Птицелов

Глава десятая Глазница

Про россов вообще ничего не понятно в истории Айурэ. Кто-то из учёных утверждает, что эти ребята первыми ступили на берег Эвернорд почти за сто лет до того, как сюда пришёл наш народ. Мол, плыли на своих кораблях-ладьях вдоль побережья, при исследовании континента и устроили временную стоянку в дельте.

Россы с учёными спорить не спешат, отвечают обычно: мы много где плавали и бывали, может ваши умники и правы, но какая разница спустя столько веков?

Однозначно верно — россы уже жили в городе маленькой общиной, когда из Гнезда заявились Птицы. Впрочем, кроме этого народа, среди нас были и другие, вроде тех же тиграи, аденцев или донгонцев. Но, как выяснилось после обретения магии людьми, россы обладают тем, чего не нашлось ни у одного другого народа — Белой ветвью колдовства.

Магией крови.

Оказавшейся незаменимой в Иле и куда более эффективной, чем Пурпур, особенно в глубинах, где огонь не всегда может гореть или уничтожать некоторых тварей. Белая сила требовалась Айурэ для выживания и развития, поэтому россы стали в какой-то мере частью нашего города, умудрившись, тем не менее, сохранить свою культуру.

Они единственные, кто, имея дар — не проходят обучение в Школе Ветвей. Учат друг друга сами. Или передавая знания в семье, или беря учеников, и наотрез отказываются вливаться в «систему», логично аргументируя, что их умения совершенно бесполезны чужакам, так как со времён Когтеточки ни у кого из других народов не появилось ни одного носителя Белой ветви.

Нет, россы не скрывают свои знания и не охраняют тайные практики. Они без проблем рассказали мудрым мужам университета основы обучения и искусства, дабы знания никуда не пропали при непредвиденных обстоятельствах, кои в нашем безумном мире порой случаются совершенно внезапно. Но обучать новичков предпочитали по-своему, и им это позволили.

Их дар не столь редок, как у Перламутровых, но вы понимаете — если ткнуть пальцем в проходящего по улице росса, вряд ли попадёшь в колдуна. Вместе с тем, за века, район, который выделил город для них, разросся, принял в себя не только росских колдунов, но и множество простых жителей с севера континента и давно потерял своё старое истинное название, став именоваться на росский манер — Талица.

Не сказать, что я частый гость здесь. Будучи студентами, мы веселились в этом районе с начала ночи и до утра, благо гудение тут никогда не утихает.

Хорошее место. Оживлённое. Шумное. Спокойно, по-матерински, принимающее всех чужаков, кормящее их и защищающее, если это требуется. Ну, исключая, разумеется, душегубов. Этих Талица принимает тоже, но обычно так сжимает в объятиях, что от них остаются лишь кости, да и то находят те крайне редко. Эвернорд скрывает в своих омутах множество… тайн.

Сама по себе Талица — участок суши, выросший в широком заливе реки во время войны с Птицами, когда от колдовства менялся сам мир и нарушались правила природы, созданной Одноликой.

Поэтому теперь Айурэ обладает внушительным, вытянутым с севера на юг куском остывшей базальтовой скалы, на которой и раскинулась Талица.

От неё западнее, на отколовшемся фрагменте, ставшем островом Беррен — Школа Ветвей — огромный учебный конгломерат, с десятками зданий и парков, изолированными от городской жизни. По сути, не менее закрытая территория, чем Каскады. И если там, под Зеркалом, выращивали солнцесветы, то здесь — тех, кто мог их использовать и защитить нас от Светозарных и прихода Птиц.

На севере Талицы, гранича с Великодомьем, были богатые районы с двух- и трёхэтажными особняками, растянутыми вдоль всего рассветного берега. Росские династии, приехавшие из Устюжени, богатые купцы, посольские, военные советники, и колдуны, разумеется.

Юг, как я уже говорил, бесконечные увеселительные заведения, одноэтажная застройка, скверы и всё такое, медленно поднимающееся в гору, тянущееся к западу и переходящее в жилые районы, паутиной разбегавшиеся в разные стороны, обрывающиеся у церквей Рут, по росской традиции украшенных золотыми маковками, и старых, но всегда ухоженных кладбищ.

Торговые склады, амбары и маленькие причалы с лодками, баржами и рыболовецкими шхунами в узких, похожих на фьорды проливах западной стороны, живописные сосны, склоняющиеся к речной воде…

Разумеется, в Талице давно жили не только россы — район слишком велик для этого. Здесь была своя красота. И своя самобытность. Пока Элфи оставалась совсем маленькой, мы не раз и не два гуляли по грунтовым дорожкам на склонах, купаясь в смолистом аромате и любуясь белыми парусами лодок.

Обо всём этом я думал, пока трясся на диване коляски, которую нанял любезный Капитан, отправляясь в наш долгий утомительный путь от Соловьиной Купели. В середине дня, через густую патоку летней жары, отчего мой шейный платок ненавидел меня всем своим кружевным сердцем, ибо потел я совершенно чудовищно.

Капитан, который, кстати говоря, не только никогда не пачкался, но и не потел, посмотрел на меня с некоторой долей сострадания:

— Терпение, мой друг. Ночью будет гроза.

— Ты заделался гадателем по облакам?

— Нет. Просто сломанная в детстве кость ноет к дождю. Ты как-то на редкость мрачен.

— Прости, что? «На редкость мрачен»?

— Тебе обычно не свойственно это. Ну, в Айурэ.

— Спасибо, что хоть не отказываешь мне быть букой в Иле.

— Там ты пашешь на нас, почти не спишь и трясёшься за наши жизни. Что тебя гложет сейчас? Никифоров? Мы с этим разберёмся уже сегодня, и не дай Рут ему оказаться не на той стороне.

Я мог бы рассказать ему, что во внутреннем кармане, рядом с монетой Оделии, у меня теперь всё ещё тёплый медный пятак, вновь обретённый без всякого на то моего желания. Стоило бы выразиться, что он беспокоил меня до икоты, ибо я знал то, что пока не знал никто — суани в Айурэ и прекрасно знает, где меня искать.

Довольно здорово раздражает, что эти проклятущие твари ходят сюда из Ила, словно к себе домой, как будто перед ними распахнуты все двери и им совершенно наплевать на потерю собственных сил.

Что надо Тигги? Как с этим связана Осенний Костёр? Когда ко мне заявится кто-то из них? И самое главное — что мне тогда со всем этим делать?

Пока же я просто получил послание, которое можно расшифровать как: хватит глупостей и будь паинькой. Иначе я снова приду.

Вот чего мне не хотелось, так это безумной Тигги у себя в кабинете.

— Меня беспокоят проблемы нумизматики, — сказал я и увидел, как Август подаётся вперед, решая, правильно ли он расслышал.

— Прости, что?

— Помнится, ты попросил не ввязывать тебя в дела, касающиеся Оделии. И я блюду договор. Ты уверен, что мне стоит продолжать?

Капитан, словно хищник, быстро зыркнул из-под полуприкрытых век. Его расслабленная поза теперь казалась мне игрой, обманкой. Внутренне он весь подобрался и ответил не сразу. Не через минуту. И даже не через две. Размышлял, и я уже не ожидал получить ответ, когда он проронил негромко:

— Оделия мертва, весь вред, который она могла причинить, уже исполнен. Думаю, теперь «Соломенным плащам» она никак не угрожает, а тебе требуется помощь. Так что мой долг её оказать. Разумеется, если смогу. И… если не передумаю, когда узнаю о твоей беде. Вдруг всё гораздо хуже, чем с Оделией.

Всегда мне нравилась в нём эта прямая честность.

Я достал монету с ликами солнца и луны, подумал, что это уже не первая и не вторая попытка узнать хоть что-то. А ещё, что я теряю осторожность, показывая её слишком часто:

— Посмотри. Жена моего брата оставила мне её.

Он внимательно изучил лики, спросил нейтрально:

— При каких обстоятельствах?

— За недолгое время перед тем, как за ней пришёл Медоус.

— Ради этой штуки пришёл? — Капитану палец в рот не клади. — Впрочем, не отвечай. Не хочу знать. Слишком опасно для тебя. Вообще лучше не показывай её никому, если я прав. Выброси в какой-нибудь канал и забудь к совам и дятлам. Думал, ниточка перерезана вместе с Оделией.

В его голосе слышалось сожаление.

— Я не надеялся на везение, — улыбнулся я, убирая проклятущий кругляшок.

— Ну отчего же? Здесь я могу немного помочь, — этот совиный сын улыбнулся мне в ответ и с изяществом гадюки, сунув руку за воротник рубахи, вытащил на цепочке оплавленный по краям кругляшок, где, несмотря на повреждения, угадывался знакомый мужской лик с солнцем.

— Долби меня дятлы, — прошептал я росское ругательство. — Какого павлина, Август? Откуда?!

— Ношу на удачу. Иногда, — скромно ответил он. — Снять, чтобы ты убедился, что они близнецы-братья?

— Нет смысла. Я вижу. И жду объяснений.

— Ты заходил в Шайлест?

Неожиданно.

Шайлест — одно из проклятых поселений, оставшихся в Иле со времён Храбрых людей. Деревня, находящаяся очень близко к Шельфу, которую все нормальные люди обходят кружным путём, впрочем, как и другие людские города, коротающие века под розовым месяцем. С учётом того, что ваш покорный слуга не относится к «нормальным», в некоторые развалины я забирался по тем или иным причинам. Иногда это было почти безопасно, иногда я сбегал, бросая вещи, такая дрянь мне встречалась.

— Да.

— Церковь Рут?

Я помнил чёрный, обугленный ребристый шпиль, маяком торчащий над провалившимися обугленными крышами.

— Место, уничтоженное силой Ила? Где алтарь втянул в себя всю возможную мерзость в радиусе пяти лиг? По счастью, не довелось.

— Мне пришлось там заночевать как-то вместе со спутниками. Давно.

— Оригинальный способ посадить сову на собственную шею. Особенно, когда недалеко кольцо сосен и наша остановка с живым алтарём Рут, а не тем ужасом, что в разорённой церкви.

— Выбора не было, — он не вдавался в детали, считая их сейчас совершенно не важными.

— Странно, что вы выжили.

— Только двое из девяти смогли пережить ночь. Я и старина Бёрхен. И с тех пор моего слугу в Ил не затащит даже Толстая Мамочка. Но речь не об этом. Монету я нашёл там.

Я потёр подбородок:

— Пытаюсь найти причину, отчего ты её взял.

— Они безопасны. К ним не липнут зло и проклятия, — Август вздохнул, понимая, что требуется объяснение. — Ты не колдун, не проходил обучение и Школу Ветвей видел лишь снаружи. Часть знаний не преподают в Айбенцвайге, считая это незначительными мелочами, не нужными в повседневной жизни. И они совершенно правы, по сути. Нас же заставляли изучать профильные предметы, в том числе и углублённую историю перевоплощения части колдунов в Светозарных, вьитини и суани. Так сказать, чужой пример ошибок поможет новому поколению носителей дара не пойти по кривой дорожке и не пополнить ряды довольно не-милых к Айурэ существ.

— Углублённая история о колдунах и распаде союза Храбрых людей? Мне она известна. Рейн потратил время, чтобы рассказать начало, а я — чтобы найти нужные книги.

— Ну тогда ты прекрасно помнишь, что Когеточке совершенно не было интересно управление молодым государством. Его тянуло в Ил, и бразды правления Айурэ, как великий воин, командир и лидер, к общему одобрению остальных пока ещё не-Светозарных, принял Отец Табунов. Он стал первым лордом-командующим.

— Да. Так и было, пока они все не свихнулись от желания обладать такой же руной, как у Когтеточки. Отец Табунов призвал людей уходить в Ил, строить там города, заходить всё глубже и дальше. Пока не стало слишком поздно и не случился раскол. Тогда уже Отец Табунов не мог (по понятным причинам, он свихнулся на поиске рун и забыл о том, в чём клялся) править, и Когтеточка стал лордом-командующим. Ну, а потом и его потомки: до того, как произошёл переворот и большинство из нас не извели под корень.

— Ну вот, где-то между «призвал уходить в Ил» и «пока не стало слишком поздно» был промежуток времени освоения. И довольно большой. Кладбище Храбрых людей, города, мосты, тракты, бастионы и перевалочные пункты. Продолжение государства. Точнее — новое государство, где лорд-командующий развил активную деятельность, затаскивая уговорами, обещаниями и угрозами всё новых и новых людей. В его планах было расселиться по всему Илу, чуть ли не до Гнезда.

— Идиотические мечты, — буркнул я.

— Ну, после победы над Птицами, создания Небес, множества новых открытий, обретения колдовства — вполне понимаю мысли людей, ещё не очень представляющих, что такое Ил и что он с ними сделает в следующие десятилетия. Ты не колдун, — он повторил это снова, мне почудился в его голосе отзвук старой печали. — Человеку без дара очень сложно осознать, что это такое, когда ты делаешь маленький шажок в сторону божественности. Но я отвлёкся. Государство, идеи Отца Табунов. Ты держишь в руках одну из монет, которые использовались в то время.

— То есть, ты хочешь сказать, что это всего лишь монета?

Он потёр подбородок:

— Их называли ключами памяти. Передавали через них сообщения, но для этого требовались специфические растения, о которых я мало что знаю. Не выбирал курс про историю артефактов, как-то прошло мимо меня. Поспрашивай других колдунов. Хотя я бы не рисковал. Мало ли куда это тебя заведёт.

Дом был двухэтажным, опрятным и большим. Вытянутым вдоль улицы, со стенами покрашенными в светло-зелёный. Дверь открыл усатый дородный слуга-росс в длинной рубахе, ворот у которой был застёгнут криво, не на те пуговицы.

Августа он знал, так что быстро поклонился, дожёвывая что-то, и сказал:

— Проходите, риттеры. Я сейчас же сообщу бажону[2].

— Спасибо, родной, — Август отдал слуге квадратную клетушку с пёстрым почтовым голубем, которую вёз через весь город, отказываясь говорить, зачем ему понадобилась птица. Лишь загадочно усмехался.

Росс, ничуть не удивлённый таким поворотом, принял её, словно это была трость или зонт. Поставил на столик и не спеша направился к лестнице, украдкой зевая в рукав.

— Удивлён, — сказал я, разглядывая обстановку. — У него оказывается хороший вкус. К тому же я не ожидал столь богатого дома.

— Он хорошо… как они сами говорят, заколачивает. Все-таки один из пятнадцати сильнейших в Айурэ колдунов Белой ветви. Именно поэтому, когда мне понадобилась магия, я нашёл его.

Болохов появился через пару минут, в чёрной, до колен, рубахе с широкими рукавами, расшитыми алой нитью. Низ штанов и короткие сапоги в земле — видно, что работал где-то на заднем дворе.

Он был такой же, как и всегда — ниже меня, с красноватым лицом, густыми пшеничными усами, высокими залысинами и сальной головой. Голубые глаза, безучастные и холодные, острым стеклом царапнули нас, прежде, чем плечи колдуна немного расправились.

— Капитан, Медуница. Неожиданный визит.

— Здравствуй, Антон Арсеньевич, — улыбка у Августа была шире некуда. Поди пойми это он так вежлив или действительно рад видеть колдуна. — Судьба привела. А может и совы, как пойдёт. Извини, что без приглашения.

— Проходите в сад, к столу. Не по-людски у дверей говорить. Будьте гостями.

Очень мило с его стороны, с учётом того, что мы друг друга терпим, но не особо любим. Гость для росса — довольно важное понятие. Чуть-чуть не дотягивает до друга или родственника. По крайней мере, пока ты находишься в его доме и под его защитой.

В саду, под тенистыми каштанами, на открытой веранде, стоял длинный стол, застеленный расшитой подсолнухами скатертью. Три женщины разного возраста спешно ставили блюда с едой. Им помогал давешний слуга.

За столом, на высоком табурете, не обращая ни на кого внимания, сидела пятилетняя коротко стриженная девчушка и, обстоятельно орудуя деревянной ложкой, уплетала пшённую кашу из глубокой керамической миски. Двое мальчишек, в чистых рубахах, штанах, при куртках, стояли едва ли не на вытяжку, встречая гостей. Все трое были копиями Болохова, с той лишь разницей, что на их лицах не было ни капли мрачности.

Одна из женщин, в белом фартуке, увидев нас, остановилась и, улыбаясь, подошла.

— Моя любезнична прогива[3] Аксинья, — представил её мне Болохов.

Она улыбалась приветливо, подхватила со стола поднос с иссиня-чёрным хлебом, обсыпанным кориандром, подалась к нам:

— Добро пожаловать, в наш дом, риттеры. Риттер Нам, давно вас не видела. Риттер Люнгенкраут, наслышана о вас.

Я надеялся, что слышала она от мужа про меня не только плохое. Поклонился и улыбнулся в ответ. Как и Август, согласно традиции, отломив от ещё тёплого каравая и съев, принимая хлебосольство этого дома.

— Если бы я только знала, что у нас сегодня будут гости, то подготовила бы что-то особенное, а не простой обед, — сокрушалась невысокая женщина, усаживая нас за стол. — Герои Солнечного павильона заслуживают самого наилучшего.

— Всё в полной мере прекрасно, — успокоил её Август.

— Вы знаете о том, что случилось в павильоне? — удивился я.

— Ну, конечно же! Варвара Устинова моя добрая подруга и это я познакомила её с риттером Намом.

Я вспомнил жену росского посла, с которой нам не посчастливилось оказаться рядом с вырвавшимся на свободу мозготрясом.

— Мои младшие дети, — Болохов представил подростков. — Сыновья: Емельян и Тихомир. А это Ветка.

В его голосе я впервые услышал нотки нежности, когда он смотрел на дочь.

— Есть ещё Илья, но сейчас он в гвардейском инженерном корпусе. Через полгода ему полагается чин первого лейтенанта, — мать гордилась старшим сыном.

Слуги ушли, сыновья тоже. Ветка, словно потеряв интерес к каше, ковырялась в ней ложкой, лукаво и немного стеснительно поглядывая то на меня, то на Капитана. Жена Болохова хотела увести её, чтобы оставить нас одних, но колдун чуть покачал головой:

— Не будет мешать.

Аксинья, сославшись, что ей следует проверить, как дела на кухне, оставила нас для разговора.

Капитан парень не промах, так что подвинул к себе ближайшее блюдо, поднял крышку и положил на тарелку три большущих штуки, слепленные из теста. Подвинул ко мне:

— Не стесняйся, Медуница. Это вкусно.

Действительно, было вкусно. Мясо, завёрнутое в тесто, приготовленное на пару. Болохов никуда не торопил, ждал, потягивая чай из большой чашки. Девчонка, словно забыв о нас, что-то тихонько напевала, изучая рисунок на скатерти.

— Меня сильно интересует Никифоров. Ты видел его после завершения рейда, Антон? — как бы между прочим, проронил Август, орудуя вилкой и ножом.

— Проверял, как у него дела, где-то через неделю после того, как ты всё свернул, — колдун внимательно посмотрел на него, затем на меня, делая какие-то выводы. — С ним проблемы?

— Есть значительный шанс на такой неприятный расклад. Поэтому мы с Медуницей хотим задать ему вопросы и получить ответы. Ты привёл его в отряд и знаешь, где искать. Очень надо, Антон.

— Знаю, — нахмурился Болохов. — И скажу. Но хотелось бы быть в курсе, что эта морда красная натворила, раз ты сам ко мне пришёл, а не прислал Бёрхена с приглашением.

— У Бёрхена сейчас иная задача, — Август вытер губы салфеткой. — Как всегда очень вкусно. Передай Аксинье, если я сегодня её не увижу. А ввести в курс дела — охотно. Забавная ситуация, на самом деле, случилась с нашим Медуницей. Я очень веселился, когда он рассказывал.

Но Болохов отнюдь не веселился. Слушал историю о Плаксе и мрачнел.

— Ничуть не сомневаюсь, что всё так и было.

— Но?.. — это «но» прямо стыло на его губах.

— Но на Никифорова не очень-то и похоже. Всякое-такое не в его… хм… стиле.

— С каким количеством участников Племени Гнезда ты знаком? Они обычно ничем не выдают себя. За это грозит птичья клетка.

— Ни с одним, Медуница. Но Никифоров — росс. А никто из нашего народа не куролобый, чтобы связываться с такой долбанной дятлами дрянью. Себе дороже.

Я мог бы сообщить ему, что люди, даже самые умные, время от времени совершают невероятные идиотские поступки. И что если россов ни разу не ловили на «горячем», то это не значит, что их нет среди Племени Гнезда или, может, ловили из рук вон плохо. Ну, или я мог бы сказать, что рано или поздно всегда найдётся исключение, паршивая курица и тому подобное.

Но я был в его доме и не хотел вести себя, точно циничная кукушка. Мы с Болоховым и так не друзья, а прямые оскорбления колдуна Белой ветви — путь как раз про идиотские поступки, о которых я говорил только что. Поэтому ограничился нейтральным:

— Следует убедиться.

Он задумчиво куснул ус, кивнул и назвал адрес. Капитан улыбнулся:

— Можно тебя попросить сказать слуге, чтобы принёс перо, бумагу, а потом мою птицу?

Когда он отпустил голубя, никто из нас не спросил, кому отправлено сообщение. Я полагал, что возможно Голова вскоре присоединится к нам, но не готов был поставить на это жизнь. Командир «Соломенных плащей» достаточно часто удивлял меня своими ходами, так что я решил подождать и посмотреть.

Ветка в восторге проследила за полётом исчезнувшего в небе голубя, затем отложила деревянную расписную ложку, потеряв интерес к каше, став придирчиво, ничуть не тушуясь, разглядывать Августа.

— Хочешь что-то спросить? — участливо спросил он у неё.

Но та просто надула щёки, затем со свистом выпустила воздух, что я счёл за «нет».

— Полагаю теперь нам надо ждать гостя? — пробормотал Болохов.

— Да нет. Он подойдёт по адресу, если конечно Бёрхен, получив весточку, всё сделает правильно и человек захочет прийти. У нас свободный город. Я просто мажу клеем, надеюсь, что пташка угодит в ловушку. А нет — справимся сами.

— Не очень понимаю, как мы трое не сможем справиться с единственным одноглазым Никифоровым, — ещё сильнее нахмурился Болохов.

— Во всем есть нюансы, Антон. Я хотел бы их учесть.

Щёку колдуна исказила судорога и он прижал к ней два пальца, гася эту предательскую дрожь.

— И именно поэтому ты захватил с собой столь незначительную «мелочь», как свежий и полный силы солнцесвет?

Я едва шевельнул бровью. Полагаю, колба с цветком у Августа в сумке. Я-то её не вижу, а вот человек с даром чувствует цветок, даже если тот спрятан, но находится поблизости.

И силы тянуть может тоже.

— Существуют и совершенно неприятные нюансы, — последовал спокойный ответ. — А я, как ты понимаешь, хоть и ценю приключения, но не настолько, чтобы они создавали непреодолимые помехи для моего удовольствия. Лучше надёргать пёрышек и постелить в гнёздышко, чтобы падать было легко.

— Очень по-доброму позаботиться о нуждах колдуна, командир.

— Ну, мелочи, — махнул рукой Август, хотя это были не мелочи. Солнцесвет стоит серьёзных денег и один такой (очень редко два) «Соломенные плащи» берут с собой в Ил. Цветки, по знакомству, за свои деньги, достаёт именно Капитан, благо у него есть патент от государства, с разрешением на подобное приобретение. И если уж мы куда-то сегодня направимся и требуется помощь Болохова, то его обеспечивают ценным ресурсом.

— Может, ты и руну припрятал?

Последовал вздох сожаления:

— Увы. Твоя ещё цела?

— Хватит на пять-шесть полных секторов, полагаю. Если не топить печь всеми дровами разом.

— Ну, надеюсь, сегодня её тратить не придётся. К тому же, буду с тобой честен, цветок не для тебя. Я не предполагал, что ты заинтересуешься такой ерундой. Но, раз так, мы с Медуницей с радостью примем тебя в нашу небольшую компанию. Точно ведь?

Я кивнул, и это не выглядело кисло. Болохов, при всех наших с ним не-отношениях — большой дока в том, чтобы прикрыть спину, когда становится уж слишком горячо. Ни один разумный человек не откажется от подобного сопровождения.

— Если Никифоров виновен, то хочу посмотреть в его глаза. Глаз. Так что я с вами. Какая ветвь у твоего друга?

— Предпочитаю не торопить события, — Капитан быстро глянул на меня. — Но, если позволишь, мы проведём время у тебя до ужина.

— Будьте моими гостями.

В этот момент Ветку совершенно внезапно стошнило прямо в тарелку. Кашей и густой тёмной кровью. Она сидела прямо напротив меня, и я дёрнулся, чтобы помочь, но рука Капитана, опустилась мне на плечо, а пальцы, жёсткие, стальные, предупреждающе сжались. Я с неохотой, гася в себе внутренний протест, опустился на свое место и с недовольством посмотрел на Августа.

Этот совий сын улыбался! И даже его глаза потеплели, как не должно быть, когда плохо маленьким девочкам.

Болохов порывисто встал, подхватив на пути одну из салфеток, лежащих на столе, и вытер побледневшей дочери уголок губы, с которой стекала кровь. Заглянул в глаза, приложил ладонь ко лбу.

Было непривычно видеть его таким. Нежным. Участливым. Заботливым. Даже столь жёсткие люди, как он, порой раскрываются с совершенно иной стороны, если рядом те, кого они любят.

Его жена появилась практически мгновенно, словно ждала случившегося, забрала девчонку, но та, прежде чем уйти, серьёзно посмотрела на отца, сказав:

— Ово мало ствар. Завечаю вечерас скорополучно зарудить више излити[4].

Я не понял, что она сказала, но Капитан, судя по тому, как сузились его глаза — прекрасно понял.

Хлопочущая Аксинья увела Ветку, идущую неуверенно и слабо, а Капитан поднял до этого нетронутую рюмку с клюквенным ликером, отсалютовал Болохову, который убрал тарелку с окровавленной рвотой со стола, поставив её под дерево.

— Поздравляю, Антон. Второй ребёнок с даром в твоей семье. Да ещё и знатливая[5].

Колдун, всё ещё несколько потерянный случившимся, рассеянно кивнул, поймал мой взгляд и чуть зло усмехнулся в усы:

— Прости, Медуница. Пугать тебя не входило в мои планы. Во всяком случае, так…

— Прощаю. С ней всё будет в порядке? Кровь… у меня есть хорошие врачи, если надо, я оплачу их работу…

— Пф!.. — он махнул тяжёлой ладонью, но спохватился, поняв, что я предлагаю, и сказал с благодарностью: — Ты добр и твоё предложение щедро, но кровь естественна и не противна её здоровью. Даже странно, что ты так хорошо знаешь Ил, но совершенно не разбираешься в Ветвях.

В своё оправдание я мог бы сказать, что в моей семье старались вообще не говорить о колдовстве. О глубинах дара. О том, чего мы избежали из-за порченой ветви Когтеточки. Словно Фрок опасалась, что рано или поздно это во всех нас пробудится, захватит, и мы станем совать руны под язык и швыряться в каждого прохожего огненными шариками. Впрочем, её опасения не были беспочвенными в той области, что если бы Рут вдруг решила пошутить, и кто-нибудь среди нас родился с даром, на этом бы ветвь Люнгенкраутов и прервалась.

Во дворце Первых слёз не стали бы терпеть настолько большую угрозу их власти. А вдруг потомок ничуть не уступит силой предку и потребует то, что считает своим по праву?

— Это проявление пробуждения волшебства в человеке, Раус, — объяснил Август. — Точнее, в человеке с Белой ветвью. У остальных всё проще. Нас пробуждают, вернее встряхивают лет в двенадцать, чтобы убедиться, что есть талант. А потом уже окончательно в пятнадцать, в Школе Ветвей или перед поступлением туда, когда с помощью солнцесвета дару дают то, что колдуны называют «теплом». Но у россов, как видишь, свой путь. Куда более тяжёлый.

— Иногда я думаю, что лучше бы ни у меня, ни у них такого никогда не было. Это непросто. Особенно поначалу. Особенно для девочек.

— Да, — согласился Капитан, бывший носитель Зелёной ветви. — Но когда она вырастет, то своей силой размажет папеньку по стенке, если тот будет ей перечить. Большой потенциал.

Болохов от этих слов чуть повеселел, усмехнулся в усы:

— Я Ветку на руках ношу и носить буду. Ладная выйдет девка и колдунья. Вся семья гордится.

— А что она сказала прежде, чем уйти? — полюбопытствовал я.

— Что сегодня прольётся много крови, Медуница, — охотно сказал Капитан, кажется очень довольный этому обстоятельству. — Девочка видит тени грядущего. Выходит, мы на верном пути.

— Главное, чтобы не наша кровь, — хмуро произнёс росс.

— Расслабься, Антон. Мы совершенно, абсолютно бессмертны. Самая большая беда сегодняшним вечером, которая нас ждёт — это промокнуть во время дождя.

Капитан не ошибся насчёт дождя.

К закату, когда солнце уходило за море, облака окрасило бронзой, как это здесь бывало, когда вот-вот должна была начаться гроза. Свет упал на город, на несколько минут превратив его в отлитый из металла памятник всем тем свершениям и неудачам, радостям и горестям, что помнил Айурэ. А после потускнел, умер, роняя скипетр власти, который подобрали сумерки вместе с пришедшей непогодой. И сразу же мгновенно стемнело, как это бывает в летние южные ночи.

Мы шагали по мокрым, опустевшим улицам и в моих ботинках совершенно не изящно хлюпало.

Болохов выдал нам плащи, длинные, до пят. Сам шёл первым, указывая путь и держа в левой руке закрытый фонарь с яркой каштановой свечой. Тени вокруг колдуна искажались, прыгали, пускались в пляс, а после, отпрянув, сливались с мраком вдоль домов, словно ощущая его тёмную натуру. На дождь росс плевал — его плащ был короче наших, да к тому же распахнут на груди. С полей широкой шляпы нитками бисера слетали капли. Опираясь на толстую трость, в коротких штанах, длинных алых чулках и парадных башмаках с золотыми пряжками, он казался среди ненастья странным чужеродным объектом.

По Талице носители Белой ветви предпочитают ходить при полном параде, чтобы местные видели и понимали, кто перед ними. Но сейчас, по моему мнению, сие абсолютно излишне — в округе нет даже мокрого воробушка.

Из череды тёмных переулков мы выбрались как раз в тот момент, когда небо чуть убавило свою печаль и дождь ослабел.

— Пришли. Его дом в конце этого квартала. Вниз, под горку, — проронил Болохов. — Ты где назначил встречу?

— В тепле, — Капитан указал на массивное здание с яркими огнями, стоявшее первым на улице.

Я узнал его, и холодок от чужих воспоминаний пробежал у меня по спине прежде, чем я вышвырнул их из головы. «Берёза», то самое злополучное заведение, где несколько ботаников попали в смертельную ситуацию, которая в итоге привела к гибели солнцесветов на полях Каскадов, и мы до сих пор расхлёбываем последствия произошедшего.

Забавно, как всё крутанулось, и я внезапно оказался там, где началась история, которую устроили по крайней мере двое Светозарных.

— Почему здесь? — спросил я у Августа.

— Близко к нашей цели. А место очень приличное и его хвалят. Не мокнуть же под дождем. Сейчас проверю, принято ли моё приглашение.

Он потянул дверь на себя, на мгновение выпустив на улицу оранжевый свет множества каштановых ламп, а также тёплый воздух, пахнущий свежим тёмным хлебом, мясом, ягодой и наваристым супом. Я услышал смех, гомон, звяканье бокалов, дудки и скрипку. Дверь закрылась, отрезая всё это веселье, оставив меня наедине с Болоховым.

— С дочкой всё будет в порядке?

— Как и со всеми другими колдунами Белой ветви. Неприятное пройдёт. Она станет сильнее. Не беспокойся за неё, это моя доля.

Как человек, воспитавший одну маленькую девочку, я вполне понимал его тревогу, пускай он и старался не показывать её чужакам, вроде меня.

— Слышал, что тебя взяли в оборот ребята из конторы Головы.

— Всякое случается, — нейтрально ответил я. — Будем считать, они ошиблись.

— Угу, — он чуть прищурился. — Что бы ты там про меня ни думал, не хотел, чтобы ты кончил облепленный голодными чайками.

Я хохотнул:

— Очень мило с твоей стороны сказать это.

— Шкурный интерес. Пока ты жив, отряду легче. И мне часто меньше работы.

— Я всё же спрошу, ибо это не даёт покоя. Зачем ты взял содержимое тарелки?

Он покосился на меня:

— Не думал, что тебя это волнует. Рвота знатливой, в которой есть кровь — для колдуна Белой ветви, что для Толстой Мамочки пушка.

— Хотел бы я это увидеть.

Глаза из-под шляпы блеснули:

— Нет. Не хотел бы. И я тоже. Но как говорит наш славный Капитан: существуют неприятные нюансы и к ним следует быть готовым. Надеюсь, Ветка ошиблась.

— Такое случается?

— Со знатливыми? Сплошь и рядом. Предсказания, как текучая вода — меняются от многих раскладов. И всё же тревожно. Долбанный дятлами Никифоров. И Плакса. И ты. Плохая ночь впереди. Плохая луна. Лучше бы всего этого не было, — дверь за моей спиной распахнулась, вновь наполняя улицу гомоном и запахами, и Болохов пробормотал: — Интересно девки пляшут.

Я обернулся, ощутив знакомый аромат, и нос к носу столкнувшись с не менее, чем я, ошеломлённой Идой, за которой горой возвышался Ларченков. Она — в плаще, светло-сером платье, с перламутровыми серьгами в виде маленьких цветков магнолии. Он — при топоре и тяжёлом плаще на плечах.

— Ритесса, какая встреча, — сказал я, целуя перчатку и чувствуя, как её пальцы легко сжимают мои, в знак приветствия. — Кое-кто не потрудился предупредить меня о встрече.

— И меня.

За разъяснениями мы повернулись к Августу. Он выглядел донельзя довольным, как проклятущий аист, только что нашедший в пруду аппетитную жирную лягушку.

— В своё оправдание хочу сказать — не был уверен, что госпожа Рефрейр получит сообщение от моего слуги вовремя и сможет успеть на встречу. Так что считайте наше рандеву невыносимо приятным сюрпризом.

— Мудро, — оценил я его идею пригласить Иду. — Хорошее решение.

Болохов хмурился, но молчал. Приглашение колдуньи он явно не одобрял.

— Ну, друг, — укорил его Капитан. — Неужели ты не рад столь прекрасной ритессе в нашей компании?

— Ты ставишь меня в неловкое положение, — огрызнулся росс. — Просто стоит ли вмешивать в грязные делишки отряда утончённую госпожу? Справились бы сами. Не обижайтесь, ритесса.

— Ни в коей мере. Просто тогда ваши дела будут, и впрямь, грязные. Как вы собирались узнать правду? Пытками? Кровью? Побоями?

По лицу росса было видно, что, если понадобится, он не дрогнет. Впрочем, чего уж тут вешать на него всех зимородков? В плохих обстоятельствах я тоже перестаю быть добрым малым, хотя Рейн бы посмеялся над моими потугами становиться жестоким. Он до последнего считал, что его школа научила меня слишком малому.

— Отличный вариант, коллега, — одобрила Ида и от слова «коллега» у Болохова разве что зубы не свело. — Но обычно, когда государство хочет допросить кого-то и получить правду, приглашают Кобальт, а молоток оставляют на более подходящие времена. Ну, или же его используют те, кто не может себе позволить пригласить меня.

Она очаровательно улыбнулась нам всем. Ларченков шумно вздохнул, точно конь. Этот тоже не одобрял всего происходящего и считал, что хозяйка должна находиться уж точно не здесь и не с нами.

— Ваши аргументы неоспоримы, ритесса, — признал Болохов, касаясь края шляпы. — Давайте пойдём простым путём, раз уж Рут принесла нам на ладонях такую возможность.

— Тогда хватит разговоров и показывай дорогу, мой друг, пока опять с небес не полило, — предложил Капитан.

Через несколько шагов, я ощутил, что плечо Иды коснулось моего плеча. Глянул на неё, увидел лукавую улыбку. Улыбнулся в ответ. Если бы за спиной горой не нависал проклятый Ларченков, я бы назвал нашу встречу совершенно идеальной.

Никифоров жил в одном из мрачных трёхэтажных доходных домов, в десяти минутах от «Берёзы», если идти вниз по улице, к реке. Небогатый, рассчитанный на работников мануфактур Мельниц, один из десятка в череде одинаковых строений, скрывающихся за аллеей старых неухоженных лип.

У одного из трёх подъездов, на брёвнышке, под фонарём, дымили трубками два старика, передавая друг другу бутылку с мутной жидкостью молочного цвета. Разило от них за десять футов, так что глаза слезились. На нас они сперва глянули без всякого интереса, затем разглядели костюм Болохова, почтительно встали, поклонились. Он, к моему удивлению, склонил голову в ответном приветствии. Стремительно вошёл в распахнутую дверь тёмного подъезда.

Квартира Никифорова оказалась на первом этаже, в самом дальнем конце коридора. Под стеклянным колпаком горела обычная свеча, света от неё было даже меньше, чем жалости у Светозарных. За дверью неохотно, с какой-то щемящей тоской, звучала гитара. Струны не пели, а плакали.

— Дверь долой, — шепнула Ида, и Ларченков шевельнул могучими плечами.

— Ах, ритесса. Зачем так радикально? — с деланой печалью покачал головой Капитан. — Существуют куда более простые способы попасть внутрь. Не разрушая чужое имущество.

После этих слов он беспечно постучал. Мелодия стихла, что-то зашумело по полу, наверное, отодвигали стул, затем раздались шаги:

— Кого коростель принёс?

— Егор, это я, — сказал Болохов. — Открывай.

Ругнулись на росском, скорее удивлённо, чем раздражённо, затем пред нами предстал Никифоров. В коротких штанах, ещё и подвёрнутых выше колен, с мокрыми ступнями, без рубахи, щеголяя волосатым торсом. На его правом глазу была чёрная повязка, осунувшееся лицо заросло щетиной. Увидев нас, опешил, пробормотав:

— Капитан? Медуница?

Иду с Ларченковым росс не узнал, что и не удивительно, в каком состоянии он тогда был в Иле.

— Как рана? — спросил я, заходя и беря инициативу в свои руки. — Решили проверить твоё здоровье.

— Милостью Рут, уже лучше, — он отступил вбок, пропуская нас и всё ещё не понимая. Очнулся, разглядев Иду, схватил жилетку, комом лежащую на застеленной кровати, надел, стал застёгивать пуговицы. — Ритесса, простите мой вид.

Ида ласково улыбнулась ему:

— Это мне следует просить прощения, что я пришла в ваш дом без приглашения.

— Ты один? — спросил Болохов. — Ульяна спит?

— В ночной смене. Один, — он приходил в себя и теперь смотрел исподлобья. — Не делайте из меня дурака. Что происходит?

— Решаем проблемы, — ответил я.

Он вздохнул, сел, и я увидел, что до того, как мы пришли, Никифоров распаривал ноги в кадке с горячей водой:

— Проблемы связаны со мной?

— Это мы и пытаемся понять.

Росс нахмурился, видя, как Ларченков заглянул в соседнюю комнату, желая убедиться, что оттуда никто не будет угрожать его хозяйке:

— После того, как вернулись из Ила, я ни во что не ввязывался. Сидел по большей части здесь, ходил только к доктору на перевязки, в аптеку и на лавке со стариками пил их настойки.

— А в Иле? — спросил я.

— В смысле? — опешил он. — Вы же со мной были.

— Есть подозрения, что ты с Племенем Гнезда, — промурлыкал Капитан. — И притащил в Шестнадцатый андерит седьмую дочь, со всеми вытекающими. А после, уже в Айурэ, пытался помочь прикончить вот этого добряка Медуницу.

Никифоров поёжился, буркнув:

— Я бы посмеялся, но, дери меня совы, не думаю, что вы подхватите мой смех. А это означает, что не шутите. Как я могу оправдаться?

Вот чем мне всегда нравился Никифоров — он, как говорят в Талице, чёткий малый. К совам возмущение, негодование, вопли «да как вы смеете!», он не требовал объяснений, не утверждал, что это ошибка. Сразу к финалу, где следует всё решить.

Я видел, что он недоволен этими обвинениями, растерян, конечно же напряжён, но агрессии не проявлял и не хватался за нож, рукоятка которого торчала из-под тряпки на подоконнике — только руку протяни.

— Это ритесса Ида Рефрейр, колдунья Кобальтовой ветви, — Капитан изящным жестом указал на гостью. — Она задаст вопросы, а ты ответишь.

Никифоров теперь смотрел волком, разве что не оскалился:

— Вы предлагаете мне выбор, которого нет. Если я откажусь, ритесса всё равно использует руну, превратив меня в раба.

— Ты должен быть счастлив, что она с нами. В противном случае никому из нас не понравилась бы беседа, — посулил Болохов. — Сломанными пальцами по струнам не побренчишь.

— Прежде чем мы начнём, я могу потребовать объяснений? С чего возникли подозрения?

— Час поздний. Чесать языком будем позже, — колдун был жёсток. — Когда всё станет понятно.

— Хорошо. Это больно? — Никифоров обратился с вопросом к Иде.

— Менее больно, чем потерять глаз, — вновь влез Болохов, а Ида дружелюбно сказала:

— Никакой боли.

— А последствия?

— Никаких, — затем чуть улыбнулась. — Ну, может лёгкая влюблённость, в следующие пять минут.

— Я слишком чёрств душой, чтобы ощущать такие вещи, — буркнул он. — Совы с вами со всеми. Приступайте. А когда убедитесь, с каждого по соловью в качестве извинений.

Капитан хлопнул в ладоши:

— Туше, мой друг! Туше. Я лично выплачу тебе пять соловьёв, если окажется, что ты невинен, как ягнёнок, чтобы ты не чувствовал себя оскорблённым из-за нашего недоверия.

Никифоров растянул губы в довольной улыбке. Деньги он любил, тратил бездумно и вечно ходил в долгах:

— С вами, как всегда, приятно иметь дело, Капитан. На таких условиях можете приводить Кобальтовую ветвь ко мне хоть каждый вечер.

Август рассмеялся и кивнул Иде:

— Думаю, пора нам всё прояснить, ритесса.

Болохов, как человек опытный, однажды попавший под её чары, прянул в сторону, подальше от Никифорова.

Руна уже была у Иды за щекой, из-под губ полился лиловый свет, когда она коснулась солнцесвета, пробуждая дар. Никифоров уставился на девушку влюблённым щенком:

— Мои друзья зададут тебе несколько вопросов. Порадуй меня, ответь на них честно.

Он облизал пересохшие губы, с готовностью, я бы даже сказал, отчаянно, кивнул.

— Ты состоишь в Племени Гнезда? — спросил я.

Никифоров ответил сиплым голосом, не спуская взгляда с Иды:

— Нет.

— Знаешь кого-то из них?

— Нет.

— Ты пронёс семя седьмой дочери в Шестнадцатый андерит?

— Я этого не делал.

Дери меня совы. Я посмотрел на Капитана, он не изменился в лице — всё также улыбался, словно знал все тайны вселенной. Болохов тоже перестал выглядеть мрачным, сказав мне, едва сдерживая насмешку:

— Кобальт не врёт. В чём-то ты ошибся.

Я это и без него знал. Но всё так прекрасно сходилось в моём воображении после слов Плаксы.

— Что насчёт работы, которую ты подсунул Плаксе?

— Платили хорошо, но я не смог из-за раны. Предложил Плаксе, а он мне воробушков в карман от своего заработка. Все довольны. Я сделал что-то не то, ритесса? — Никифоров обратил полные любви, сияющие глаза на Иду.

— Немного, — после некоторой заминки ответила она. — Но я тебя прощаю.

Он заплакал от счастья, растирая слёзы по небритой физиономии.

— Я не хотел. Честное слово. Если бы я только знал, что это принесёт вам печаль!

Болохов тоже смотрел на Иду и, несмотря на то, что это был человек не боящийся смерти, а, может быть, сам немного ею бывший, ёжился он, словно находился под крайне неприятным холодным ветром. Явно представлял, что если бы Кобальтовая колдунья захотела, сам бы превратился в точно такого же послушного, преданно заглядывавшего в лицо щенка.

Уже что-то. Я продолжил:

— Ты знал, кто цель задания?

— Нет.

— Так я и думал, — промурлыкал Капитан. — Кажется у нас невероятно весёлое совпадение.

Я, как ни пытался, ничего весёлого не находил, лишь подумал, что хорошо быть Августом Намом, который может найти позитивное зёрнышко даже в павлиньем помёте.

— Кто предложил тебе работу? — я надеялся получить хоть что-то и сдать всё это Голове, пусть разбирается, раз уж тут у нас тупик. Хотя, признаюсь честно, я рад, что Никифоров не причастен ко всей этой гнуси.

— Это разные люди. Они иногда приходят в «Берёзу», когда им нужны ребята для всяких дел. Не знаю имен, но в лицо покажу, если встречу. Я уже работал с ними раньше. Платят щедро.

Я глянул на Капитана:

— Есть небольшой шанс, что к нему могут заглянуть, если будут искать Плаксу.

— Пришли бы раньше, — не согласился тот. — Но давай перестрахуемся. Сниму ему квартиру на юге. Хотя, зная его беспечность, это может и не помочь.

— Оставьте, — попросил Болохов. — Заберу к себе. У меня баловать не станет.

Этот вариант всех устроил. Даже Никифорова. По крайней мере, сейчас.

— Скажи-ка, любезный друг. Есть представления, кому служат те, кто предлагал тебе работу?

— Совушкин двор.

Мы переглянулись, и Капитан пожал плечами, словно мои мысли прочитал:

— Кинем сей кусок мяса нашему неулыбчивому крокодилу.

Да. Лучшее решение отдать эту информацию на откуп Голове и его отделу, и не лезть в логово короля преступного мира Айурэ.

— Отпусти его пожалуйста, — попросил я Иду. — Больше здесь копать нечего.

Она выплюнула руну на ладонь, обрывая контакт со своей «жертвой». Никифоров обмяк на стуле, прикрыв глаза широкой ладонью, сказал сквозь зубы:

— Дери меня совы. Это было… — пауза длилась и длилась. — Прекрасно. Словно мне опять пятнадцать лет. Как бы забыть теперь. Антон, дай попить пожалуйста.

— Водки? — деловито спросил колдун, сунув руку во внутренний карман сюртука.

— Не. Чай. Там… На столе.

Болохов подал стакан с остывшим напитком и Никифоров опустошил его тремя жадными глотками.

— Ну? Убедились?! — с вызовом спросил он, стараясь не смотреть на Иду. Та тактично отступила за широкую спину Ларченкова, чтобы не мозолить россу глаза.

— И приносим свои извинения, — Капитан бросил на стол звякнувший кошель. — Здесь чуть больше пяти соловьёв. Надеюсь, ты не в обиде.

— Забыли, — плата заметно улучшила его настроение.

— Хочу посмотреть твою глазницу, — сказал я.

— Зачем? — тут же насторожился росс.

— Ну, хотя бы потому, что мне надо проверить, как всё заживает.

Август прищурился:

— Упрямец… Это интересно.

— Что интересно? — тут же насторожился Никифоров.

— Да. Что? — вторя ему, проворчал Болохов. — Мы вроде решили, что Егор ни при чём.

— Седьмая дочь, — напомнил я им всем. — Её как-то надо было пронести в андерит. И я просто уверен, что это сделал именно наш отряд. Кто-то из нас.

— Её можно было пронести разными способами. Не обязательно в глазнице.

— Верно, — согласился я с Болоховым. — Но ты умный мужик, должен понимать, что для создания муравьиного льва, требуется колоссальная энергия, которую надо было вложить в седьмую дочь. Проходя защитные барьеры андерита, эта штука бы сразу лопнула, разнеся всё на части, если бы яйцо зашили под кожу или засунули в отверстия для этого совершенно не предназначенные. Даже если бы проглотили. Не говоря уже о таких банальностях, как сумка или карман. Целый портал, Антон! Через который прошёл суани! Нас бы всех размазало уже у ворот. И единственное место, где удерживается сила подобного масштаба: или глаз, или глазница. А он — прекрасный кандидат. Даже если не знал об этом.

— Давайте не будем препираться, — обворожительно улыбнулся Капитан. — Поможем Раусу развеять наши последние сомнения, чтобы двигаться дальше. Егор?

— Да пожалуйста, — Никифоров стянул чёрную тряпку, открывая рану.

Я подвинул лампу к нему поближе, изучил серо-розовое, под набухшим воспалённым веком.

— Заживает хорошо. И нитки клали. Ещё здесь иссекли. Уже после меня. Хорошо сформировали. Скоро можно будет поставить стеклянный глаз. Кто делал?

— Один знакомый цирюльник. Что теперь?

Я выудил из кармана тонкую полую желтоватую косточку, залитую по обоим краям тёмно-зелёной бронзой.

— Какая красота! — восхитилась Ида. — Колокольчик Ила! Чья это кость?

— Не знаю, — признался я. — Кто-то говорит, что это клёст, а кто-то, что скворец. Ей несколько веков. Сейчас их делают куда хуже. Они почти не имеют тонкой чувствительности.

— Да, — согласился Капитан. — Слишком грубы. Приходится гадать, что она показала. Мелкие следы уже не отметит.

— Не дёргайся, — предупредил я Никифорова. — Она просто покажет, есть ли в твоей глазнице остатки Ила. Если туда что-то внедряли, то колокольчик даст нам знак.

Я поднёс хрупкую тонкую косточку к дыре на месте глаза, осторожно прижал к верхнему веку. Отвёл в сторону и показал присутствующим.

Бронза на обоих концах стремительно теряла старую зелень и покрывалась временной позолотой.

— Долби меня дятлы, — сказал за всех нас Болохов.