Птицелов

Глава двенадцатая Колобок

Это было как рождение.

Нет.

Как смерть.

Конец всему. А уж я-то в этом кое-что понимаю.

Нет.

Как росская зима. Суровая и жестокая. Убивающая без всяких эмоций. Равнодушно. Походя. Тех, кто по собственной воле ушёл от тепла, затерялся средь заметённых дорог и полей, куда в такую пору не решаются выходить даже оголодавшие волки.

Всё было стылым. Морозным. Почти родившимся. Почти мёртвым. Застывшим «между».

Стоило бы вспомнить, с чего всё началось. Кажется, мифический Сытый Птах где-то раздобыл огромный шприц, набрал в него лунного света, а после, схватив меня за шкирку, воткнул горячую иглу куда-то в затылок, а может в основание черепа.

Холод лунного света, прокля́того жестокого дома Сытого Птаха, про́клятого во веки веков самой Рут, проник в мои сосуды, побежал по ним, заморозил, обратил в бьющуюся в агонии лягушку, навсегда лишившуюся тёплого благословения солнца, балансирующую на грани вечной спячки.

Мои глаза покрылись инеем, сердце едва билось, мышцы превратились в камень и застыли.

Я перестал существовать, летя куда-то вверх, в небо, безвольным бревном.

Тени. Замёрзшие тени мелькали. Я знал их. В прошлой жизни. Считал друзьями. А одну из них… кажется даже ближе, чем другом. Они летели, такие же замороженные, бесконтрольные, обгоняя друг друга, на луну к Сытому Птаху, ломая хрупкий лёд пространства, заставляя снежинки вихрем закручиваться вокруг тел.

Кто-то остался позади. Кажется, Капитан. Да… Так его звали. Он хватал руками саму суть льда, ярко-голубые сияющие шары, отчего его руки взрывались вспышками. Я попытался сделать вдох, но холод уже выел мои лёгкие. Из последних сил потянулся к женщине, но она унеслась вверх, к луне, а после, потеряв последние силы, я врезался в кого-то, мы закувыркались, набирая скорость… и рухнули на лёд.

Давящая боль в ушах.

Всё.

— Ддери мменя ссссовввы! — стуча зубами от холода, просипел я.

Я стоял на четвереньках, среди седой, покрытой инеем высокой травы, наконец-то обретя возможность дышать. Длинные волосы оттаивали и с них противно капала ледяная вода, стекала по моему носу, впитывалась в землю.

Я с трудом заставил себя подняться, выпрямиться, слыша, как от камзола с тихим треском отваливаются льдинки, обхватывающие его хрупким панцирем. Сунул ладони подмышки, грея стылые пальцы, посмотрел на насмешливый розовый месяц, висящий над чёрными, словно тушью нарисованными, ветвями деревьев.

— Дери. Меня. Совы.

Так быстро я в Ил ещё не путешествовал.

Теперь, когда я выпрямился, талая вода потекла с волос за шиворот, противно холодя спину, стало ещё более неуютно. Ногти, отходящие от мороза, кололо, словно под них загнали невидимые иголки, колени и локти оставались чужими, но к коже постепенно возвращалась чувствительность.

За спиной захрипело, я резко (насколько здесь вообще применимо слово «резко» для человека, едва не превратившегося в ледяную статую) обернулся. Болохов лежал на траве, остекленевшей после мороза, седой от инея, закатив глаза, руна хрустела у него на зубах.

Я помянул сов, бросился к нему, ломая подошвами ставшие хрупкими стебли, пытаясь на ходу отстегнуть ремень, на котором болтались ножны Вампира.

Плохо! Дери совы, может быть даже очень плохо!

Если он только инстинктивно вспомнит, как её коснуться, пока лежит не жив, не мёртв, от меня мокрого места не останется.

Я повернул его на бок, с третьей попытки сунул в зубы кусок ремня, а затем удерживал его голову на коленях, пока дыхание не стало ровным. Проверил пульс, зрачки. Вытащил руну. Посетовал про себя, что нет ничего из того, что я беру с собой в подобное путешествие. Это бы облегчило проблему, но из наличия у меня было лишь… ничего. И этим Болохову придётся довольствоваться прежде, чем Рут взвесит его на весах своих ожиданий, надежд, сомнений, вины и долга, чтобы решить дальнейшую судьбу росса.

Я видел всякое в Иле. Когда люди выживали после когтей жеребёнка и когда умирали от незначительной занозы. Тут уж как повезёт. И очень надеюсь, что мой невольный спутник выберется.

Я позаботился о нём, как мог. Точнее используя тот минимум, что был мне доступен, хотя и сетовал про себя, что отдал бы сейчас многое за дырявое походное одеяло, которое бы подарило хоть каплю тепла.

Ну, а потом я сидел и смотрел на ненавистный месяц, а он смеялся надо мной беззвучно.

Болохов очнулся, я услышал, как у него изменилось дыхание:

— Если ты не собираешься отправляться к Сытому Птаху, то подай какой-нибудь знак, — любезно сообщил я ему.

Росс открыл глаза, изучил меня внимательно, после задумчиво. Сел. Сухие листья, которые я на него навалил, шелестящими рыбьими чешуйками посыпались вниз, застревая в одежде.

— Долби меня дятлы, — сказал он с некоторой неуверенностью. — Кой ты это насыпал?

— Ты мёрз. А я не способен создавать огонь по щелчку пальцев. Пришлось выкручиваться.

Он осторожно сплюнул:

— Такое ощущение, что я жевал какую-то дрянь.

Я показал ему свой ремень с отпечатками зубов. Отдал руну.

— Ясно, — помрачнел он. — За мной должок.

— Главное, чтобы это не входило у тебя в привычку.

Усмешка.

— Как ты себя чувствуешь?

— Словно аист выклевал все мои внутренности, а после туда набили игл, булавок, гвоздей и ещё какой-то острой дряни. Какая ещё острая дрянь бывает?

— Мир полон острой дряни. Копья?

— Копья тоже подходят, — одобрил он. — А ещё хочется пить. У тебя есть вода?

— Ручей в трехстах шагах. Я принесу. Позволишь взять твою сумку? Она из кожи.

Колдун мотнул головой:

— Нет уж. Там ценное.

Признаюсь, это не в моих правилах, но его сумку я проверил, пока он валялся. Вдруг бы мне повезло найти там огниво или даже каштановую свечу. Люди разные, и порой носят с собой совершенно необычные вещи. Болохов многих из них превзошёл — кроме солнцесвета, который он получил от Капитана, был трофейный цветок со склада, а ещё сложенная в пакет из странной непромокаемой бумаги рвота его дочери: каша, кровь, все дела. Уверен, более необычной вещи в чужих сумках я ещё никогда не находил.

— Дойдёшь?

Он аккуратно встал. Помедлил немного, проверяя всё ли в порядке, сделал шаг и, заметив, что я собираюсь идти за ним, произнес:

— Если ты не затем, чтобы напиться, сиди. Сам справлюсь. Не маленький.

— Если тебя кто-нибудь сожрёт, вспомни, что я хотел помочь.

— Подавятся, — он достал руну.

Но я всё равно поднялся следом за ним, отвечая на его раздражённую гримасу.

— Мне тоже захотелось пить.

— Странный ты всё же человек, Медуница, — сказал он, уже отвернувшись.

— Жажду конкретики.

Колдун молча дошёл до ручья — узкой рваной трещины через поляну, проползшей между красноватыми древесными корнями, лижущей их и светло-зелёные, покрытые водорослями камни.

— Не могу в тебе разобраться. Поэтому и странный. То ты мягкий и щепетильный, в вопросах, которые не требуют этих эмоций. То жёсткий. Мы не очень ладим, но ты всё равно заботишься о том, кто в заботе не нуждается.

— Это ты думаешь, что тебе не нужна помощь. Иногда необходимо быть милосердным, — сказал я. — Как с тобой, когда ты бился в припадке. Иногда стоит быть жестоким, как с тобой, когда ты творишь ненужную дичь ради этой самой дичи. Помнишь ту стоянку поисковиков рун два года назад?

Конечно, он помнил. Я тогда его едва не убил, спасибо, Капитан остановил. Впрочем, буду честен, высок шанс, что он убил бы меня быстрее, если бы руна в тот момент оказалась у него во рту.

Ничего не сказав, он напился из широких ладоней, после сплюнув прямо в ручей, а затем, встав на четвереньки, окунул туда голову. Почти полминуты он провёл в такой позе, затем вынырнул, отфыркиваясь, стряхивая с себя ледяную воду, вытирая усы.

— Хорошо меня накрыло.

— Не удивительно, — хмыкнул я. — Мы попали в ловушку портала. Настоящего, работающего портала драных совами Светозарных. Я о таких фокусах читал только. Так делали ещё во времена Когтеточки. И вот у нас туннель в Ил со всеми последствиями вроде перспективы превратиться в ледяное изваяние в момент почти мгновенного перехода.

— Я понял, что произошло, — последовал мрачный ответ. — Странно, что с тобой этого не случилось.

Ну вот уж ему точно не стоило знать правду о моём происхождении.

— Говорят, колдунам в первый раз такое гораздо тяжелее, чем обычным людям.

И да. Я знаю, о чём говорю. Переход через улей в логово Грибного рыцаря — это так, лёгкая прогулка с очень ослабленным волшебством в… механике, другого слова я подобрать не могу. Там бокал белого вина, а здесь всё гораздо суровее, бутылка росской водки.

— Говорят… — эхом отозвался он, сердито хмурясь и дёргая щекой. Представляю, как его дар реагировал на подобное путешествие. Это всё равно что если бы тебя вывернули наизнанку, раскидали на несколько миль в стороны и потом собрали заново, возможно перепутав части тела, сшивая их раскалёнными нитками.

Всё лицо росса было в кровоподтёках, на лбу ссадины.

— К тому же, ты вряд ли когда-либо был настолько далеко от Шельфа. Ощутил давление на уши?

Лично я думал, что от столь резкого перемещения у меня мозг вскипит. Или замёрзнет.

Он моргнул своими бесцветными холодными глазами. Опять дёрнул щекой, и я услышал в его голосе некоторую каплю тревоги:

— Насколько далеко от Шельфа?

— Нет ни одного знакомого ориентира. Но по ощущениям — дней сорок конным. Если очень повезёт. Слишком болела голова.

Он сложил губы трубочкой, но свист вышел беззвучным. Потом попросил:

— Возьми молоток, гвозди и забей проклятую крышку. Подведи итог.

— Ты умный человек и опытный. Сам понимаешь.

— И всё же.

Я вздохнул, словно делал огромнейшее одолжение:

— Нас закинуло в область, где я никогда не был. Это точно. Не дикость, вроде джунглей, и не пустоши вокруг Шельфа, но от этих мест можно ожидать всего. Хотя бы потому, что я про них ничего не знаю, пускай и уходил порой и дальше, — я видел, как его светлые лохматые брови едва заметно дрогнули от этой информации, но предпочёл не останавливаться. — Мы, считай, что голые почти во всём, что касается нужных вещей: нет еды, одеял, огнестрельного оружия, нечем развести огонь, никаких лекарств и прочих смесей, что я беру с собой. Инструментов и…

— Достаточно, — он вяло поднял руку. — И так в курсе, чего у нас нет.

— Ещё ботинки, — я был безжалостен, в первую очередь к самому себе. — У меня вот городские. Не для того, чтобы идти лигу за лигой. Если они продержатся хотя бы половину пути и не развалятся, я сочту за счастье наградить башмачника, который их шил. Но есть и хорошие новости — у тебя два солнцесвета.

— Один цветок уже старый и не дотянет. Идти до Шельфа слишком долго.

— Значит, надо идти быстрее.

Ни я, ни он не стали упоминать тот факт, что в Иле порой случаются вещи, когда цветы приходится разряжать быстро и полностью. А ещё то, что без солнцесвета и защиты магии Болохов вряд ли пройдёт невидимую границу Ила. Слишком уж далеко и быстро он забрался, чтобы подобное прошло без последствий для его тела.

Был ещё один способ зарядить цветок на рубеже, но об этом я не собираюсь думать.

Во всяком случае, в ближайшие месяцы.

— Что делаем, если мы разойдёмся? — его вопрос был довольно правильным.

Такое здесь тоже случается. И всегда неожиданно. Это когда надо брать ноги в руки и бежать, желательно в разные стороны, чтобы хотя бы у одного из двух появился шанс выжить.

— Возвращаться туда, где расстались. Если это, конечно, возможно, — подумав, ответил я. — Или искать самый высокий ориентир в области и идти к нему. Ждать, но не больше суток. Будь любезен.

С этими словами я протянул ему широкий сухой лист, подобранный ещё утром и уже полностью мною подготовленный. С пеплом старого пожарища, моей кровью и прочей ерундой, как учил Морхельнкригер когда-то.

Болохов уронил на лист каплю своей крови, она зашипела, превратившись в бурую точку, та, в свою очередь поползла к правому краю и остановилась.

— За неимением лучшего, пришлось импровизировать, — я протянул ему то, что можно было с большой натяжкой назвать компасом. Жалким компасом, потому что он не такой прекрасный, как я обычно создаю перед каждым походом «Соломенным плащам» (в корпусе часов, да с откидной крышкой). — Но работать будет. Пару раз. Если аккуратно.

— В других была стрелка. А как с этим?

— Положишь в любую лужу, он повернется так, что линия будет показывать на самую безопасную тропу в округе.

— Не понимаю, как ты это делаешь. В нём нет никакой магии, но он… полон волшебства.

— Он полон драного совами Ила. Старый семейный секрет. Ты видел, что я делал. И не раз.

Колдун убрал лист в сумку, надвинул шляпу на брови.

— И пытался повторить. Не работает. И не должно работать, это абсурдные действия.

Ну, не говорить же ему, что кровь, доставшаяся мне от Когтеточки, ведет себя в Иле именно абсурдно, чем и спасает некоторых людей. Лично мне компас не нужен.

Мы шли через равнину, похожую на морское дно — серо-фиолетовую, волнистую, состоящую из низких пологих гребней, поросших сиреневыми цветами, стелющимися, переплетающимися стеблями, которые то и дело цеплялись за ботинки. Дул, как это часто бывает, стылый ветер, принося запахи гнили и цветения.

Я не знал этих мест, даже не представлял, где они расположены. С виду — не очень опасны. Никаких крупных существ, никаких следов или костей. Лишь ветер, да цветы. Болохов, надо отдать ему должное, не нервничал, впрочем, удивительного мало — он в Иле не новичок. К тому же за время моих походов с отрядом привык доверять чутью вашего покорного слуги.

Чутьё подсказывало… что оно мало понимает происходящее. Создавалось впечатление, будто Ил здесь уснул и его обычные правила не действуют. Но это было ложью, самообманом. Скорее, первый в жизни переход через активный мощный портал, едва не превративший кровь в лёд, пригасил мои странные таланты, и я с трудом ощущал то, что Рейн называл «биением Ила». Ту необычную пульсацию, что похожа на дрожь сосудов, по которым идёт ток крови к сердцу.

Сейчас же стук сердца Ила я не услышал бы даже если бы приложил к нему ухо.

Надеюсь, эта глухота — временное явление, иначе у нас возникнут некоторые проблемы при возвращении назад, и мы соберём на себя всех возможных клещей, затаившихся в высокой траве.

Я не стал ничего говорить Болохову. С одной стороны — это не слишком честно, нарушать его доверие. С другой — я довольно давно на свете и знаю людей, попавших в Ил. Милые и добрые здесь не выживают. Большинство правил цивилизованного мира негласно остаётся где-то за Шельфом, и тут очень часто перестают оперировать категориями морали.

Её буквально смывает, словно под водопадом. Болохов не тот человек, перед которым стоит раскрывать свои слабости. Ибо путь наш будет долог, а я не готов предсказать действия колдуна на столь длинном отрезке времени, как наше путешествие домой.

— Что ты думаешь о других? — спросил он у меня, когда я остановил его недалеко от площадки синеватой глины, широким неаккуратным родимым пятном перегородившей нам дорогу среди плетистых цветов.

Этот вопрос беспокоил меня те несколько часов, пока мы шли. Что мне ответить, кроме:

— Надеюсь с ними всё хорошо.

— Но где они?

Болохов выглядел обеспокоенным. Может, признаю это, я часто думаю о нём гораздо хуже, чем он есть на самом деле?

— Ты колдун. Не я. Полагаю, понимать должен гораздо больше.

— Долби тебя дятлы, Медуница. Наука о порталах слишком обширна, чтобы я мог назвать себя хотя бы даже любителем в ней. Знаю ровно столько же, сколько и ты. Между Белой ветвью и переходами нет ничего общего. Да ни у кого нет ничего общего, кроме носителей Рубиновой и Жёлтой ветви, и то, в большинстве своём — в теории. Для создания портала требуется такое количество сил и ресурсов, что у большинства ныне живущих колдунов нет ни желания, ни умения хотя бы пытаться создавать подобные тропы. Ну, и выплеск льда обычно такой силы, что он наносит слишком много неконтролируемых разрушений.

— Ты ведёшь к тому, что подобное делают только Светозарные и их прихвостни?

— Ну, у какого-нибудь вьитини сил побольше, чем у меня, — судя по тону, он не был рад такому раскладу. — Может, кто-то в Айурэ и умеет, но правительство сих уникумов держит при себе и не кричит об этом на каждом углу. Короче, я ничего не знаю о том, что случилось.

На поверхности глины надулся пузырь, лопнул, разбрызгивая грязь. На мгновение в открывшейся лакуне показалось нечто вроде клешни.

— Давай-ка обойдём это место, — сказал я и начал двигаться прочь. Мало ли. Возможно тварь прокопает туннель до нас за минуту, и мы провалимся прямо в её пасть. — Почему мы попали в него? Это ловушка?

— Не «в него». В них, — поправил меня Болохов. — Множественные порталы, заключённые в один большой. Два десятка крысиных ходов, ведущих совы пойми куда. Признаюсь тебе, я восхищён тем, что увидел, и напуган до павлиньего помёта той мощью, что была использована. Не желал бы я встретить даже тень того, кто это создал.

Я подумал о Медоусе. Об Осеннем Костре. О всех тех, про кого вспоминать совершенно не хотелось и кто живёт в Иле. Кто-то из них спрятал под самым носом у наших колдунов (впрочем, уже не в первый раз эти ребята всё упускают) лёгкую дорогу. И, кажется, я знаю, каким способом пришла Тигги, чтобы оставить мне на столе проклятую монету. Мурашки по коже от того, что эти твари задумали, и как ловко и без всякого страха реализуют свой план.

— Нас просто засосало в него, — между тем продолжил росс. — Может так работает, может реагирует на чужаков или на чужой колдовской дар. А мы были вдвоём с ритессой. Один хрен, теперь это не важно.

— Я видел множество мест. Окошек. Подозреваю, наших друзей затянуло в одно из них.

— Или в разные, — Болохов не стремился скрывать плохие новости.

— В таком случае, они не вместе. И могут быть в любой точке Ила. Как у Шельфа, так и у Гнезда.

Я подумал об Иде. И Капитане. И даже о проклятущем Ларченкове. Полное бессилие — это знать, что не можешь никому из них помочь.

Ощущения вернулись на второй день. Те самые. Обычные. Привычные. Мои. Когда Ил вновь стал понятен, сжалившись надо мной и сдёрнув повязку с глаз. Хм… Очень вовремя.

Я едва не споткнулся, прежде, чем остановился. Мой спутник тут же встал тоже, перестав уплетать за обе щеки собранные в шляпу лиловые плоды, немного вяжущие, с ядовито-зелёным соком, брызгающим во все стороны от каждого укуса.

— Назад, — сказал я Болохову.

— Что? — опешил колдун, едва не подавившись.

— Назад, — я взял у него один из фруктов, откусил. Сок брызнул, с шипением испарился, по языку расползлась сладость и онемение. — Надо назад.

Я не сомневался. Знал, что так правильно.

Росс подвигал челюстью, глядя на меня с подозрением, явно желая увериться, что я не сошел с ума.

— Почему?

Хороший вопрос. Потянет на сотню золотых соловьёв, если честно. Знал бы я ответ, может быть стал немного богаче. Просто иногда накатывает.

— Считай это моей интуицией. Надо вернуться.

— При том, что мы будем уходить от Шельфа? — он всё ещё сомневался.

— Ага, — я был донельзя доволен, что, кажется, наконец-то нащупал путь. — Так правильно. Поверь мне.

Он покачался на каблуках, дёрнул щекой, произнёс сурово:

— Я хочу вернуться к своей семье, риттер.

«Риттером» он называет меня редко. В Иле — в первый раз.

Я вздохнул, выбросил огрызок в траву:

— Представь себе, у меня есть в планах вернуть тебя твоей семье. Впереди нас не ждёт ничего хорошего. Правильная тропа — это дорога назад.

— Почему только теперь ты об этом говоришь? Мы довольно много прошли.

— Малость по сравнению с оставшимся до Айурэ расстоянием. Правильные пути иногда скрыты, даже от меня.

— И нам придётся вернуться туда, где мы начали?

— Как Ил скажет.

Он вздохнул, скрипнул зубами и доверился мне. Потому что за все годы с «Соломенными плащами», я ни разу их не подводил и моё чутьё вытаскивало нас из довольно серьёзных передряг.

Мы миновали пустошь с камнями, из которых странные бледные существа строили солнечные… хм… нечто похожее на солнечные часы, бросающие тени на землю от месяца, который мало куда двигался. На нас они шипели, явно раздражённо. Считали, что мы покушаемся на их камни и постройки. Но в прямую конфронтацию не полезли, были слишком мелкими.

Затем мы оказались в месте неприятном и тёмном. Вокруг росли акации с чёрными листьями, скрипящими на ветру, словно старые рассохшиеся двери. Довольно немузыкально, даже для таких крепких ушей, как мои. Эта роща вызывала во мне тревогу, ибо за шумом — не было слышно угрозы. А угроза присутствовала: когда мы проходили в прошлый раз, то видели окровавленные кости какого-то зверя. Лишь немного успокаивал тот факт, что хищник может быть сыт и побрезгует двуногими, хотя, конечно, в Иле полно предприимчивых ребят кто заготавливает мясо впрок.

Болохов держал руну наготове, но Рут всё ещё была к нам благосклонна, и опасная роща осталась позади, сменившись старыми садами, разбитыми вдоль скачущей по перекатам буро-бордовой речушки. Похожие на ягнят создания с редуцированными крыльями тихо напевали, хватаясь страшными изогнутыми желтоватыми когтями за каменистую кору, подтягивая себя вверх. Лиловыми языками они лизали её, оставляя липкие тяжи бирюзовой слюны, из-под которой, почти мгновенно, набухали новые почки.

Потом из них вырастали плоды, те самые, чем мы с россом теперь завтракали и ужинали. Садоводы ничуть не возражали, что мы взяли немного. Лишь издавали звуки, похожие на смех, разлетевшиеся по саду.

Дальше начинались дороги — старые камни, кое-как уложенные в сухую растрескавшуюся почву, ведущие в разные стороны и обрывающиеся внезапно, исчезающие в зарослях ядовитой крапивы, ныряющие на дно реки. Я шёл к далёким пирамидальным холмам, чьи склоны больше походили на рукотворные террасы, созданные неизвестным людям народом тысячи лет назад.

— Почему туда? — спросил у меня Болохов, когда они выросли в размерах, став куда более мрачными и неприветливыми, чем прежде.

— Там безопасно, — вполне адекватный для Ила ответ.

Правда Сытый Птах почти сразу же решил посмеяться над моими словами.

Звук, разнёсшийся над молчаливой долиной, был похож на птичий щебет. Нежный, приятный, мелодичный, пускай и сильно ослабленный расстоянием. Росс застыл, не донеся ногу до земли, и резко повернул влево, когда другая птичка издала музыкальную трель в ответ. Ещё дальше, чем первая.

— Щебетуны! — не сказал, а выплюнул колдун. — Как кур в ощип. Как драный совами кур в ощип! Мы точно где-то прогневили Рут.

Путешествуя с «Соломенными плащами» в самых диких уголках Ила, мы дважды встречали этих созданий. Они не подходили близко, не став связываться с большим вооруженным отрядом, лишь наблюдали. А после отправлялись искать менее опасную добычу.

— Никогда не сталкивался с ними близко? — небрежно спросил я.

— До сегодняшнего дня Одноликая миловала. Их всего двое. Что делаем?

— Даже двоих для нас за глаза, — я продолжил путь в том же направлении, что и раньше. — Но разочарую тебя: всего два щебетуна это небывалое явление. Охотятся они минимум четвёртками. Обычно их от восьми до шестнадцати.

В подтверждение моих слов, щебет теперь раздался справа, где-то за лесом.

— А делаем мы то же самое, что и прежде — идём.

— У тварей иммунитет к любой магии.

Перевожу: Болохов столь встревожен, что говорит очевидные для меня вещи. Ну и тактично заявляет, что его суровая Белая ветвь здесь нам ничем не поможет.

— У меня есть сабля, — прозвучало это… жалко. — Просто иди. Это единственное, что мы можем сделать.

— Ну, ещё мы можем бежать.

Я счёл его шутку забавной, хотя он, кажется, не особо шутил.

— Интересное состязание: кто быстрее устанет, того первым и съедят. Но лучше их не подзадоривать. Иначе всё закончится быстрее и не так, как я хочу.

— А имеются варианты, как быть съеденным? Ты слишком спокоен для добычи. Есть причина?

— Ил такое место, где лучше до последнего сохранять спокойствие. Если паниковать, суетиться и не иметь плана, он сожрёт тебя гораздо быстрее щебетуна. Так что да, у меня есть серьёзная причина не суетиться.

— Если надеешься, что они нас не заметят, то ветер всё портит. Они уже знают, что мы здесь. И потому болтают.

— Они «болтают», чтобы мы про них знали. Нас загоняют.

Болохов надул щёки и выпустил воздух:

— Как росские полярные волки? Впереди стая?

— Да.

— Ну-ну.

Довольно спокойная реакция, если подумать. Я бы сказал — у колдуна железная воля, коли понимает, что мы идём прямо в голодные пасти.

— Я сегодня без ножа. Не мог бы ты одолжить свой? Маленький.

Он, не спрашивая, извлёк из кармана ножичек, клинок размером не больше мизинца. Его Болохов использовал при некоторых ритуалах, или точил веточки на привалах, особенно в моменты, когда был раздражен и пытался успокоиться.

— Просто любопытно посмотреть, как ты им постараешься заколоть одну из этих тварей. Или это чтобы попробовать убить себя?

— Слишком радикально для меня.

Да и надеюсь, что окончательно умереть у меня не получится. Хотя пойми, что там решит древо в следующий раз.

Я проколол подушечку безымянного пальца на левой руке, выступила кровь, и я протянул руку к Болохову. Он не отшатнулся, нет. Так… чуть подался назад, в вежливом недоумении поднимая брови.

— Дарить собственную кровь колдуну магии крови — это довольно необдуманно.

— Тогда ты должен оценить мою щедрость, — в тон ему произнёс я. — Я рискую, чтобы вернуть тебя к семье.

Он подставил щёку, и я провёл по ней, оставляя тонкий окровавленный след.

— Слишком любопытно. Хочу понять, как это может помочь против них.

— О, они чуют кровь за лигу, если ветер правильный. А это будет для них отметкой, что ты со мной.

Точнее, что он полностью принадлежит мне. Моя собственность. Мой раб. Моя добыча, на которую не стоит покушаться чужакам. Ибо запах для них, даже запах из далёкого прошлого — важный знак.

Чириканье «загонщиков» не умолкало и, кажется, чуть приблизилось.

Нас встретили возле каменистых холмов с террасами, которые давно не напоминали сады. Пара мощных широкогрудых пятнистых зверей, чем-то похожих на гиен, только в два раза крупнее, перекрыли нам дорогу. Жёсткая серо-чёрная шерсть, черные морды, большие круглые уши. Они казались неуклюжими из-за длинных передних и коротких задних лап, но я прекрасно знал, сколь быстры и проворны, на самом деле, могут быть.

Еще четверо появились на террасах, слева и справа от нас, прямо над нами, вытягивая шеи, нюхая воздух.

Шесть самок. Они крупнее самцов и ведут охоту, пока те защищают щенков и молодняк, который тоже где-то поблизости и ждёт сигнала, когда придёт пора, и им будет позволено присоединиться к ужину.

— Долби меня дятлы, — прошептал Болохов, ощущая себя почти так же неуютно, как я. Ярко-оранжевые глаза зверей следили за каждым нашим движением.

— Они, между прочим, понимают человеческую речь, — предупредил я его.

Те, что загоняли нас, подошли сзади, встав полукругом, вывалив языки. Одна из них, помешкав, легла, положила морду на вытянутые лапы, протяжно вздохнула, собираясь насладиться зрелищем.

— А, — сказал росс. — Предлагаешь не мешать им, пока нас станут убивать? Чтобы им было комфортнее грызть наши кости?

Я пытался определить среди них старшую. Та, которая крупнее, или та у которой на морде больше всего шрамов?

Два зверя, чуть опустив головы и приподняв верхние губы, так, что блеснули редкие, но мощные зубы, на кривых лапах двинулись к нам. Нас разделяло футов сорок, но я прекрасно слышал, как клокочет в них едва слышное рычание.

— Может, хватит представления? — довольно раздражённо, громко спросил я.

Совершенно бледный и вспотевший Болохов посмотрел на меня, точно на сумасшедшего.

Это внесло сомнение в ряды атакующих. Они стали неуверенно переступать с лапы на лапу. За спиной резко чирикнуло. Щебетун, по мне как ничем не примечательная мелкая самка, та самая, что только что прилегла, встала, двинулась к нам по дуге, постепенно сужая её. В итоге остановилась в футе от нас. От её шерсти смердело псиной, Илом и тухлым мясом, а уж как воняло из её распахнутой пасти — не передать. Но пришлось быть вежливым риттером, проявить воспитание, словно заметил в костюме знакомого ошибку, но правилом этикета надлежит не указывать на столь досадные промахи.

Эта самая «мелкая» холкой была мне до середины груди, а весила, полагаю, в три раза больше.

Я смело протянул ей левую руку раскрытой ладонью вперёд. Кровь на проколотом пальце засохла, но это было не важно.

Она громко и протяжно понюхала, хотя, полагаю, в этом не было нужды, и так всё для себя решила, иначе бы её стая уже разорвала нас.…Однажды мы с Рейном видели, как две псины потянули человека за руки и за ноги так, что получилось два неполных человека.

Огромный мокрый нос ткнулся в ладонь (хотя, если кому-то нужна точность, то часть носа, ибо моей ладони на весь размер не хватило), затем она вытянула шею, пристроив тяжеленную голову мне на плечо. В горле у неё урчало так, что вибрация проходила через меня куда-то в землю. Я, как меня этому учил Рейн, осторожно потрепал щебетунью по шее. Помню, как в первый раз, ещё ребёнком, я боялся. До мокрой спины и дрожи рук. Шутка ли — касаться твари, способной в одиночку умять целого пони и ещё не отказавшейся бы от добавки.

Глаза у Болохова были вытаращены. На максимальный размер, разрешённый всеми возможными эдиктами Айурэ. Полагаю, он меньше бы удивился, если бы у меня из кармана выбрался кто-то из Светозарных, спел жалобную песенку, а на финале протянул шляпу, прося подаяния в виде медной монетки.

Его старшая самка проигнорировала.

Она отступила назад, заглядывая мне в лицо, с той собачьей миной радости, что порой появляется у этих животных, когда они встречают добрых друзей, правда хвостом не виляла из-за его отсутствия. Чирикнула. Совершенно разными трелями, прерывающимися быстрыми частыми щелчками высокой и низкой тональности. Во всем этом прослеживалась речь.

— Прости, — сказал я ей. — Уже нет среди нас тех, кто помнит ваш язык.

Она фыркнула с явным сожалением и снова легла, позволяя другим самкам подходить ко мне для приветствия. Каждая нюхала, тыкалась носом в ладонь, клала морду на плечо и каждую я хлопал по шее. Они чирикали между собой, обсуждая нашу встречу. Радостно, озадаченно, потрясённо. Появившиеся самцы — куда более низкорослые и поджарые, привели щенков. Уже не мелочь, те обычно оставались в норах стаи, а годовалые, ещё не участвующие в охоте. Любопытные, суетливые, лопоухие, они щебетали, словно воробушки, разглядывая меня, но держась на расстоянии, не решаясь нарушить границы.

Их переступил лишь один из псов — и старая сука с одним глазом, подошедшая ко мне самой последней, прижала уши, вздыбила сизую шерсть на загривке, опустила голову и зарычала жутко и низко, скаля зубы. В этом рыке уже не было никакой речи, лишь угроза, заставившая нарушившего какие-то правила стаи прижаться к земле и уползти в сторону.

— Ну, пошли, — сказал я Болохову, шагнув вперёд. Его не надо было упрашивать. Щебетуны не препятствовали, стая осталась позади. С нами направился лишь эскорт из старшей самки и второй, которая вся была в шрамах.

Держались они по бокам от нас, в сотне шагов, выступая эдаким почётным конвоем, иногда перечирикиваясь между собой.

— Почему? — спросил Болохов.

Очень хороший вопрос, друзья мои. Я мог бы ему рассказать семейное предание, про которое давно все забыли. Об обычной, давно исчезнувшей породе бойцовских псов, которые были с Храбрыми людьми во время покорения Ила. О колдунах, улучшавших их выживаемость и мощь с помощью этого пространства и тех тварей, что здесь обитали. Точнее, об одном таком колдуне, моём предке, который вывел несколько подобных собак. Или некогда на них отдалённо похожих.

Когтеточка давал им жизнь с помощью колдовства и своей крови, а они запомнили её запах. Даже спустя десятки поколений, даже когда он исчез где-то в Иле, после сражения со Светозарными. Это записано где-то в глубинных инстинктах всех рождённых щебетунов — преклонение перед их создателем, творцом и богом.

Не знаю, сколько во мне осталось той, истинной крови Когтеточки, она должна быть сильно разбавлена предками за века, но её всё ещё достаточно, чтобы я чувствовал Ил, а щебетуны чувствовали меня и признавали моё право, по крайней мере, не быть ими съеденным. Поэтому любая стая, которую я встречаю, всегда меня пропускает. А иногда сопровождает и охраняет.

И всё это я мог бы сказать Болохову, но по понятным причинам говорить не стал. Чем меньше людей знает о моём предке (а в последнее время их как-то прибавилось), тем лучше. Поэтому я совершенно бессовестно солгал:

— Они разумны, помнят запахи, а также могут делиться информацией друг с другом. Когда-то мы с братом спасли одного из щенков этого племени. Не в этой стае, но щебетунам не чужда благодарность.

Он, кажется, остался удовлетворён ответом:

— Маленькая доброта приводит к хорошим последствиям? Редкая удача в нашем мире.

Холмы сближались, террасы нависали над нами всё ниже, закрывая месяц и погружая местность в холодные тени. Пока совсем не перекрыли дорогу, оставляя нам лишь один путь — вверх. По узкой тропе, с сыплющимися из-под ног мелкими камушками, от террасы к террасе, с щебетунами, дышащими в спину.

— Лучшего пути нет? — Болохов оглянулся назад, на долину, рощи чёрных акаций, бурую ленту грязной реки и какие-то сияющие пузыри малахитового цвета, рождающиеся за горизонтом. Собирающиеся в нечто, подобное облакам, и летящие против ветра.

Ил говорил, что это лучший путь. Прямо. На верхние террасы.

— Если и есть, то я о нём ничего не знаю. Осталось совсем немного. Я в этом уверен.

— Долби меня дятлы.

Минут через десять щебетуны остановились, словно уткнулись в невидимую границу. Кажется, их территория и охотничьи угодья заканчивались здесь. А, быть может, там, дальше, земли существ, с которыми они просто не желают связываться. Такой вариант тоже нельзя исключать.

Старшая самка на прощание опять положила голову мне на плечо, чирикнула нечто ободряющее и отправилась на спуск вместе со спутницей.

— Я до последнего думал, что они передумают и сожрут нас, — Болохов снял шляпу, вытер рукавом вспотевший от подъёма лоб. — Эту встречу я точно запомню. Долби. Меня. Дятлы.

Последние три слова были сказаны потрясённо-поражённым тоном.

Мы забрались на плоскую вершину ступенчатого холма, чтобы увидеть открывающуюся перед нами местность. Поля кроваво-алой травы, тёмно-бордовые рощи, петляющая между ними бирюзовая дорога из застывшего минерала, природу которого отсюда я не мог понять, но он блестел в свете месяца холодным мёртвым светом.

Довольно далеко, наверное, в часе пешим ходом от нас, среди седой проплешины, пожравшей и алую траву и бордовые деревья, вздымаясь высоко вверх, застыл серебристо-синий конус улья.

Очень большой. Гораздо больший, чем тот, к которому мы ходили с Элфи. Древний, необычный, похожий на собранный из скелетов разномастных морских чудовищ, с чёрными лакунами сот, извивами, вмятинами, выступами, рёбрами жёсткости.

Его окаменевшие ноги глубоко ушли в землю, распространяя вокруг себя остатки сохранившегося холода.

— Неожиданно, — признал я. — Куда он полз? Не к Шельфу же? Слишком далеко.

— Сам в толк не возьму, — Болохов хмурил светлые брови, сунув руки в карманы. — Его остановили?

— Повреждений не вижу. Во всяком случае, отсюда. Он древний. Наверное, времён войн Светозарных друг с другом. Мало ли что тогда произошло и для каких целей его использовали. Одно могу сказать: с большой вероятностью мы первые люди, которые его видят. Этот уголок Ила совершенно не изведан.

За всё время я не видел здесь никаких признаков присутствия человека: остатков костров, следов или даже костей тех, кто прибыл сюда раньше нас.

— Сомневаюсь, — возразил он. — Сюда вел один из порталов, значит, здесь бывали. Возможно, из-за этого самого улья. Возможно, из-за булыжников.

Ох, уж эти булыжники, друзья мои. Очень уж они не дают покоя людям. Колдунам в особенности. Руны слишком ценны, чтобы не стремиться ими завладеть. Даже ценой собственной жизни.

— Возможно, — эхом повторил я. — Но улей отвлёк твоё внимание. Есть кое-что куда более интересное, чем этот колосс.

Я указал пальцем. Там, сливаясь с высокой красной травой, стояли деревянные алые врата, сложенные из трех круглых древесных стволов в форме росской буквы «П».

Он прищурился, пытаясь найти объект, затем увидел, и на его обычно холодном лице расползлась улыбка, затронувшая даже глаза (что ещё большая редкость).

— Я-то думал, что с моим счастьем только в бор по грибы. А поди же ты…

— Что? — переспросил я.

— Не важно, — отмахнулся он. — Глупости это. Если они всё ещё активны, наш путь домой сократится через кладбище Храбрых людей. Например, выберемся у озера, это совсем близко к Шельфу.

Я с некоторым сомнением сжал кулак, так, что один из суставов на пальце сухо щёлкнул:

— Возможно, — в который раз, точно попугай пробормотал я. — Давай сперва узнаем, активны ли они. Слишком уж хорошо всё складывается.

— Что тебя смущает? Насчёт кладбища? — он начал спуск по тонкой тропке, лесенкой прыгающей с каскада на каскад.

— Тем, что оно довольно известно. Есть карты большинства его частей. Каньоны по краям, западная часть (пусть этот ориентир и условен) — расширяющаяся спираль. Я был, скажем так, в большинстве его частей. Почти везде. И проходил через все его врата, чтобы посмотреть, куда они ведут. Этих среди них не было.

— Ты сказал, что был в «большинстве» мест кладбища. Но не везде.

— Да. Вполне достойный аргумент. В самые дальние секторы я не заходил. Но заходили другие, и пути тех выходов также отмечены на картах. Нет ни одного описания: «вы окажетесь рядом с древним ульем». Другая причина — врата не работают. Третья — они ведут не на кладбище Храбрых людей.

Он сбавил шаг:

— То есть, теоретически можно провалиться глубже.

— И даже практически. Поди пойми, кто их строил и зачем. Короче, мы никогда не узнаем, пока не попробуем. Я за то, чтобы рискнуть.

— Это лучше, чем плестись через весь Ил, — согласился он.

Пока мы спускались вниз, Болохов что-то бормотал себе под нос, то и дело поглядывая на конус улья.

— Я знаю, о чём ты думаешь, — слова я подбирал с осторожностью.

— Да ну? — ответил он резко, досадуя на то, что я заметил.

— Слишком большой соблазн. Всё складывается идеально — улей, к которому до сих пор не приближался ни один охотник за рунами, и человек, способный переносить булыжники. Двойная удача у тебя в руках.

Его щека дёрнулась, взгляд был тяжёлым:

— Гора материала, который превратится в руны. При удаче, потратив неделю, можно набить сумку. Тогда даже мои правнуки будут обеспечены деньгами. А я забуду о том, чтобы ходить в Ил и использовать своё колдовство.

— Я думал, тебе это нравится.

— Ага. Примерно, как тетереву, которого зажаривают на углях. В Белой ветви нет ничего хорошего, даже для её носителя. Я совсем не буду страдать, если она исчезнет из моей жизни. Просто сейчас колдовство — это единственное, что я имею и умею. Именно поэтому меня нанимает Капитан. А это, — Болохов ткнул в сторону улья. — Лучший повод, причина и возможность, чтобы соскочить раз и навсегда. Жить жизнью простого человека.

— Не ври себе. Ты умрёшь со скуки, если потеряешь то, что является частью тебя.

Его взгляд вновь обратился на улей:

— Может, доберёмся до него?

— Нет. Я не понесу булыжники. И тем самым спасу тебе жизнь. Мне не нравится это место. Стоит уйти как можно скорее, а не волочиться до улья через всё поле. К тому же ты забываешь: людей здесь, может, и не было, но прихвостней Светозарных достаточно. За сотни лет они должны были его опустошить до самой макушки. Руны им нужны не меньше, чем нам. Даже отсюда я вижу, что друзы кристаллов лопнули, а значит то, что разлетелось по округе, давно подобрали.

— Или нет, — он вздохнул, словно прогонял наваждение. — В любом случае ты прав — не время и не место. Стоит пригасить свою жадность и прогнать мечты, да надежды.

Достойно уважения. Не все могут это сделать — погасить свою жадность. И часто платят за ошибки.

Спустившись, и оказавшись у высокой, выше талии, травы, мы, не сговариваясь, взялись каждый за своё оружие: я вытащил Вампира, мой спутник — сунул руну под язык. Опыт Ила говорил — в таких местах прячутся хищники, порой самые неприятные. Так что через волнующееся красное поле мы шли с такой же осторожностью, как через незнакомое болото. Над травой порхали создания, похожие на бабочек, вот только их бледно-голубые крылья были сотканы из чьей-то кожи.

Рут миловала. До врат мы дошли без приключений.

Они оказались ещё древнее, чем те, у розового озера, рядом с Шельфом. Дерево растрескалось, отходило длинными щепками. На правом столбе следы чьих-то зубов, прогрызенные ходы жучков, странные язвы… Они доживали последние десятилетия и в скором времени должны были рухнуть.

Я переглянулся с Болоховым, а затем мы, одновременно сделали шаг в проём…

— Интересно девки пляшут, — колдун с серым лицом сидел на корточках, положив руки на колени, так, что его запястья свисали, а пальцы с грязными ногтями подрагивали.

Пожалуй, мне начинало нравиться это росское выражение. В нём оказалось множество подтекстов, в зависимости от ситуации. Можно было выразить лёгкое удивление или же недоумение. Несогласие. Или, как сейчас — полную катастрофу.

Мои ожидания оправдались — врата оказались активны. И судя по давлению на уши при перемещении, мы очутились гораздо ближе к Шельфу, чем раньше. Ещё одна большая удача. Ну, а третье — это, действительно, было кладбище Храбрых людей, а не какое-нибудь жерло остывшего вулкана, по края наполненного кислотой.

Можно сказать, что везло нам, точно совам, наткнувшимся на поляну мышей.

Но… лучше не говорить. И даже не надеяться.

Ибо за всеми этими удачными случайностями, скрываясь, словно за занавеской, таилась серьёзная проблема.

Врата не пережили нашего перехода, оказавшись гораздо более хрупкими, чем я предполагал. Разрушились, разлетевшись щепками, у нас за спинами, отрезая дорогу назад.

Как и все другие части величественного некрополя, этот сектор начинался с глубокого каньона давно исчезнувшей реки, проточившей в красном песчанике целый лабиринт, заросший белой, вечно цветущей мальвой. Здесь она росла так плотно, что вставала перед нами стеной, полностью скрывая за собой нижние ярусы гробниц.

Но ни разрушенные врата, ни мальва, через которую придётся прорубаться Вампиром, ни, тем более, гробницы давно погибших героев не являлись той «серьёзной проблемой», о которой я только что упомянул.

Проблемой был запах.

Лёгкий, едва уловимый запах дрожжевого теста смешанного с ароматом цветущей ванили. Один из самых худших, которые можно встретить в Иле.

Где-то здесь, слишком близко к нам, устроил нору жеребёнок.

Я саблей рубил себе дорогу, роняя высокие стебли с распустившимися тяжёлыми бутонами, словно солдат, попавших под выстрел картечи. Прямоугольные усыпальницы, стоявшие у стены, поднимались вверх, нависая друг над другом в пять этажей. Колдун ничего не спрашивал, смотрел, как я подтягиваюсь на второй ярус, перекидываю ногу. С него подпрыгиваю и забираюсь на третий.

Можно было бы и выше, но уже и так видно заросший белым каньон, уходящий ломаной линией вперёд.

…Спустившись, я продолжал ощущать под руками странно тёплый камень гробниц.

Я думал об Иде.

Где она? Что с ней?

И молил её про себя — выживи. Дождись. Я постараюсь найти тебя. Вот только выберусь из этой передряги.

Понимал, что надежда слабая. Время играет и против неё и против меня. Но…

Дери меня совы. Вечно это «но». В Иле первый закон, говорящий: ты можешь сколь угодно строить планы… но… будет так, как решит удача, Рут, Сытый Птах в конце концов.

Ты можешь лишь принять свою судьбу и постараться выжить.

Какое-то время.

— Как минимум две тысячи футов до того места, где каньон разделяется на три коридора, — сказал я россу то, что увидел сверху. — Через заросли.

— Он может быть, где угодно, — последовал мрачный ответ. — Запах слабый. И старый. Возможно, несёт от заброшенного логова.

Я потёр подбородок:

— Не надеялся бы. Слабый, потому что он не рядом с нами.

— Чего ему тут делать? Жрать цветы да камни? Или этих? — он пренебрежительно мотнул головой в сторону гробниц.

— Седьмые дочери не гнушаются, — я не был специалистом в желаниях жеребят. — И говори потише.

— Ладно, — Болохов неприятно щёлкнул пальцами. Дёрнул щекой. Посмотрел на небо, словно ища у него ответа, отчего нам такое невезение. — Свинья не съест…

— Что? — порой обрывки его росских поговорок ставили меня в тупик.

— Прорвёмся. Тебе знаком этот сектор?

— Возле входов они часто похожи друг на друга, но с уверенностью могу сказать, что здесь я впервые. Это какой-то отдалённый район. Про него ни в книгах, ни в разговорах при мне не упоминалось. Возможно, здесь не было людей с тех пор, как над мертвецами положили каменные крышки.

— Выходит, погост сильно больше, чем мы думаем?

— В дальние углы, если и забирались, то не возвращались. И судя по запаху, я могу понять, отчего так случилось, — я прислушался, но здесь как обычно властвовала гнетущая тишина. — Ты встречался раньше с жеребятами?

— Да. В молодости. Я смог его убить, — он говорил без всякой гордости, просто делился фактом.

Серьёзное заявление. Даже для колдуна Белой ветви. Жеребята агрессивны и проворны. Их можно уничтожить, даже без колдовства, но при большой удаче и обычно c большими жертвами.

— В одиночку?

— Выжил только я, — ещё один простой, но честный факт.

Уже понятнее. Пока жеребёнок рвал спутников, Болохов бил его магией.

— Обнадёживает, — сухо произнёс я.

— Да ну?

— С тобой шансов гораздо больше, чем с тем же Ларченковым.

— Хм… Мне нужен совет специалиста по Илу — как мы поступим, Медуница?

— Не будь ты колдуном, я сказал бы, что мы постараемся прокрасться, точно мышки. Но у тебя с собой солнцесветы.

— Беда…

Мы замолчали, глядя на каньон, на проклятущую мальву и на то, что скрыто за ней.

Жеребята странные существа.

Их сотворил Отец Табунов, когда началось его противостояние с Когтеточкой, а после и с остальными Светозарными. В тот мрачный век, используя свою силу, знания, Ил, плоть человека и тварей, которых он нашел где-то в областях недалеко от Гнезда, он выставил на суд Сытого Птаха создание, которое стало основой его армии, первого табуна — жерёбёнка.

Тех, кто мог уничтожать рыцарей, которых впоследствии назвали Храбрыми людьми. Тех, кто убивал колдунов, ещё не ставших суа́ни и вьи́тини.

Жеребят истребили в страшных войнах, бушевавших по всему Илу, так что от нескольких табунов остались лишь жалкие крохи. Мощная сила, с которой считался даже Когтеточка, исчезла следом за своим создателем — Отцом Табунов, погибшим где-то среди Кристальных фонарей, а может Каштановых дебрей, на руках у Златовласки.

Остались лишь единицы, расползшиеся по Илу, изменившиеся ещё сильнее, одичавшие, переродившиеся, расплодившиеся и забывшие своего творца, в отличие от тех же щебетунов, которые до сих пор помнят моего предка.

Фрок когда-то сказала: на счастье человечества, жеребята сильно измельчали и ослабели. Тут, конечно, я порадуюсь новости, но и того, что осталось, людям хватает за глаза.

Как правило, они держатся на дальних рубежах Ила, довольно редко охотясь близко к Шельфу, но случается всякое — Ил перетряхивает и твари приходят из глубин. Рейн рассказывал мне, что встречал вместе с отцом не эту вот молодую поросль, а одного из древних, уцелевших с тех времён, и это зрелище в первый и последний раз заставило его задуматься о том, чтобы больше никогда не уходить из Айурэ.

Ну, а что касается солнцесветов, о которых мы только что говорили — жеребята чувствуют их. Ибо где солнцесвет, там и колдун. А эти создания были сотворены, в том числе, чтобы находить их и убивать, ослабляя силы тех, кто когда-то выбрал сторону Когтеточки.

То есть мимо мы не проскользнём. И перед нами большая дилемма: оставить солнцесветы здесь и попробовать проскочить, но если он нас заметит, то мы останемся, уж простите за такую аналогию среди воспитанных людей, с голым задом против очень злой и очень голодной, дери её, совы. Если пойдём с цветком, то шанс не привлечь его внимание примерно такой же, как бросив соловья в толпу нищих ожидать, что они возвратят его обратно по доброй воле.

— Мы не можем вернуться, иначе я бы предложил такой вариант. Дорога здесь одна, только вперёд. Угадаем направление и выберем правильную развилку — есть вероятность, что не придется проходить мимо его логова. К тому же нельзя исключать, что оно оставлено и никакого жеребёнка здесь и вовсе нет, кроме его запаха и старых фрагментов плоти, — размышлял я. — Цветки бросать нельзя. Ты, полагаю, первый раз перенёсся настолько глубоко в Ил. А затем резкий прыжок куда-то на кладбище. И ещё будет — с него, если мы выживем. Последствия окажутся страшными, попробуй ты войти в Шельф без защиты. Если бы…

— Если бы, да кабы. Да во рту росли грибы, да ещё и с глазами, как в Старой Резани[8]… — заворчал он, как медведь. — Долби тебя дятлы. Ладно. Пусть с цветками… Но их с таким же успехом можно растратить во время боя, коли конечно раньше не рассыплется руна или не закончатся мои сектора.

— Значит, повезло, что твоя ветвь способна восстанавливать уже полностью опустошённый цветок.

Он стрельнул глазами:

— Восстанавливать с помощью чьей жизни? Твоей?

Ил жестокое место. Он не терпит сантиментов. Забывает о дружбе. Любви и привязанностях. Здесь часто люди становятся ничуть не лучше, чем местные обитатели. Впрочем, порой случаются и совершенно обратные вещи. Тогда Ил видит и самопожертвование, и взаимопомощь.

Иногда.

Редко.

Почти… никогда.

Я вспомнил всё, чему учил меня старший брат. Напомнил себе, что Ил жестокое место. И я должен забыть о всяческих сантиментах.

— Очень надеюсь, что ты используешь какого-нибудь менее знакомого тебе бедолагу, чем я. У Шельфа они встречаются.

— Хм… — он прищурился. — Можешь обмануть себя, но не меня, риттер. Ты слишком щепетилен. Впрочем, мы забегаем далеко вперёд. К Шельфу надо ещё дойти с целой головой.

Он сунул руку в сумку, где у него лежали цветки, вытащил уже знакомую мне упаковку и вытряхнул себе на руку нечто довольно густое и окровавленное. По консистенции так похожее на кашу, но на самом деле рвоту своей дочери.

Хладнокровие Капитана я скопировать не смог, сказав с некоторой ноткой отвращения:

— Я-то всё думал, для чего ты её так бережно хранил.

— Сердцем чуял, что пригодится. Иначе бы Ветку не стошнило. Она всё наперёд знала.

— Надеюсь мне не придётся это есть.

Он стал лепить из этой отвратительной массы шарик размером с небольшой апельсин, бросил его под ноги и тот, вопреки моим ожиданиям, не разлетелся на кусочки, как присуще каше, а остался целым. Точно мячик для игры в донг.

— Боюсь спрашивать, но всё же рискну — что это?

— Колобок.

Я быстро пролистал в памяти книжку росских сказок, которую читал пятилетней Элфи:

— Который сбежал от бабки и деда, попав на обед к лисе?

Его блеклые глаза смеялись:

— Твои познания в детских небылицах моей страны удивительны. Но это небылицы. Была бы реальность: дед с бабкой оказались бы из Белой ветви, а лису колобок бы сожрал. И не только лису… Это мой козырь на случай плохих ситуаций, которому я совсем не рад. Готов?

Я отсалютовал ему Вампиром. Он пнул колобка ногой и тот по дуге отправился в полёт, упав далеко впереди, где-то в мальве. Колдун грязными руками сунул руну под язык, и мы пошли…

Первый чужеродный звук среди могил — далёкий смех седьмой дочери.

Эти твари проникают сюда также, как и мы — через врата. Не знаю, чем их привлекает древний некрополь, но они здесь столь же докучливые обитатели, как комары на болоте. Если придёшь, то рано или поздно обязательно наткнёшься.

Смех возник и смолк, словно его не было. Лишь Болохов, цепко оглядывающий сдвинувшиеся к нам красные стены, вздрогнул от неожиданности и теперь с раздражением на себя хмурился.

Мы миновали прямой отрезок после врат, довольно сильно потрудившись, пробираясь мимо стеблей разросшихся растений, на минуту остановившись у развилки, где каньон дробился на три, куда более узких и тенистых. Я прошёл в каждый на десяток шагов, но запах дрожжевого теста и ванили лишь усиливался. Пахло из каждого прохода и определить, где безопасно, не было никакой возможности.

Болохов достал из кармана серебряную сову. Показал мне, вопросительно подняв брови. Я пожал плечами. Предоставить судьбу Рут, когда всё равно не можешь решить и выбрать, вполне себе подходящий вариант.

Он кинул монету, поймал, посмотрел, ткнул на центральный проход. Совы знают. Как он выбирал из трёх вариантов, при двух воможных: когда есть только аверс и реверс монеты, но я не спорил. Центральный, так центральный.

Мы прошли его насквозь, вдыхая вонь жеребёнка, вздрагивая от каждой тени и ожидая, что эта тварь появится в любую минуту, перегородив и без того узкий лаз своей тушей.

Нависающие гробницы царапали наши плечи, и наверху снова хихикнула седьмая дочь, мелькнула в розовом просвете неба и затаилась.

Как оказалось дальше, выбирали мы, действительно, из ничего. Все три хода вновь сливались в один — широченный, разорённый, с высохшими цветами, разбитыми крышками усыпальниц и выброшенными на землю потемневшими от времени останками, лежащими вдоль стен вперемешку со ржавыми фрагментами измочаленных доспехов.

Каньон уходил вниз, не глубоко, но достаточно, чтобы было видно того, кто здесь буянил. Нечто огромное и чёрное, покрытое серой полупрозрачной плёнкой, так похожей на грибную слизь, лежало на земле. Ни рук, ни ног, ни головы. Бесформенная клякса, поверхность которой мерно вздымалась и опадала.

Я посмотрел на Болохова, на то, как заострился его нос, как выступили скулы и ввалились глаза, под которыми появились тёмные круги. Полагаю, мой внешний вид сейчас был ничуть не лучше. Так бывает, когда ты понимаешь, что перед тобой куда большая дрянь, чем ты рассчитывал.

У нас у обоих есть опыт Ила. И мы оба знаем некоторые прописные истины тех, кто сюда ходит. Все молодые (читай — появившиеся после гибели Отца Табунов) жеребята цвета лососины. Где-то между нежно розовым и бледно-красным. Этот же был угольным, чернее летней ночи. Бесконечная, глубокая тьма, которая властвует на обратной стороне луны, в доме Сытого Птаха.

Невесть как забравшееся сюда, непонятно по какому капризу Рут выжившее чудовище, видевшее мир в те времена, когда Светозарных только пожрал Ил, когда они сцепились из-за жажды обладания Птицеедом. Древний бич всех Храбрых людей, отправивший множество из них в гробницы, мимо которых мы только что прошли.

Я приложил палец к губам, махнул к правой стене, мол, попробуем прокрасться мимо.

Шипение сверху. Седьмая дочь, на четвёртой от земли гробнице, прижавшись к ней, таращила на нас фосфоресцирующие глаза. Забавляясь, она шёпотом пропела:

Гаденько и тихонечко хихикая, она прыгнула прочь, на следующую гробницу, а потом ещё. Болохов дёрнулся, чтобы её прикончить, но вспомнил, что кровь сейчас — это не то, что следует проливать рядом с жеребёнком. Оставалось лишь наблюдать, как она, довольная собой, кривляется, корчит рожи, а после уходит, скрываясь в тени каньона.

Росс ткнул меня кулаком в плечо, мол, давай дальше, но я всё ещё пристально вглядывался туда, где она исчезла. Я буду не я, если не знаю эту мерзкую породу. Слишком легко и быстро она убралась. Подозрительно быстро.

Было прохладно, но мы оба страдали от несуществующей жары и потели, когда крались вдоль стены. Огромная чёрная клякса, покрытая слизистой плёнкой, внезапно изменила своё глубокое мерное дыхание на более частое. По покатому боку пробежала мелкая дрожь, словно ветер оставил рябь на воде.

Он глубоко спал, возможно несколько лет переваривая то, что поймал ранее, но близкое присутствие солнцесветов уже постепенно вело его в нашу драную совами реальность. Вопрос лишь в том, сможем ли мы убраться до того, как он решит, что ему требуется завтрак.

Когда между ним и нами было шагов пятьдесят, в этой тяжело дышащей чёрной туше произошли некоторые изменения, и откуда-то из глубины выплыло нечто большое, величиной с фамильное зеркало в особняке Фрок, серо-белое, мутное пятно. И центром этого пятна проступил бледный розовый месяц — колоссальный и странный серповидный зрачок.

Я забыл дышать, но он появился, глядя на меня, а затем вновь скрылся в глубине мутного марева глаза. А затем и тот ушел «внутрь», сменившись чёрной лоснящейся шкурой, покрытой серой слизистой плёнкой.

Из уголка рта Болохова стекала слюна, руна под языком мешала, лицо блестело от пота. Он переставлял ноги механически, не отрывая взгляда от жеребёнка, стиснув кулаки до побелевших пальцев. Мы были как два недалёких цыплёнка, только что вылупившихся из яиц и теперь марширующих мимо голодного крокодила.

Каждый из нас с вами может догадаться о том, как закончат свой жизненный путь эти наивные ребята.

Вонь дрожжевого теста и цветов ванили стала невыносимой.

Но Рут миловала. Мы ушли на двести шагов и даже старая берцовая кость, громко хрустнувшая у меня под ногой, точно проклятущая сухая ветка, не привела к эффекту, которого мы страшились.

Я показал Болохову большой палец, как это часто делали россы.

И в этот момент с дальней гробницы, от прохода, из которого мы вышли, брошенной ловкой рукой, прилетел камень. Он не достал до кляксы всего-то пары футов, упал, раскололся от удара на несколько плоских осколков.

Я увидел скалящуюся седьмую дочь, замахивающуюся для очередного броска и лопающуюся алым облаком бисеринок крови, когда Болохов ударил по гадине.

По мне без разницы, отчего бы проснулся жеребёнок. От упавшего на него булыжника или же от того, что кто-то коснулся дара рядом с ним. Результат одинаковый.

Мы так и так прыгнули к нему в пасть.

Из глубины тьмы выплыл серый глаз, ярко-ярко розовым пламенем вспыхнул серповидный зрачок. Он уставился на нас с равнодушием великана, увидевшего в своём доме случайных муравьев.

— Прочь! — крикнул я колдуну. — Живо! Живо!

Болохов выплюнул на мгновение руну в ладонь, сказав:

— Догонит. Прикончить его можно или сейчас, пока он вялый, или никогда. Я попробую. Сваливай.

— Ты вроде хотел увидеть семью!

— Ну… Надеждой мечту не выполнишь, — он пожал плечами. — Если остаёшься, то не мешай и не попади под удар.

Серая плёнка на спине создания натянулась, когда странный отросток из спины стал расти вверх. А затем лопнула и сползла единым целым, как чулок или свиное чрево с колбасы в мясной лавке. С отвратительным чавкающе-склизким звуком.

А затем этот антрацитовый холм, неровная клякса, стал раскручиваться, раскидывая длинные отростки в разные стороны, обретая множество ного-щупалец, каких-то рук и лап. Сокращающихся, блестящих, словно вылитых из земляного масла[9]. Оно стало подниматься на этих опорах, бесформенное, похожее на медузу, и глаз прополз через всё тело, исчез и вновь появился на одном из отростков.

Перед взором пронеслась парочка призрачных поленьев с глазами-плошками, волосами-паклей и злобным оскалом. Они врезались в этот раздутый, величиной с железнодорожный вагон, бурдюк, вверх шибанули два чёрно-алых фонтана.

Жеребёнок, не имевший ничего общего с лошадьми, не издал ни звука. Лишь отпрянул от атаки колдуна и несколько его руконог подкосились, заставив тушу накрениться на одну сторону. Я видел молодых особей, там было просто тело, зубы, когти… Это же состояло из каких-то пут, жидкостей, узлов, тяжей, жгутов, верёвок, раздутых частей и странно дрожащей студенистой плоти.

Я не был готов к ответной атаке, но Вампир оказалась готова. Её свойство, доставшееся от Кровохлёба, не видело разницы между колдовством и ударом вытянувшегося, похожего на копьё щупальца, метившего Болохову в горло.

Рука дёрнулась, сталь сверкнула снизу вверх, перерубая маслянистый канат, упавший к моим ногам. Редкий клевер вокруг расцвёл маленькими цветками, напоминая о силе Кровохлёба.

Вновь Белая ветвь прошлась по жеребёнку, теперь появившейся из воздуха кровавой шестерёнкой, отрезавшей ему задние конечности. И тогда эта чёрная клякса отпрыгнула назад, прямо на стену каньона, цепляясь за уцелевшие гробницы.

Он растянулся отдельными тяжами, словно рыбацкая сеть с множеством ячеек и проступившими голодными глазами в совершенно разных частях. Показывая свою истинную форму ловчей сети для Храбрых людей. А после прыгнул на нас, забирая всё пространство каньона — не спрятаться.

«Двое из ларца», как Болохов называл свои поленья, опять вступили в игру, ринувшись жеребёнку навстречу. Тот прекратил атаку, уклонился, сжавшись в единый сгусток, зацепившись одной частью за ближайшую стену, напряг мускулистые лапы, чтобы оттащить своё тело — и кровавые фонтаны взорвались, не причинив ему никакого вреда.

Щупальце, которое я отрубил, истекало чёрным дымом, обращаясь в маслянистую лужу. Я ждал новой атаки, уже понимая, что свойство клинка не сработает во второй раз подряд. Жгут, выскочивший из-за камней, оплёл мою левую ногу, дёрнул в тот же миг, когда я отрубил его, едва не распоров себе икру собственным оружием. Но всё равно я упал, рывок был слишком сильным. Пока вставал, ловчая сеть, собравшись в единый бурдюк, уже нависла над нами, закрывая студнем небо.

Не то что бы я забыл о колобке. Думал о нём какое-то время, когда он исчез в мальве. Но потом он вылетел у меня из головы, так что я был удивлён, когда сизо-бело-алый шарик проскользнул мимо. На секунду я увидел проступившее знакомое детское лицо, а после оно сменилось рылом злобного существа, очень далёкого от всего, что я видел.

Колобок подпрыгнул, как прыгает мячик, ударил в лицо Болохова, залепив и глаза, и рот, и нос. Превратившись в алую маску смерти, росскую личину, из-под которой густыми тёмными ручейками потекла субстанция, которой была хороша и опасна Белая ветвь — кровь.

Чёрная масса рухнула на нас, подмяла под себя, прижимая к земле и руки и ноги. Я увидел алый месяц мёртвого зрачка, всего-то в дюйме от себя, и формирующуюся воронку пасти. А потом это желе пронзили копья крови, и оно слетело с меня, оставив после себя вонь подгоревшего хлеба…