Псы Господни 3

Глава 8

Пол ночи я пытался понять, почему должен отдать своего буланого дю Валю, да ещё извиняться перед ним стоя на коленях. На колени встают только рабы, на одно колено — вассалы. Я ему ни то, ни другое. Что он о себе возомнил?

Но если не отдать…

В общем, выбор у меня такой: либо отдаю, либо нет. Встав перед баннеретом на колени, я потеряю уважение и доверие не только своих людей, но и окружающих. Никто и никогда не подаст мне руки, а при встрече будут говорить: а, это тот Сенеген, которого дю Валь поставил на колени. Я стану изгоем, и даже статус Пса Господнего не поможет. Скорее всего, после такого позора отец Томмазо отвернётся от меня. Если я не сумел защитить свою честь, то как я буду защищать его интересы?

Ну а если не встану, баннерет обвинит меня в воровстве трофеев и на этом основании… Не повесит, конечно, ибо дворянского звания меня никто не лишал, а чтобы повесить дворянина необходимы более веские причины, но лишить головы имеет полное право, в смысле, мечом так у-у-х-х — и покатилась родимая по травушке-муравушке, и каждый будет иметь право пнуть её. Перспектива тоже не из радужных, но хотя бы казнь не позорная.

Единственный шанс избежать смерти или всеобщего презрения — доказать, что конь мой. Мой! Кого я могу выставить свидетелем? Чучельника, Хруста. Да вся моя рота подтвердит! Но кто к ним прислушается? Для дю Валя они чернь, не имеющая права голоса. Тогда Марго? Идея хорошая, вот только вмешивать женщину в дрязги меж мужчин последнее дело. На это я не пойду никогда. Нет. Уж тогда действительно голову с плеч…

В думах и мыслях я прометался до рассвета, лишь когда на востоке проявилась красная прослойка утренней зари, я провалился в короткий глубокий сон. Не приснилось ничего, и это хорошо. Глаза открыл с настроем взять меч и пойти крушить всех. Выбрался из шалаша. Меня уже ждали. Вся рота. Хруст, Чучельник, Камышовый Жак, братья Ле Фер, Сельма, келарь, Щенок. Выдвинутые дю Валем условия слышали все, и теперь хотели знать, какое решение я принял.

— Хруст, буланого.

Подвели жеребца. Он дышал неглубоко и часто, ударил копытом, ткнулся храпом мне в плечо, словно пытался сказать что-то. Я похлопал его по шее, угостил приготовленным загодя яблоком.

— Ну, ну, что ты, всё хорошо.

Крепко взял под уздцы, повёл к подъёмному мосту.

— Господин, — жалобным голосочком окликнул меня Щенок, — вы забыли.

Он протягивал меч. Ах да… Я опоясался и двинулся дальше. Следом потянулись Хруст, Камышовый Жак и Чучельник. Ну и Щенок, конечно, куда ж без него. Прогонять их я не стал, всё равно не отстанут. Ладно, должна быть и с моей стороны команда поддержки, чтоб было кому потом рассказать правду о случае во дворе замка Брен-сюр-Сей. Какое хоть сегодня число? Июнь тысяча четыреста двадцать девятого. А число… кажется, девятнадцатое. Чем славен этот день в истории?

Насколько я помню, сейчас должна проходить Луарская компания Жанны д’Арк. Вся Франция к северу от Луары был оккупирован англичанами и бургундцами. Орлеан готовился к сдаче, и следующим на очереди становился Бурж, столица дофина Карла. На второстепенное направление выдвигались Блуа и Тур, падение которых ставило под угрозу королевскую резиденцию в Шиноне, и Пуатье — главный оплот французов на юге. Всё это могло поставить крест на Франции как государстве. Войска у дофина ещё оставались, отряды под управлением Жана Орлеанского, Ла Гира, Жиля де Рэ, герцога Алансонского представляли вполне реальную силу, вот только моральная составляющая валялась на спине и подниматься не хотела.

С приходом Жанны всё изменилось. Дофин поверил обычной деревенской девчонке, снабдил её припасами, выделил людей, и эта маленькая рыжая бестия, бесконечно верующая в бога, сумела разгромить лучшую на тот момент армию Европы. Понятно, что все перечисленные выше французские полководцы ей помогали, но дело в общем-то в том, что именно Жана стала тем моторчиком, который завёл французов и заставил поверить в себя.

Двадцать шестого апреля тысяча четыреста двадцать девятого года Жанна вошла в Орлеан, а уже восьмого мая осада с города была снята. После этого началось триумфальное шествие по долине Луары. Англичане последовательно были выбиты из Жаржо, Мен-сюр-Луар, Божанси и в качестве апофеоза — битва при Пате, короткая, но кровавая и победоносная. Дух французов взлетел до небес, после чего состоялся марш на Реймс. От Орлеана вышли на окраины Бургундии, взяли Труа, Шалон и уже шестнадцатого июля стояли под стенами моего родного Реймса. После непродолжительных переговоров город открыл ворота, а семнадцатого июля состоялась коронация дофина Карла в Реймсском соборе, и он стал наконец-то Карлом VII.

Замечательная история, вот только ничего этого не будет, ибо Николай Львович в декабре прошлого года сжёг Жанну д’Арк на рыночной площади Вокулёра.

А сегодня может и меня… Не сожгут, разумеется, а обезглавят, как отец Томмазо обезглавил всё французское сопротивление. Да, именно так. Хотя мне почему-то казалось, что монсеньор целиком на стороне Франции, и дело тут не в должности и не в зелёной печати с тремя лилиями на непонятном свитке, а в приверженности историческим рамкам. Но он эти рамки раздвинул… Чёрт, так на чьей стороне на самом деле стоит великий инквизитор Франции? При первой наше встрече, когда отец Томмазо открылся мне, он говорил о каких-то людях, принимающих решения, дескать, только они имеют право сажать королей на престолы. Я ещё тогда предположил, что он из числа этих людей, и сейчас присматривается к кандидатам: Филипп Добрый, Генрих V, дофин Карл, Рене Анжуйский… А что если я тоже кандидат? Что если и мне предоставили шанс водрузить корону на голову? Не просто же так отец Томмазо дал мне полторы тысячи ливров и велел собирать отряд. Меня проверяют, смотрят, как проявлю себя. Король должен сочетать в себе дар полководца и талант дипломата, дабы лавировать между различными группировками возле трона и держать их в кулаке. Полководец я пока так себе, хотя определённые успехи на лицо. Дипломат… А что значит быть дипломатом? Ну, наверное, заключать выгодные сделки, обманывать, плести интриги, разбираться в людях, уметь настоять на своём, причём выдавать это так, чтобы противная сторона считала, что именно она заключила выгодную сделку.

Если так, то дипломат из меня ещё хуже, чем полководец, и не потому, что поставил себя на грань выбора между жизнью и честью, а потому что не знаю, как выбираться из этой ситуации. Все, кто встречался по пути, смотрели на меня настороженно, почти как на покойника, похоже, об условиях дю Валя знала не только моя рота. Эпизон, вместо того чтобы обвинить меня в переманивании людей, кивнул ободряюще. Другие тоже кивали и, пристраиваясь позади, шли следом, так что к замку явилась целая толпа наёмников.

Мост был опущен, ворота открыты, в проёме стоял Вассер.

— Куда прёте? Кто вас звал? Назад! Назад я сказал! А ты, Сенеген… — он с глумливой ухмылкой осмотрел меня, буланого и кивнул. — Можешь проходить.

Копыта буланого зацокали по настилу моста. Сопровождение застыло, и только Щенок и Хруст продолжили идти.

— У меня чё, голос сегодня тихий? — снова взъярился экюйе и поднял глаза к небу. — Господи, почему меня никто не слышит? Я говорю, а им уши будто воском залили. Прошу, сделай так, чтоб они навсегда оглохли, ибо уши им всё равно не нужны.

Я остановился и сказал твёрдо:

— Они идут со мной.

— Я сказал…

— Мне плевать, что ты сказал. Они идут со мной, или мы все возвращаемся.

Вассер раздул ноздри. Вряд ли у него был чёткий приказ никого со мной не впускать, просто пытался продемонстрировать свою власть. Моя твёрдость немножечко его приземлила.

— Ладно, двоим можно, — снисходительно проговорил он и кивнул. — Следуй за мной.

Во двор набилось достаточно жандармов. В основном это были рыцари, экюйе, лишь несколько сержантов, в том числе Легран. Ну и Мартин, куда ж без него. Для всех места не хватило, многие разместились на боевом ходу и на открытых площадках башен. Очень хотели посмотреть, как будут унижать главного пса.

Возле донжона дюжина кутилье одетых в сюрко с цветами герба дю Валя очертили небольшую площадку, к ней меня и провёл Вассер. Сам он отошёл к дверям, встал привалившись спиной к стене. В окне на втором этаже мелькнуло лицо. Ну всё, жертва явилась, сейчас будет выход особо важной персоны.

Однако ждать выхода пришлось минут двадцать. Дю Валь не торопился, затягивая начало. Как это предсказуемо. Наконец скрипнули петли, дверь открылась. Ив дю Валь вышел первым, за ним Марго и Наина. Обе в узких платьях со шнуровкой на груди и драпировкой на юбках. У Марго синего цвета, у Наины фиолетового. Увидеть их в женских одеждах для меня было маленьким шоком. Они всегда представали либо в мужском костюме, либо в монашеской рясе. А платья — что-то новое в их гардеробе, более того, платья были дорогие, из бархата, на плечи небрежно накинуты пенулы с меховой оторочкой. Стоила эта красота не на много дешевле рыцарского доспеха и носилось с таким же изяществом и лёгкостью. В общем, госпожа и её статс-дама.

Дю Валь вышел вперёд, Марго встала справа, Наина за её спиной. За баннеретом пристроился де Шоссо. Вот все и в сборе, пора начинать спектакль.

Первый акт начался, но главный герой молчал.

— Ты хочешь что-то сказать, Сенеген, — как бы напомнил мне баннерет.

Я продолжал молчать.

— Ты хочешь что-то сказать! — повторил дю Валь громче и настойчивей.

Дальше молчать было уже неправильно и могло быть расценено зрителями как страх.

— Да, хочу сказать, — кивнул я. — Хочу сказать, что этот буланый жеребец принадлежит мне. Не знаю, кто ввёл вас в заблуждение, господин капитан, но тот человек сделал это намеренно. Не верьте ему.

Это было не то, что все хотели услышать. Толпа загудела, Вассер свёл брови, дю Валь закусил губу.

— Вот как? Можешь доказать это?

— Я могу доказать! — воскликнул вдруг Щенок. Его голосок прозвенел как маленький колокольчик и притянул внимание всего двора. — Я знаю, это конь господина Вольгаста, он добыл его в честном бою!

Дю Валь указал на мальчишку небрежным жестом:

— Кто это?

— Я паж… — начал было Щенок, но я поднял руку, останавливая его порыв. Хватить, он уже влез в разговор взрослых без спросу.

— Это мой паж.

— Паж? Но ты не рыцарь.

— Ну, многие из тех, кого опоясали мечом и влепили подзатыльник, рыцарями так и не стали.

Жандармы неодобрительно заворчали, однако дю Валь неожиданно поддержал меня.

— Согласен. Хочу только добавить, что многие из тех, кого до сих пор не опоясали мечом, ведут себя как истинные рыцари.

На этот раз жандармы заворчали одобрительно. Я усмехнулся: молодец. Взял мою фразу, переиначил, и получилось, что я только что оскорбил всех присутствующих, а он похвалил. Молодец. Если до этого момента кто-то и поглядывал на меня с пониманием, то теперь все симпатии целиком перешли на сторону баннерета.

Но как бы там ни было, а вставать на колени я всё равно не собирался. Что он там надумал со мной сделать? Повесить? Не получится. Четвертовать, колесовать, разорвать конями? Но я никого не предавал, на короля не покушался, фальшивую монету не чеканил. Ладно, способ казни не важен. Как бы он меня не убил, а ответ держать придётся. И не абы перед кем, а перед великим инквизитором Франции. История про конокрада не прокатит, о буланом отец Томмазо знает, да и Марго всё видит, не слепая. Бургундца накажут, обязательно, и даже герцог Филипп не спасёт своего любимчика. Жаль только, что я этого не увижу.

— Тебе есть ещё что сказать в свою защиту, Сенеген?

Я развёл руками.

— Только то, что я не виновен.

— Ясно. Вассер, ты знаешь, что делать.

Экюйе ухмыльнулся, дал знак кутилье, и те одновременно шагнули ко мне.

— Не торопитесь, — спокойным голосом проговорила Марго.

Всё это время я намеренно не смотрел на неё. Я уже говорил, что вмешивать женщину в драку двух мужчин поступок не мужской, и менее всего мне хотелось сейчас, чтобы Марго что-либо говорила в мою пользу. Но разве может кто-то запретить женщине говорить?

И Марго сказала:

— Вы трус, дю Валь.

Баннерет побледнел. Сила женщины в её слабости, а культ Прекрасной Дамы защищает лучше любых доспехов, поэтому единственное, на что у него хватило слов, это произнести медленно:

— Маргарита, вы не правы…

— Вы трус, — спокойно повторила Марго. На её лице не дёрнулась ни одна струнка, взгляд оставался холодным. — Вы прекрасно знаете, что этот конь принадлежит Сенегену, ибо неоднократно видели его верхом. И та свора подлецов, что вас окружают, видели тоже. Но молчат. Шевалье, — обратилась она к де Шоссо. — Вы такой же трус, как и ваш хозяин. Не ожидала от вас подобного. Я всегда считала, что вы один из немногих дворян Бургундии, для кого понятие рыцарская честь не является пустым звуком. Видимо, ошиблась. И вы, господа жандармы. Все вы тоже не рыцари, — она снова повернулась к дю Валю. — Вы не только трус, вы полное ничтожество. Вы решили избавится от соперника, обвинив его в краже собственного коня. Вы действительно думаете, что вам это поможет?

Марго подхватила юбку и вернулась в донжон.

Все, кто стоял во дворе, хранили молчание. Выражения лиц такие, будто их кипятком облили, и они теперь стоят обтекают. Молодая женщина — девчонка! — каждого из них сунула мордой в собственные каки. Они пришли показать силу, а показали подлость. Да уж, для всех любителей рыцарского кодекса это плевок в лицо. Одно дело рассуждать о справедливости, и совсем другое её осуществлять.

Не говоря ни слова, я развернулся и двинулся назад к воротам, и никто не посмел меня остановить.

Когда переходили мост, увидели выезжающих из леса всадников. Впереди знаменосец, за ним рыцарский отряд. Прогудел боевой рог, и отряд с шага перешёл на рысь.

Я окликнул Щенка.

— Покрутись тут, малыш, посмотри, кто это к нам пожаловал.

— Да, господин.

Мальчишка растворился в толпе, а я продолжил продираться к нашему лагерю.

В роте меня встретили не вот чтобы радостно, но довольные ухмылки на лицах присутствовали. Наёмники скупы на эмоции, особенно на положительные. Радость в них клокочет исключительно при виде вина и доступных женщин, и денег, разумеется. Буланже взмахнул рукой, братья Ле Фер дружно закивали. Камышовый Жак запекал над костром утку, нанизав её на палку. Горячий жир капал на угли и шипел, распространяя по округе аромат жареного мяса.

— Хорошо выглядите, капитан, — хмыкнул он. — Можно сказать: живым! — и заржал.

С чувством юмора у него всегда было странно, но в остальном упрекнуть нечем.

— Вкусно пахнет, — кивнул я на утку. — У кого украл?

— Что вы, капитан. Воровство есть великий грех. Мне не верите, спросите у брата Стефана, он в таких вещах разбирается. А эту вкуснятину подстрелил Толстяк Ник специально для вас. Он, значит, подстрелил, я запёк, а вы съедите, — и протянул жаркое мне. — На здоровье, капитан.

Я взял. Вблизи утка выглядела ещё вкуснее. Только уж слишком горячая, надо дать остыть.

— А что ещё за Толстяк Ник? Вроде бы нет у нас стрелка с таким именем.

— Он из тех, к кому вы вчера подходили. Ну, помните, нанять хотели? Пришли час назад, принесли утку, вроде как угостили. Сейчас с келарем договор составляют.

— И много их?

— Много. Я в счёте не силён, капитан, вы же знаете, но скажу, что пальцев на руках пересчитать не хватит. И на ногах тоже. И ещё в одном месте, если вы понимаете, о чём я, — Жак хихикнул.

Я оторвал от утки ножку, остальное отдал ему.

— Получается, утка для всех, раз угостили. Забирай. Постарайтесь поделить поровну.

— Не получится поровну, капитан, слишком уж дичь мелковата. Отдам я её Сельме, а? Если вы не против, конечно.

— Для Сельмы всё самое лучшее, она наши жизни спасает. Отдай. А я пойду гляну на человека, угостившего нас мясом.

Я направился к шалашу брата Стефана, на ходу обгладывая ножку. Жак не преувеличивал, говоря, что желающих присоединиться к роте много. Возле шалаша собралась толпа человек сорок. Келарь сидел на земле и используя пустую бочку вместо стола составлял общий договор. Я заглянул ему через плечо. Одних только имён было написано три столбца. Напротив каждого имени значилась профессиональная принадлежность — пехота или стрелок, причём, пехоты было раза в два больше. Я бы предпочёл побольше стрелков, один к трём было бы нормально. Плотная стрелковая поддержка при штурме крепостных стен позволяет экономить жизни пехоты. Но проблема в том, что арбалет и расходники к нему обходятся дороже снаряжения пехотинца, поэтому многие наёмники предпочитали экономить. Придётся опять самому закупать арбалеты, дуги, болты, и снаряжать стрелков за свой счёт.

Пробежавшись глазами по списку и не найдя нужного имени, спросил:

— Кто из вас Толстый Ник?

— Я, — откликнулись из задних рядов.

На Толстого наёмник не тянул, даже на полного или хотя бы на не худого. Так, тощенький, да ещё как две капли воды похожий на мужичка, изнасиловавшего мне вчера мозг своими вопросами. Рядом с ним перетаптывался чернобородый наёмник Грим. Акцент выдавал в нём жителя Эльзаса или, скорее, Шварцвальда, что вполне оправдывало его имя — зловещий, жестокий. Да и вообще, большинство новоприбывших говорили с немецким акцентом. Мне в принципе всё равно: немец, бургундец, француз, англичанин, главное, чтобы соблюдал традиции роты и выполнял приказы командиров.

Я обгрыз кость, выбросил остатки в реку и сказал:

— Хорошая уточка, вкусная, будешь ответственным за добычу дичи. Но сейчас не об этом. Хочу предупредить сразу. Порядки у нас строгие: едим из одной миски, спим на одной подстилке. Хочешь чего-то особенного — ради бога, но за свой счёт и не в ущерб остальным. Взяли добычу — треть в казну роты, остальное делим между всеми, крысятничать не позволю. Только я решаю, кто прав, кто не прав, кто заслужил большую долю, кто меньшую. Все мои приказы исполняются точно и в срок, отказ исполнять — смерть. Если считаешь приказ не верным — обоснуй, но на это у тебя одна минута. Насилие, воровство, предательство и прочие проявления недисциплинированности караются незамедлительно согласно степени содеянного. Я не слишком туманно выражаюсь?

Наёмники прогудели что-то нечленораздельное, однако ярковыраженного недовольствия не прозвучало.

— Тогда продолжу. Если что-то недопоняли, попросите повторить. Снова недопоняли, снова попросите. Хоть десять раз попросите. Но если не спросили и сделали неправильно, не обижайтесь. Книгу про трёх мушкетёров читали? Впрочем, о чём я, какие мушкетёры. Короче, девиз у нас такой: один накосячил — отвечают все. Андестенд? А, ну да, вы ж не англичане. Ферштейн?

— Oh, ja, ja, gut! — закивали наёмники.

— Отвыкайте! В моей роте говорят по-французски, потому что это язык Алена Делона. А вы все… Кто? Вы Псы!

Позади меня привычно грянуло:

— Мы идём!

Наёмников это заставило вздрогнуть, а я закончил уже тише:

— Поздравляю, теперь вы Псы Господни, и отныне только так вас будут называть.