дружно выдохнули, и этот выдох прокатился по полю до самого города, а Щенок, державший мой шлем, с дрожанием произнёс:

— Теперь я настоящий паж.

Да, теперь он настоящий паж, а я настоящий рыцарь. Твою ж дивизию… Дю Валь, глядя на меня, не скрывал ненависти. Всё случилось так быстро, так неожиданно. Я рыцарь. Рыцарь! Тра-та-та, тра-та-та, мы везём с собой кота! Сегодня баннерет обязательно попытается убить меня. Рене считает, что вся задумка с бугуртом затеяна ради того, чтобы заполучить его — может и так. Но теперь для дю Валя это второстепенная задача, теперь для него важнее моя смерть.

Щенок протянул шлем, я надел его, затянул ремень под подбородком. Всё, готов. Вынул меч, взял его двойным хватом. Бой будет не показушный. Единственный человек, которого не станут бить по-настоящему — герцог. Может быть, не станут…

Я взглянул на трибуны. В центральной ложе сидела Марго. Она видела, как меня посвятили в рыцари? Ну конечно! Рядом с ней Антуан де Водемон, он тоже видел. На соседних лавках де Тулонжон, де Вержи, епископ Меца. По другую сторону поля стояли мои псы. Они кричали, махали руками. Щенок отбежал к ним, и Камышовый Жак тут же закинул его к себе на плечи.

Протяжно загудели трубы. Марго подняла над головой белый платок…

Рене постучал меня по плечу.

— Сенеген, я слышал, ты левой рукой биться мастер?

— Любой рукой, монсеньор, — уточнил я.

— Вставай слева от меня. Д’Оссонвиль, ты рядом с ним.

— Да, монсеньор.

— Ла Гир, справа от меня.

— Как скажете, монсеньор.

— Держимся в линию, прикрываем друг друга, не сдаёмся!

Марго разжала пальцы, платок скользнул вниз, и мы одновременно шагнули вперёд.

Я не стал изгаляться и демонстрировать своё умение фехтовать, сейчас в этом не было необходимости. Против нас шли закованные в броню люди — в лучшую на сегодняшний день броню. Её не пробить и не разрубить, как в кино, здесь надо искать точки соприкосновения, уязвимые места. Я знаю, где они находятся, но и противник знает тоже, поэтому будет остерегаться и бить в мои уязвимые места.

Шаг, второй… Кто-то заорал: Псы!.. В щели забрала мелькнул поднимающийся топор. Ещё шаг, клинок под древко, доворот. По правому плечу хлёсткий удар. Не сильный, словно на излёте. Под ногу попалось что-то, перешагнул, ударил, снова ударил. Зацепился взглядом за подмышку, с силой вогнал туда острие меча, перехватил рукоять, надавил всем телом. По плечу новый удар, ещё, ещё, ещё. По спине, по бедру, по спине! Меня били сразу двое. Я сместился влево, задел кого-то, развернулся… Кажется… д’Оссонвиль. Сквозь броню и звон железа долетел сдавленный крик:

— Защищай герцога!

Твою мать, в этой сутолоке я совсем потерялся. В узкую щель забрала не видно ничего, всё мельтешит, мигает. Кто где? Дышать тяжело. Прошла всего минута, а пот залил глаза. В мыслях как неоновая вывеска отражается ядовито-жёлтая строчка: тополиный пух, жара, июль…

Мля…

Откинул забрало, вдохнул глубоко. В лёгкие потёк свежий воздух. Благодать!..

Удар!…сука… Удар!

По шлему прилетело плашмя, но теперь я видел того, кто бил. В левой щит, в правой топор. Придвинулся к нему вплотную, зацепил верхний край щита гардой и с силой рванул на себя и в сторону. Противника мотнуло, открылась прикрытая кольчужным полотном шея. Рубанул по ней. Не прорубил, но удар получился мощный, и вопль боли это подтвердил. Снова рубанул! Ещё! В спину толкнули. Растопырив руки, полетел вперёд, запнулся, упал, перекатился на бок.

Сверху надвинулась железная махина. Бронированная ступня вдавила левую руку в землю, в поле зрения возникло узкое жало меча нацеленное точно в лицо. Я дёрнулся… не пускает… Подтянул ноги к животу и выбросил их навстречу махине. Почувствовал, что рука освободилась, перевернулся, вскочил на карачки, пополз… Меч? Где мой меч? Поднялся, нащупал на поясе клевец, сорвал….

Поле для бугурта превратилось в кровавую арену. Валялись скособоченные тела, брызгала кровь. Кто-то пытался отползти к краю, человек в кастенбрусте безостановочно бил его секирой… Кто он?.. На плечах белые ленты — свой. Пусть бьёт. Я развернулся, отразил летевший в голову клинок, шагнул навстречу, ударил молотком по мелькнувшей перед глазами голове.

Зрители ревели, гости на трибунах застыли в выжидательном холоде. Солнце поднималось всё выше, лучи отражались в броне, слепили. Я увидел герцога, он лежал на боку, пытался подняться, не мог. Над ним завис… не дю Валь, кто-то другой. В руке булава и он колотил ею принца крови по спине. В два шага я подскочил, ударил молотом под основание шеи. Бургундец отшатнулся. Я ударил по забралу, по горлу, по забралу, по горлу. Он отступил, завалился на спину. Я склонился над Рене.

— Монсеньор?

— Всё в порядке, Сенеген… иди, иди… сам…

Сам, конечно… Выпрямился. На ногах оставалось человек пять. Сколько мы бьёмся? Сколько⁈

Навстречу шагнул рыцарь в бацинете с собачьим капюшоном. Вот теперь точно дю Валь. В правой руке пернач с шестью толстыми продольными перьями на навершии. Если таким приложиться от души, никакие доспехи не помогут.

Первый удар я перехватил клевцом и увёл в землю. Но дю Валь слишком опытный боец, да и настроен серьёзно. Он отступил и пошёл влево, намеренно ставя меня против солнца. Я двинулся назад и вправо. Попытался достать его молотом, баннерет отшатнулся и уже в свою очередь ударил снизу вверх. Достал. Однако пернач для таких приёмов оружие мало подходящее, поэтому сила удара погасла, и я почувствовал лишь лёгкое сотрясение в боку. Сплюнул и снова ударил молотом. Дотянулся до кончика капюшона. Дю Валь хрюкнул и резво пошёл на меня, замахнулся. Я не стал изобретать велосипед, шагнул навстречу и с силой толкнул его. Он упал, попытался перекатиться, я ударил молотом по груди, кираса промялась, дю Валь перехватил пернач обоими руками, выставил перед собой. Я стал обходить его по кругу, он, лёжа на земле, принялся разворачиваться. Так мы можем кружиться час. Я резко сменил направление и ударил по ступне, размахнулся и добавил по голени. Дю Валь заорал, но как-то изловчился и саданул перначом мне под колено.

Меня подкосило, падая, подвернул локоть, клевец вылетел. Дю Валь навалился сверху, ударил по лицу латной перчаткой. Я успел подставить лоб, забрало съехало и перекрыло видимость. Дю Валь сел на меня и замолотил кулаками. Удары не болезненные, но если он догадается поднять забрало, то от моего лица останется кровавое месиво. Вряд ли Марго после такого захочет взглянуть на меня второй раз.

Я взбрыкнул, пытаясь сбросить его. Нет, слишком тяжёл. Похлопал по поясу, нащупал рукоять кинжала. Вытянут не сумел. Кто схватил меня за руку и закричал:

— Ив, Ив… кинжал… кинжалом…

Дю Валь наконец-то сдвинул забрало моего салада вверх. Левой рукой надавил мне на горло, правой вынул свой кинжал. Остриё задрожало у глаз.

— Ну всё, бастард…

Тяжёлый удар ногой сбросил его с меня.

— Вставай, Сенеген, не время валяться!

Ла Гир…

Болело горло, ныл локоть. Дышать не получалось, встать тоже. Но кое как я поднялся. Клевец не нашёл, увидел пернач дю Валя, схватил. Огляделся. На ногах стояли трое: я, Ла Гир и Рене Анжуйский. Д’Оссонвиль сидел, подвернув под себя ногу и пытаясь что-то нашарить на земле. Вид у него был помятый, впрочем, у нас у всех вид был помятый, и это я не только о доспехах. Лицо герцога было залито кровью, она капала на кирасу и стекала вниз кривым ручейком.

Ла Гир содрал с головы шлем, отшвырнул его и проорал, вскидывая руку:

— Vive la France!

Клич не поддержали. Зрители его не поняли, а гости на трибунах продолжали хранить холодное молчание. Однако трубы загудели, оповещая мир о конце состязания. Услышав гудение, я рухнул на колени, стоять сил больше не было. Ла Гир похлопал меня по плечу.

— Для первого раза неплохо, бастард. Я думал ты так себе, а ты того… нормально в общем.