Псы Господни 3

Глава 5

Пока добрались до королевского тракта промокли насквозь. Выбрали поляну на краю леса, натянули тент меж деревьев, с наветренной стороны поставили повозки и лошадей. Гроза утихла, но ненадолго. Через несколько минут над головой опять загрохотало, брат Стефан начал неистово креститься и бормотать молитвы:

— Господи Исусе Христе сыне божий помилуй мя. Верую в тебя и уповаю. Не оставь милостью своею, не позволь грому небесному и огню адскому исжечи мя…

При каждом ударе грома келарь вздрагивал, сжимался, но продолжал молиться. Делал он это на французском, что удивительно. Вроде бы до первого выступления Мартина Лютера, расколовшего католический мир, ещё лет сто, и молиться следует на латыни, а не на родном языке. Или не всё так просто, как мне до сих пор казалось? Не Мартин Лютер, а вот этот никому неизвестный монах-доминиканец является основоположником протестантизма? Многие псы смотрели на него с надеждой и судорожно повторяли слова молитвы:

— … небесному и… огню адскому… исжечи мя…

В моём мире страх перед громом небесным давно исчез. Громоотводы и теоретические знания как правильно вести себя во время грозы, породили ощущение безопасности. Поэтому я с лёгкой душой закутался в плащ, подтянул ноги к животу и под нескончаемый молитвенный гул заснул…

Выключился мгновенно, словно по щелчку пальцев. В бесконечной пустоте, зависшей перед глазами, увидел Марго. Холодный взгляд, сжатые губы. Одета так же, как в нашу последнюю встречу, полы плаща колыхаются. Её окутывало пламя. Длинные ярко-жёлтые языки с гудением рвались вверх, обжигая и раскаляя воздух, а она продолжала смотреть на меня и оставаться холодной. В какой-то момент рот её исказился и по ушам резанул визг:

— Возьми её!

— Кого?

Я подскочил, завертел головой. Увидел свои руки, они были замотаны бинтами. Откуда на них бинты? Я ранен? Я, получается, ранен?

— Сельма!

Надо мной склонился отец.

— Сынок, всё хорошо, успокойся, это лишь сон…

— Сон? Какой сон?.. Папа?

Действительно, мой отец! Господи…

— Ты узнал меня? Сынок, ты наконец-то узнал меня. А всё из-за грозы, будь она неладна…

— Папа, что случилось? Где я?

Вокруг белые стены, белый потолок, медицинское оборудование, капельница. Отец стоял на фоне прикрытого шторой окна, молитвенно сложив ладони.

— Я верил, что ты очнёшься, сын. Верил, да. Теперь всё будет хорошо. Ты в больнице, не волнуйся. В твой шатёр попала молния. Вы были на турнире, помнишь? Дождь, гроза, молния. Все погибли, и только ты… ты… Ты выжил, слава богу!

— Погибли? Кто погиб? Папа!

— Вся твоя рота.

— Что?

— Да, да, вся твоя рота. Ты же бросил их. Ты вернулся, ты дома, а они там. А кто они без тебя? Мясо! Ты бросил — и они сдохли. Сдохли, сдохли, сдохли!

Лицо отца сменило очертания… Рябой? Он завис надо мной. Губы искажены, глаза горят, в занесённой руке стилет, и скрипучий шёпот давит на мозг: сдохни, сдохни, сдохни!

Раздался очередной удар грома, кто-то обхватил рябого сзади за шею и опрокинул на спину. Мне в лицо устремился сапог. Я увернулся, перекатившись через плечо, рывком поднялся.

Рябого держали Хруст и Буланже. Сержант давил лотарингцу коленом на голову и бил кулаком в живот. Раз, раз, раз! Рябой хрипел, пытался вырваться, но уж если Хруст вцепился в кого-то, то хрен отдерёшь, силы в нём, несмотря на усреднённую комплекцию, на двоих. Рябой подёргался и замер.

Я нервно осмотрелся. Чёрт, что это было: Марго в пламени, отец, теперь вот…

— Что случилось?

— Господин, он хотел убить вас, — перехватывая рябого за волосы, прохрипел Хруст.

В тон ему заговорил Буланже, проснулись псы, загалдели. Я не слушал никого. Сон так глубоко проник в подсознание, что почти слился с реальностью, и я никак не мог выбраться из него. Да и сон ли это? Я так отчётливо видел отца, больничную палату… Я оказался там всего на одно мгновенье, и поверил, что нахожусь в своём привычном родном мире… Господи, такое вообще возможно?

Гроза! Ну конечно! Тогда тоже была гроза. Гром, удар молнии, огонь — и я в чужом теле. Но… но если можно попасть сюда, то почему не попробовать обратно? Любая дорога имеет два конца — тот и этот. Раньше я об этом не задумывался. С самого начала всё так навалилось: старший братец, мастер Батист, Жировик, Робер де Бодрикур, Рене Анжуйский, теперь война за лотарингское наследство. Кровь, смерть, нервы — ничто из этого не позволяло сосредоточиться на осознании действительности. А она здесь, рядом, и выход из неё тоже рядом. Надо только понять, как оно работает. Отец Томмазо должен знать… Погоди, он говорил, что кроме меня встречал ещё каких-то попаданцев. Я не расспрашивал его, а зря. Надо было расспросить…

— Что с ним делать, господин?

— С кем?

— С рябым.

— С рябым?

Ах да, меня пытался убить бывший пленный, как его… лотарингец…

Я отмахнулся:

— Да повесьте. Деревьев что ли мало.

Бездумно, не обращая внимание на то, что творится вокруг, я выбрался из-под тента, прошёл к повозкам. Буланый ткнулся мне в плечо, я обхватил его за голову, прижался щекой к гладкой мягкой морде.

Да, отец Томмазо должен знать, как выбраться из этой передряги или хотя бы… Кстати, письмо! Забыл о нём совершенно!

Я достал свиток, сломал печать. Написано было мелким шрифтом, по-русски:

Дмитрий, мне неприятен тот факт, что ты позволить Бодрикуру обвести себя вокруг пальца. Полторы тысячи ливров — это крупная сумма, потеря её сильно скажется на наших делах в Бургундии и Шампани. Ты должен быть осторожнее, и не только в финансовых вопросах, но и в вопросах безопасности. Не забывай, в этом мире я могу рассчитывать только на тебя, и если с тобой что-то случится, мне придётся тяжело.

Обстоятельства вынуждают меня отправится в Пуату, оттуда я, скорее всего, проследую в Орлеан. Но ты крепись и продолжай следовать нашему плану.

Твой друг и учитель, Николай Львович.

Письмо, в общем-то, ни о чём. То, что потеря большой суммы денег так или иначе отразиться на всех нас, я понимал без подсказок со стороны. И то, что отец Томмазо не спешит возвращаться, тоже прекрасно осознавал. Тогда к чему это послание? Может, Николай Львович что-то зашифровал, например, в первых буквах строк. Я прочитал их: ДпдвнОпТ. Хрень какая-то. Нет здесь никакого шифра, да и какой смысл в нём, если написано на современном русском. Этот язык в средневековье никто не знает, можно писать любые секреты — не поймут.

Тогда к чему он написал? Поддержать меня? Но его личное присутствие было бы куда бо́льшей поддержкой. Я хоть и Пёс Господень, защитник братьев-проповедников и святой инквизиции, но уже успел заметить, что особого восторга у людей не вызываю. Псы — не военизированный орден, нас сторонятся, многие опасаются, а жандармы и великосветская знать попросту презирают. Собачья голова на сюрко их не пугает, скорее, вызывает раздражение. А вот отца Томмазо действительно бояться, ибо только он способен отправить человека на костёр без каких бы то оснований, а я лишь исполнитель, который без команды и хвостом не вильнёт.

Да-с…

По сути, я никто. У меня нет цели, нет направления, вектора, есть только задача — выжить. Выжить в этом незнакомом и очень жестоком мире. И следуя этой задаче, я потихоньку превращаюсь в средневекового жителя с его нравами, моралью, взглядами на окружающую действительность. Да что там «потихоньку» — уже превратился! Остались какие-то крупицы прежнего восприятия, но рано или поздно они тоже исчезнут, окончательно закрепляя меня за данной реальностью. Хорошо это или плохо? Для выживания хорошо, для того чтобы двигаться к цели… Опять же: к какой цели?

Например, вернуться назад, к тем вещам, по которым я скучаю. Не просто же так отец мне привиделся. Это как приглашение к возврату в прошлую достаточно комфортную и интересную по моим личным ощущения жизнь. Там у меня двухкомнатная хрущёвка, какие-никакие друзья, любимая работа, интернет, служба доставки. Но всё это поверхностное, а в глубине… После смерти мамы отец нашёл другую женщину, встречается с ней, у них есть дочь. Отец живёт на две семьи, и теперь, когда я освободил нашу двушку, может позволить себе слиться с той новой семьёй окончательно и навсегда. И если я вдруг вернусь и скажу: здравствуйте, родственники… Но какое «здравствуйте», если в моей комнате поселился другой ребёнок?

Нет, им я однозначно не нужен.

А кому? Кате?

Не хочу делать высокопарных заявлений, типа, она меня предала, смешала с грязью, вытерла ноги… Может и вытерла. Но по ней я тоже скучаю. Сто́ит вспомнить её до безумия страстный взгляд, хищную улыбку, приоткрытые губы… Да-да-да… Я готов долго перечислять её внешние достоинства, ибо до сих пор они вызывают во мне судороги и жажду, однако не могу вспомнить ни одного душевного качества. Что она дала мне кроме секса? Мы ни разу не были в кино, в театре, на выставке; только любовь — страстная, дикая, животная, с криками, поломанной мебелью и злыми лицами соседей по гостиничным номерам.

Но пусть так! Я всегда был готов мириться с этой страстью. Со временем Катя остепенилась бы, сбавила напор, и мы бы жили долго и счастливо. Однако отныне вся моя долгая и счастливая жизнь у Кураева. Он забрал её у меня. Я одновременно потерял и любимую, и друга. Так что в своём времени я никому не нужен, наоборот, буду мешать.

Но… почему возвращаться именно в своё тело?

Идиотская мысль. Я не уверен, что обратный переход возможен в принципе, а уже рассуждаю о других телах, словно это костюм, который можно использовать по выбору: одеть тот в полосочку или этот с зауженной талией и стоячим воротником?

Хотя… Нужно поговорить с Николаем Львовичем. Он здесь дольше меня, он видел других попаданцев и, значит, может что-то знать…

— Господин, когда прикажете выступать?

В голосе Хруста звучала тревога. Похоже, со своими мыслями и снами я настолько отдалился от реальности, что начал вызывать у окружающих беспокойство. Рота сплотилась вокруг меня и ждала распоряжений, а я думал о чём-то не том.

Да уж…

Я выдохнул и осмотрелся. Дождь кончился, тучи медленно отступали на юг, заблестело солнце. Судя по его положению, сейчас восемь или девять утра. Королевский тракт оживал, появились первые повозки. Справа возле монастыря закипала жизнь. К небу тянулись узкие струи дыма, пахло луковым супом, лаяла собака. Монастырь служил магнитом, к которому каждый вечер притягивались караваны, а по утрам они расходились каждый в свою сторону. Сегодня немного задержались из-за грозы, но дождь кончился, и теперь всё пойдёт по отлаженным веками планам…

— Хруст, отправь в сторону Нанси кого-нибудь посообразительнее. Дай ему мула. Как только появятся лотарингцы, пусть стрелой мчится назад. — Буланже, помоги одеться.

Я надел гамбезон, застегнул деревянные пуговицы. Буланже затянул ремнями набедренники, помог натянуть кольчугу, подал бригантину. Всё это было обязанностью Щенка, именно он помогал мне облачаться в железо. У Буланже его сноровки не было, поэтому собираться пришлось дольше.

Поверх бригантины легло сюрко, следом пояс с мечом, клевцом и стилетом, потом подшлемник, кольчужное оплечье, салад. Я постепенно обзаводился рыцарским комплектом. Не латным, конечно, но даже среди жандармов мало кто мог похвастать полным латным доспехом от лучших мастеров-оружейников Милана, Аугсбурга или Нюрнберга.

Облачившись, я поднял руки, присел, подпрыгнул. Движений ни что не стесняло, ни где не цеплялось. Пленный следил за мной взглядом ревнивца. Половина защитных элементов не так давно были частью его экипировки.

— Хруст, человека на тракт отправил?

— Да, господин.

— Тогда начинай собирать колонну. Я встану первым. Со мной давай ребят пошустрее. Буланже, Бертран, Камышовый Жак, Косоглазый и те двое… братья… как их…

— Ле Фер, — подсказал Хруст.

— Именно. Только сюрко пусть снимут.

— Зачем?

— За тем. Лотарингия уже знает, что Псы на стороне Водемона. Увидят собачьи головы, там же нас и похоронят.

— Понятно, господин.

— А раз понятно, то сразу за нами пойдут повозки. На первой Сельма с раненными, на второй брат Стефан и этот, — я кивнул на пленного. Привяжи его к заднему борту, сунь кляп в рот и мешок на голову. За ними Чучельник со своими. Слышал, стрелок?

Чучельник кивнул.

— Не забудь арбалеты взвести. Хруст, ты замыкаешь. Твоя задача — ворота. Никуда больше не смотри. Как начнём, распределяйся по стенам. Я беру донжон, Чучельник двор. Как зачистите — Чучельник, слышишь? — сразу ко мне на помощь. Хрен его знает, сколько народу в донжоне сидит, — я выдохнул и перекрестился. — С богом.

Поднялся в седло, похлопал буланого по шее, тот вразвалочку двинулся к монастырю. Рота выстроилась за мной в указанном порядке. Со стороны мы выглядели отрядом наёмников непонятного происхождения, в равной степени состоящего на службе у Рене Анжуйского или у Антуана де Водемона. Расчёт делался на безрассудство и наглость. Гарнизон замка Брен-сюр-Сей должен принять нас за помощь из Нанси. Наверняка, ждут не дождутся. Хруст говорил, что их около сорока, получается, один к одному. Равный состав. Ну да главное попасть внутрь, а там уже посмотрим кто кого.

Следуя поворотам королевского тракта, мы обогнули монастырский виноградник и вышли на прямую. Замок находился километрах в двух впереди. Хруст описал его достаточно точно. Река, вал, стены, четыре башенки, посерёдке подобие барбакана с открытой площадкой. Ворота, если зрение мне не изменяет, распахнуты, над донжоном полощется баннер. Пора бы и мне завести что-то подобное для солидности.

Из замка нас заметили почти сразу. Двигались мы неспеша, дабы показать свою непредвзятость и исключить любые подозрения, поэтому у них было время подготовиться к встрече. Более того, они выслали всадника. Тот приблизился к нам шагов на двести, осмотрел колонну, вытягивая шею, и, развернувшись, помчался обратно.

Мы продолжали двигаться неторопливо, чтобы даже самому недоверчивому стало ясно, что намерения у нас добрые. Капитан замка, кажется, поверил: ворота не закрыли, мост не подняли. На верхней площадке барбакана столпились стрелки. Когда подъехали к мосту, я обратил внимание, что это лучники. Лук более скоростное оружие. Пока взведёшь арбалет, тем более со стальной дугой, из лука успеешь выстрелить три-четыре раза. Но в то же время, его пробивная сила значительно ниже. Стрела способна пробить гамбезон, особенно в упор, как сейчас, способна пробить кольчугу, сбить дыхание, опрокинуть человека, как меня когда-то на дороге к Вердену, но бригантину или стальной нагрудник не пробьёт. Хлипковата будет. Арбалетному болту в этом смысле проще. Поэтому каждому командиру приходится выбирать, что для него важнее: скорость или мощь. Я выбрал мощь, капитан замка Брен-сюр-Сей предпочитает скорость. Вот только в этом случае количество стрелков лучше увеличить втрое против арбалетчиков, чтобы залить врага настоящим потоком стрел и сравняться по нанесённому урону. Однако на барбакане я насчитал всего дюжину стрелков. Против моего отряда маловато. Команда Чучельника насчитывала шестнадцать человек, в предстоящей стычке это большой плюс в нашу пользу.

Я натянул поводья, буланый послушно остановился и закивал головой. В воротах, преграждая путь, стояли солдаты с алебардами. Лица настороженные, но не злые. Из темноты проезда выглядывал ещё кто-то. Кто именно определить было сложно, я видел лишь контуры кабассета с плюмажем из петушиных перьев.

— Кто такие?

Спрашивал обладатель кабассета. Он подступил вплотную к алебардистам и выглянул из-за их спин.

— Рота Вольгаста де Сенегена. Присланы вам в помощь. Не знаю слышали вы или нет, но Люневиль взят отрядами графа де Водемона, завтра-послезавтра они могут быть здесь.

— О Люневиле слышали, — всколыхнулись перья на кабассете. Глаза из-под надвинутого на лоб шлема с подозрением осмотрели меня, переместились на Буланже, на Камышового Жака, на братьев Ле Флер.

Лица у моих псов доброжелательностью не отличаются, особенно у Жака. Высоченный громила, заросший бородой вплоть до бровей, он у меня самого вызывал оторопь, так что подозрительность кабассета была оправдана. Минуту он разглядывал нас, потом спросил с затаённым интересом:

— Послал вас кто?

Я застыл как двоечник перед учителем. Кто нас послал? Здрасти приехали… Это должно быт конкретное имя, известное не только мне, но и кабассету. Рене Анжуйский? Жена его Изабелла? По праву наследия именно Изабелла является владетельной герцогиней Лотарингии, и только она может отдавать распоряжения войскам. Но она женщина, а женщины в такие вопросы обычно не вмешиваются, свои права они передают людям более сведущим в вопросах войны. Можно назвать Рене сведущим? Несомненно. Вот только вряд ли он сейчас находится в Нанси, значит, приказ мне должен был отдать кто-то из местных, например капитан столичного гарнизона. Кто им может быть?

На выручку пришёл Хруст. Из хвоста колонны он пробрался в начало и со знанием дела проговорил:

— Нас прислал граф д’Оссонвиль, капитан городской стражи Нанси. Он действует по праву, данному ему герцогиней Изабеллой, законной наследницы покойного герцога Карла.

Кабассет попытался рассмотреть гербы на наших сюрко, но своё я предусмотрительно прикрыл плащом, а псы стояли кто в кольчугах, кто в гамбезонах — никаких опознавательных знаков.

— Не видел я вас раньше…

— Конечно не видел, — нашёлся Хруст. — Неделю назад мы прибыли из Пфальца.

— Но мы можем вернуться обратно, — быстро добавил я.

— Наёмники, — презрительно пробурчал кабассет, и хлопнул стоявшего перед ним солдата по плечу. — Пропускай.

Часть солдат разошлась в стороны, остальные отступили назад. Я оглянулся, поймал взгляд Чучельника, коротко кивнул, тот кивнул в ответ.

Двор оказался длинным и узким. Прямо — подобие донжона с бревенчатой надстройкой, слева конюшня, птичник и колодец. Справа кузница и длинный навес с углём и дровами. Бо́льшая часть гарнизона торчала на стенах и возле ворот, всего человек двадцать пять, плюс несколько служанок и слуг, но они без оружия, поэтому не в счёт.

Я направил буланого к донжону, рота втянулась за мной следом. Хруст, как и договаривались, остался у барбакана. Сбоку к стене была прилажена лестница, псы сосредотачивались рядом с ней. Один перекинул щит из-за спины в руку и начал делать вид, что осматривает помятую кромку.

— Эй, куда? — окликнул меня кабассет. — Стой! Сейчас я сообщу капитану, он…

— Так капитан не ты?

— Нет, я…

— Тогда зачем ты мне нужен.

— Что?

Я сдёрнул с пояса клевец и без замаха ударил его по шее. Кабассет сорвало с головы и как футбольный мяч отбросило под навес. Гол! Зазвенели, распрямляясь, дуги арбалетов, псы рванули на стены, а я хлопнул буланого по крупу, посылая жеребца вперёд. Возле донжона соскочил с седла и бросился к открытой двери. Откуда-то от ворот заорал Хруст:

— Псы⁉

— Мы идём!

Я вбежал в полутёмный холл. Наверх вела деревянная лестница, прямо располагался зал со столами, очагом, похоже, столовая для личного состава или что-то вроде того.

— Ле Фер, Косоглазый! Проверить, — указал я на столовую. Перехватил клевец в левую руку и стал подниматься на второй этаж.

Обитатели донжона всполошились. Заголосила женщина, с грохотом покатился по полу котёл, зашипела опрокинутая в огонь вода.

По лестнице спускался юноша. Увидев меня, выхватил меч из ножен и рубанул сверху вниз. Я взял клевец двойным хватом, принял удар на рукоять и отвёл меч к стене. Сошёлся с юношей вплотную, ударил коленом в пах. Схватил за грудки и рывком отправил его вниз по ступеням в объятья к Камышовому Жаку. Следующим шагом поднялся на площадку второго этажа. Здесь располагался главный зал. По площади тесноватый, да и убранством больше похожий на крестьянскую лачугу. У камина в широком деревянном кресле сидел старик. Услышав мои шаги, он приподнялся, опираясь на подлокотники, и спросил с тревогой:

— Ксавье, что там?

Меня он не увидел, хотя на столе и в канделябрах на стенах горели свечи. Слепой?

Я вышёл на середину зала, нарочито громко шаркая ногами. Постучал клевцом по столешнице, столкнул на пол глиняный кувшин. Хлопок разбившейся посуды заставил старика вздрогнуть и повторить:

— Ксавье…

— Если ты про того мальчишку в жёлтой котте, то он не придёт.

Старик опустился в кресло и повёл головой в мою сторону. Оба глаза были затянуты матовой плёнкой, за которой не проглядывали ни зрачки, ни роговица.

— Кто ты?

— Вольгаст де Сенеген, капитан роты Псов Господних. Я забираю этот замок под руку графа Антуана де Водемона, нового герцога Лотарингии.

— Де Сенеген? Не слышал этого имени.

— Ты сам кто?

— Капитан замка риттер фон Фиштбах.

— А-а, — протянул я, — теперь ясно, почему было так легко. Командир — слепой немец, немощный старик. Кто-нибудь готов выплатить за тебя выкуп?

Слепец покачал головой.

— Проще будет… — он выдохнул. — Проще, если ты…

— Тут рядом монастырь. Могу отвести тебя к монахам.

— Нет, я… достаточно пожил.

Опираясь на кресло, он поднялся. Тело качнуло, я кивнул Камышовому Жаку, чтобы помог старику устоять. Пёс подхватил его под локоть и посмотрел на меня вопросительно. Я вздохнул и снова кивнул.

Снизу долетела новая волна шума, застучали сабатоны по ступеням. В зал вбежал Чучельник.

— На дворе закончили? — спросил я, поворачиваясь к камину спиной.

Арбалетчик перечеркнул ладонью воздух.

— Ладно. Буланже, осмотрите тут всё. Жак, ты со мной.

Я спустился во двор. На стенах стояли люди Хруста, возле ворот и у конюшни лежали тела. Брат Стефан ходил между ними, молился. Кто-то из псов сидел на колоде для воды вытянув ногу, над ней склонилась Сельма, осторожно промокая рану тряпицей.

Пастораль какая-то. Я предполагал серьёзную драку, звон мечей, свист стрел, вопли умирающих, а обошлось малой кровью. Один только раненный. Даже не интересно. Готовились чуть ли не к смерти, а в итоге вспотеть не успели. Наверняка помогло то, что лотарингцы не ждали нападения, мягко говоря, просрали. Кто-то может сказать, что нам повезло. Но везёт лишь тем, кто не боится ударить и получить удар в ответ. Мы не испугались — и вот результат.

Камышовый Жак нагнулся, подбирая кабассет.

— Хорошая штука, — прогундосил он, напяливая шлем на голову. — Как он мне, капитан? Можно себе оставить?

— Оставь, — разрешил я. — Только не потеряй вместе с головой, как предыдущий владелец.