Птицелов

Глава вторая Грибной рыцарь

Здесь пахло так, как пахнут пальцы, если перед этим взять мокрое ржавое железо. Металл щекотал ноздри, забивал даже вечный аромат Ила, гасил его. Вокруг нас, едва касаемое ветром, волновалось пшеничное поле.

Пшеница вся в этой ржавчине, тёмно-рыжая, с краснотой, местами даже бурая, больная, выглядела совершенно недружелюбной — волосинки, покрывающие колосья, точно острые иглы, того и гляди пронзят ладонь.

— Так странно, — Элфи смотрела на янтарно-ржавые зёрна, на высверки в их глубине, когда они ловили свет розового месяца. — Хлеб из неё будет ядовит.

Она не спрашивала. Чувствовала и не ошибалась.

— Но кое-кто сожрёт её с удовольствием, — я на четверть вытащил Вампира из ножен, срезал один из колосков, не обратив внимания на металлический скрип, словно рубил проволоку. — Наша недобрая знакомая будет счастлива маленькому подарку.

— Надеюсь, она не сбежит, пока нас нет.

— Я рассыпал три мешка соли и разбросал целый ворох люпинов. О ней не беспокойся.

Хорошо, если сейчас я выгляжу совершенно уверенным в себе человеком. Потому что Личинка тварь хитрая и злодейских мыслей в её голове хватит на целую тюрьму, набитую самыми жестокими преступниками. Если она найдёт хотя бы малейшую лазейку, чтобы сбежать, то обязательно ею воспользуется.

Впереди, в центре пшеничного поля, возвышалась церковь Рут с выбитыми стрельчатыми окнами и покрытым ржавчиной ребристым шпилем, пытавшимся то ли пронзить небо, то ли поймать одну из молний, которые сейчас далёкими зарницами мерцали на горизонте, среди закручивающихся спиралью грязно-розовых туч.

Приближалась гроза, стихия, которая в Иле не приносила путнику ничего хорошего.

Тропинка через поле, к церкви, была не то что бы ровной и не то что бы явной. Но идти всё равно было проще, чем если бы мы топтали больную пшеницу. Спелые колосья клонились к нам, царапали одежду жёсткими волосками и чешуйками.

Здание постепенно росло в размерах, хотя шагать к нему было ещё минут пятнадцать. Пшеничное поле занимало целую широкую долину, со старыми развалинами забытого всеми города, погибшего во время войны Светозарных.

— Она выглядит зловеще, — прошептала Элфи, и сама того не заметила, как по детской привычке, вложила свою ладонь в мою. — Кто её построил так далеко от Шельфа?

— Храбрые люди. В эпоху попытки освоения Ила. Обычно постройки, оставшиеся с тех времён, опасны, их лучше обходить стороной, но здесь всё иначе. В долину можно прийти только по личному приглашению, если ответят на зов свистка, а потому существа Ила сюда никогда не добираются. Ни один не имеет права перешагнуть границу.

— Большая сила. Кто здесь живёт?

— Хочу, чтобы ты составила первое впечатление не с моих слов. Это важно. Ты должна научиться понимать то, что видишь в местах, подобных этому. И то, с кем встречаешься. Ил — зло. Ил — ложь. Надо понимать, когда тебе лгут, а когда хотят помочь.

Она поразмышляла над услышанным.

— Мы добирались сюда очень долго. Полагаю, ты считаешь крайне важным оказаться здесь, раз сразу привёл меня в это место.

— Каждый из моей семьи в своё первое появление в Иле приходит сюда. Так заведено кем-то из предков.

Справа, в пшенице, появилось кое-что, не соответствующее пейзажу. Элфи вытянула шею, пытаясь разглядеть странную кочку из ржавого металла, но так и не смогла понять, что перед ней. Догадалась лишь когда очередной «объект» оказался прямо на нашем пути.

Остановилась, и я увидел на её лице потрясение.

Массивная фигура в стальных ребристых доспехах, ржавых, ветхих, с рваными неровными дырами на груди, боках и на круглом арбузовидном шлеме, походила на всеми забытый памятник. Из щелей доспеха прорастали колосья, делая погибшего жалким и одиноким. Порабощённым пшеницей.

Всеми забытым.

— Килли? Здесь?!

— Осмотрись, — предложил я. — Тебя так заворожила зловещая постройка, что ты упустила всё, находящееся вокруг. Учись, главного в таких местах нет. Иначе, в будущем, отвлекаясь на что-то, ты можешь упустить затаившуюся опасность прямо у себя под ногами.

Из пшеницы тут и там торчали ржавые островки — верхушки квадратных, круглых, пирамидальных шлемов.

— Сколько же их тут?!

— Много. Когда-то здесь прошла большая битва, а этот металл — лишь память о ней. Погибая, килли исчезают. Остаются только их доспехи и оружие.

— Памятники существам Шельфа.

— Можно и так сказать. Пойдём. Нас заждались.

Возле церкви запах изменился. Железо слабело, на его место приходил тяжёлый грибной дух. Вход был давно завален, но справа, в стене, имелась широкая трещина.

Пришлось пригнуться под острыми каменными выступами, войти первым, затем посторониться, пропуская Элфи. Она остановилась, осматривая длинное узкое помещение с высоким сводчатым потолком, кое-где обрушившимся, из-за чего сквозь рваные отверстия крыши лился бледно-розовый свет. В этом была своя красота. Паутина световых лучей пронзала внутреннее убранство всеми забытой церкви Рут, делая её совершенно особенной и уникальной.

Ибо вся она, от стен до потолка, заросла грибами.

Широкие шляпки, тёмно-бордовые, бугристые, пластинчатые снизу, маслянисто блестели от густой слизи, капельками собирающейся на их краях, бледно мерцающей багряным светом. Они росли столь плотно друг к другу, что напоминали мидии на морских камнях — не видно основы, к которой крепятся.

Грибная колония полностью изменила убранство церкви, пожрала фрески, распустилась на крыше необычными узорами, чем-то напоминающими гигантские плотоядные цветы. Было слышно, как слизь капает вниз. Тяжело и медленно.

Кап.

Кап.

Кап.

Несколько густых капель упали на наши соломенные плащи и треуголки.

Я, не глядя, взял Элфи за запястье, повёл к провалу в полу, в распахнутый грибной зев, в мрачную тёплую неизвестность, освещаемую лишь внутренним светом сформировавшихся здесь наростов.

Ступени — широкие, огрубевшие за века грибные шляпы — вели вниз, по коридору, спиральным червём вкручивающимся в землю, туда, где скрытая от глаз, находилась круглая пещера с куполообразным потолком, не имеющая ничего общего с церковью Рут, расположенной над ней.

Яркие росчерки сияния наростов, тяжёлый влажный дух древнего леса, бледный мицелий, толстым мягким слоем, переплетённым ковром, лежащий под ногами, выступы и извивы колоссальной колонии гриба, нависали над нами сталактитами, закрывая толстыми пластинчатыми телами то, что скрывалось за ними.

Там, в полумраке, у круглой стены, возле провалившегося сверху и расколотого алтаря Рут, давно потерявшего силу, едва узнаваемого под разросшейся грибницей, жил хозяин этого места.

Элфи, как и я, заметила движение в густой тени, сбилась с шага.

— У тебя снова потёмки! — сказал я громко. — Как мне вас знакомить?

Шляпки колонии — от самых огромных и древних, до самых маленьких, едва появившихся, начали разгораться внутренним багровым огнём, разгоняя полумрак. И тень, испуганная происходящими изменениями, в панике заметалась по залу, забилась в самый дальний угол.

Элфи смотрела во все глаза на человека, некогда поражённого спорами в глубине Ила и теперь ставшего основой того, что проросло в церкви Рут.

Он был склеен с грибной стеной: из неё торчал только торс в стальной кирасе и правая мускулистая рука с грубыми лиловыми волдырями, так и не решившими распуститься мицелием. Конусовидный, с высоким гребнем, медно-блестящий шлем с широкой стрелкой наносника и волнообразными нащёчниками почти полностью прятал лицо. Оно заросло коричневыми плодовыми телами, видимыми на всех незакрытых сталью участках, исключая глазницы с розоватыми, безумными, на выкате глазами. Из этой бурой, корковатой субстанции «лица» с расползшимся носом, седой неопрятной метёлкой торчала лохматая борода.

Гриб пожрал его, слился с ним, стал им, разворотил тело, «разбросав» то по стене, деформировав его, так что едва угадывались детали, скрытые плодовыми телами. Оголившийся фрагмент позвоночника, где каждый позвонок не уступал размерами позвонку слона, кривым изгибом, по форме напоминающим топор, полз по стене, терялся среди ножек и шляпок.

А ещё, и это следует отметить, встретивший нас что при жизни, что сейчас, был довольно крупным человеком, настоящим великаном, выигрывая в этом у Громилы и Ларченкова. Что и не удивительно, особенно если знать, кто перед тобой.

— Так-так-так, — тон у него был удивительно весёлый. — Неужели я узнаю вести о моём любимом городе? Давно ты не приходил, Раус.

— Здравствуй, Морхельнкригер, — я пожал здоровенную широкую лапу, затем крякнул, когда он притянул меня к себе, обнял целой рукой, подавшись вперёд. — Тише, дери тебя совы! Раздавишь, медведь!

Спор я не боялся. Колония Морхельнкригера безвредна и распространяется только грибницей. Иначе и без того редкие посетители давно бы исчезли.

Он хохотнул, саданул меня по плечу (я аж присел), шлем с прорезями повернулся в сторону гостьи:

— Ты нашёл сокровище? Кто эта прекрасная пташка?

— Позволь представить тебе юную ритессу Элфи Люнгенкраут.

— Очарован, ритесса, — Морхельнкригер коснулся губами её руки, жадно поглощая глазами.

— Взаимно, риттер, — девчонка держалась с достоинством и старалась не удивляться.

— Она твоя копия. Или… — он нахмурился, догадываясь. — Рейна?

— Рейна.

— Что же, — его взгляд потеплел. — Значит, ты не остался одинок. Хорошо. Хотя, конечно, дери тебя совы, ни словом не обмолвился за годы. Но я рад, что в вашем роду наконец-то расцвёл прекрасный цветок. Давно пора. Фрок знает о ней?

— Как ты думаешь, от неё можно скрыть подобное?

Мы оба усмехнулись.

— Вы знакомы с Фрок? — удивилась Элфи.

Морхельнкригер наградил меня укоряющим взглядом:

— По меньшей мере оскорбительно, что ты ни словом не обмолвился обо мне. Конечно же я знаком с Фрок, юная ритесса. Когда-то я учил её, а потом она привела ко мне сына, а тот своего сына, а тот брата.

— Учил Фрок? Она приходила в Ил?

— В молодости, — сказал я. — И ей тут не понравилось. А потом привела отца, сочтя, что негоже оставить его без знаний. Полагаю, она корит себя за это до сих пор, ибо понятно, к чему всё привело.

— Её вины в гибели Аберхта нет, — не согласился Морхельнкригер. — Ил забрал твоего отца, как когда-то забрал Когтеточку. Такое, к сожалению, случается. Меня он тоже забрал.

— Ты жив, — на всякий случай напомнил я человеку, который в юности учил меня. — И Ил тут ни причём. Тебя отравил Отец Табунов.

Элфи округлила глаза, а грибной рыцарь едва заметно пожал открытым плечом:

— Кто бы ни был следствием, всё упирается в причину — Ил. И не важно, как я вдохнул споры. Сам или мне их подкинули по злому умыслу.

— Постойте! — Элфи за разъяснениями повернулась ко мне. — Твой знакомый что? Светозарный, раз он видел Отца Табунов, погибшего так давно?!

Морхельнкригер расхохотался и шляпки грибов колонии замерцали, переливаясь светом от бордового до светло-сиреневого.

— Светозарный?! Ох, юная душа! Светозарный! Нет. Я хоть и уродлив теперь, но не принадлежу к этому племени. У меня никогда не было таких способностей к магии, в отличие от твоего славного предка, — и продолжил, забавляясь: — Да, мы были знакомы со Штефаном Хонишблумом. Во время восстания я стал его телохранителем и другом. И был вместе с ним до тех пор, пока не приключилась эта неприятность, изменившая меня.

— Верный неподкупный рыцарь, — негромко сказал я, глядя в глаза, блеснувшие в прорези шлема. — Он не раз и не два спасал Когтеточке жизнь, защищая, закрывая собой, сражаясь с его врагами. Перед тобой один из Храбрых людей. Точнее последний из живых Храбрых людей.

Мне тоже когда-то было тяжело осознать, что я говорю с человеком, жившим в эпоху освобождения от Птиц, освоения Ила и сражения между Светозарными. И если этого мало, то вот ещё — довольно странно знать, что он служил, охранял и делил одну судьбу с основателем моего рода, героем, ставшим легендой.

— Всё так, — в его голосе теперь слышалась печаль. — Когда-то я поклялся ему отдать свою жизнь, чтобы он смог совершить предначертанное. А ещё заботиться и помогать его семье, если Одноликая заберёт его удачу. Слово, данное тогда, всё ещё крепко, пусть и могу исполнить малое. Поэтому я всё ещё служу его потомкам и жду. Жду и буду ждать до скончания веков, пока Сытый Птах не уронит луну на наш мир и пока вы сможете приходить ко мне. Моя верность нерушима.

— Как звали тебя прежде? — спросила Элфи. — До того, как ты стал Грибным рыцарем? У Когтеточки было несколько верных друзей, слуг, воинов. Какой из них ты?

— Все мы погибли в Иле. По разным причинам. Так ли важны прошлые имена, юная ритесса?

— Он не любит вспоминать.

— Не люблю, — согласился со мной Морхельнкригер. — Воспоминания шепчут мне лишь о неудачах. И нарушенной клятве. Ибо, заразившись, я оставил своего господина, ушёл умирать в погибшую церковь, но Рут распорядилась иначе. Я влачу жизнь под вечным месяцем, а мой риттер давно мёртв, исчезнув в этих пространствах. Но если это так важно для гостьи, то меня знали как Дитрида. Дитрид Зелёный щит.

Элфи присела в реверансе и ни соломенный плащ, ни мужской камзол не скрыли изящества её движения:

— Для меня честь.

— И всё же моё имя ничего не говорит тебе, — усмешка у него была кривой, но не злой. Понимающей, как устроен мир. — Да, юная ритесса, такова правда жизни: даже дети знают имена чудовищ, но мало кому интересны добрые рыцари. Когтеточка скорее исключение из правил, ибо память человеческая коротка и лишь ужасные вещи в ней задерживаются на годы. Но я нисколько не печалюсь этому и даже рад, что скромного рыцаря в Айурэ помнит только угасающий род его несчастного господина.

— Не скромничай, Морхельнкригер. Не в честь ли тебя назвали Зелёную ветвь магии?

— Просто насмешка юной Ваэлинт Тегадэ, — отмахнулся он и пояснил для Элфи. — Мой щит был зелёного цвета, и я закрыл им Когтеточку от атаки Птицы, в битве на склонах Курганов Рут. О, он был так надёжен, мой щит: выдержал страшный удар когтей, стерпел колдовство, дал выжить и мне и господину. И тогда Ваэлинт решила, что защитная ветвь колдовства обязательно должна стать Зелёной. «Ничто так не защитит, как железяка Дитрида», смеясь, сказала она. Как же Ваэлинт была красива…

В его голосе послышалась тоска о прошлом. Я впервые слышал от него об Осеннем Костре. Элфи внезапно подошла, коснулась его руки, отчего он замер, переведя на неё удивлённый взгляд:

— Никому из нас не дано понять, что ты потерял и что видел. Я могу лишь сожалеть вместе с тобой.

Он осторожно, подушечками пальцев, коснулся платинового локона, выбившегося из-под её треуголки:

— Ты так добра, юная ритесса. Тебе не стоило приходить в Ил. Он пожирает доброту, точно голодный дикий пёс новорождённых крольчат. Зачем ты это делаешь с ней, Раус? Вручаешь такую тяжёлую ношу.

Я мог бы объяснить «зачем». Но он бы не понял, если бы узнал правду. Так что сказал лишь четверть от полноты истины.

— Потому что, если меня не станет, она всё равно придёт сюда. Ил призовёт. Ты знаешь, как это было с моим предком. И со всеми остальными.

Он в ответ лишь кивнул.

— А если она придёт сама, начнёт исследовать уголки, искать истину, быть может, стремиться к Гнезду… — я развёл руками, давая им, внимательно слушавшим меня, самим вообразить, что тогда случится.

— Ради этого ты пришёл? Или есть и другая причина? — он прищурил глаза. — Я чувствую, что у тебя на душе сова точит когти.

Да. И она уже оставила борозду. Воронку. Пропасть, залитую водой Эрвенорд, в которой навсегда сгинула Оделия.

— Кое-что случилось в Айурэ. Мне интересно, что ты об этом думаешь.

— С удовольствием выслушаю. Что-нибудь удалось принести? — с надеждой спросил он.

Я извлёк из сумки обмотанную в несколько тряпок пузатую бутылку креплёного вина. Столь крепкого, что оценить его мог только Амбруаз. Повезло, что за время пути через Ил она всё-таки не разбилась. Порой такое случалось и Морхельнкригер оставался без подарка.

— Хо-хо! — он ловко схватил бутылку, затем вернул мне. — Не мог бы ты, мой друг…

Я сломал сургуч, вытащил пробку, ибо он, со своей силищей и одной рукой, был способен только отломить горлышко.

Затем хозяин надолго присосался к ней, так, что большой острый кадык судорожно дёргался после каждого глотка.

— Остановись! — смеясь, сказал я ему. — Она закончится через несколько секунд.

Он перевёл дух, счастливо улыбнулся и грибы вокруг начали медленно разгораться лимонно-жёлтым цветом.

— Хорошо! — пророкотал телохранитель Когтеточки. — Почти, как в молодости. Только виноград за века изменился. Стал слаще. Рассказывай, мой друг. Присаживайся, юная ритесса.

Он указал ей на торчащую из стены старую шляпку огромного гриба, которую можно было использовать, точно лавку. Элфи сбросила плащ, села, отстегнула с пояса флягу с водой, напилась.

И я начал рассказ о том, как нашёл Оделию и о том, как её потерял. Морхельнкригер забыл о вине, свет в его берлоге потускнел, стал каким-то болезненно-тревожным.

Неуютным.

— Ну что же, — проронил слушатель, когда история, в которой я опустил некоторые особо щекотливые моменты, подошла к концу. — Ну… что же.

Человек, изуродованный грибами, с сочувствием вздохнул:

— Мне бы её храбрость. Жалко девочку, пускай я и не стал её учить, когда Рейн привёл свою избранницу.

Я никогда не спрашивал, почему он тогда отказал на просьбу Рейна. Не стал спрашивать и сейчас. Грибной рыцарь, всё ещё не веря, покачал головой:

— Всегда чувствовал в ней несгибаемую волю. Надо же. Утёрла ус Медоусу. Точнее оторвала. Ха! Хотел бы я видеть его лицо, когда он понял, что его жизнь в шаге от пути к Сытому Птаху. Дери меня совы, жемчужные в очередной раз доказали миру, что они настоящие бойцы.

— Ей повезло, ты же понимаешь. Он долго находился в Айурэ и сильно ослабел, только поэтому она смогла противостоять ему. Чудо, что ей хватило ресурса солнцесветов.

— Конечно повезло, — не стал спорить Морхельнкригер. — Медоус хоть и не самый великий из нашей братии…

Он осёкся на мгновение, затем пробормотал:

— Удивительно, но я до сих пор причисляю себя к тому прошлому, которое не вернётся… хм… Не важно. В Иле Медоус бы уничтожил девочку. Но в городе… Рут распорядилась иначе. Он знал на что шёл, когда покидал логово и переходил Шельф. Поверь, оценивал риск, как любой из нас, надеялся на иной расклад, но Оделия появилась как нельзя вовремя, уничтожив такой прекрасный, даже скажу больше, совершенный план.

— Я слышу в твоём голосе уважение, старый друг. К Светозарным.

— К их задумке. К реализации. Здесь поработал не разум Медоуса. Он неспособен настолько виртуозно просчитывать ходы загодя.

— Осенний Костёр? — предположил я.

По его грубому уродливому лицу пробежало нечто вроде дрожи и грибы налились лиловым светом.

— Возможно. Или кто-то ещё. Тот, кто стоит за ними. Я не знаю, каковы сейчас между ними альянсы и что происходит в глубине Ила. Но, ставил бы на Раба Ароматов или, в крайнем случае, Деву Леса.

— Не Комариного Пастуха?

Пренебрежительное «пф» стало мне ответом.

— Он боец. Сильный колдун Белой ветви. Способен заставить кипеть кровь у сотен несчастных, но стратег из него никудышный. Раб Ароматов первый, кто приходит на ум. Этот недомерок всегда был башковитым парнем.

— И вот Медоус мёртв. Гниль на поле солнцесветов уничтожена. Что же случится теперь? Как поступит этот некто? Назовём его пока Рабом Ароматов.

Рука коснулась лохматой бороды.

— Ты не к тому обратился. Я не могу залезть в голову к Светозарным. За пять веков там могло всё здорово перемешаться. Некоторые из них жаждут разрушить наследие Когтеточки. Из мести, зависти или даже любви. Другим плевать на всё, кроме себя. Третьи вполне довольны нынешним положением. Полагаю, кто-то из них умер или убит другим Светозарным, и мы об этом даже не знаем. Новости из глубины приходят даже реже, чем из Айурэ. В чём я точно уверен, так это, что Осенний Костёр узнает, что случилось с её товарищем. Поймёт, что их прекрасный план провалился, солнцесветы не уничтожены и Небеса всё также грозят их армиям. Но какие действия она предпримет? Попытается ли повторить ещё раз подобное? Сама нагрянет в столицу? Заключит с кем-то альянс? Совы её знают. Но она не из тех людей… хм… она не из тех Светозарных, кто отступают. Если уж Осенний Костёр чего-то вбила себе в голову, то не успокоится, пока не заполучит это на соловьином крылышке.

— А Колыхатель Пучины?

— Он никогда не ладил с ней.

— Почему?

— Старые счёты, Раус. Древние обиды. Страсти. Много чего.

Он не был расположен рассказывать.

— Хорошо. Но Колыхатель смог переманить Оделию на свою сторону. Пускай она и говорила иное. Всё равно же понимала, что стала орудием его интересов.

— Ха! Ты думаешь только Раб Ароматов может строить далеко идущие планы? Колыхатель нашёл слабость у жены Рейна, создал с ней удачный союз. Для себя. Не для неё.

— Меня до сих пор смущает, что он отпустил её, хотя знал, что она нашла Когтеточку.

— А меня нет. Колыхатель единственный из Светозарных, кому всегда было плевать на Птицееда. Испортить жизнь Медоусу, чтобы уцелели Небеса, для него гораздо важнее.

— Расскажи мне о нём.

Морхельнкригер умолк. И молчание длилось столь долго, что Элфи даже приподняла брови, кашлянула в кулак, привлекая к себе внимание:

— Он чем-то отличается от остальных, раз ты не желаешь говорить?

— Мы дружим, — прозвучало это довольно глухо.

— Дружили, ты хотел сказать? — на всякий случай уточнил я.

— Дружим.

Теперь уже мы замолчали, осознавая услышанное.

— Мы не враги, — объяснил, словно оправдываясь, Морхельнкригер.

— Светозарный и ты? Сложно поверить.

— У нас одно прошлое и наши дороги, я о тех, что несут лишь беды, обиды и ненависть, ни разу не пересекались. Нам не за что враждовать друг с другом.

— А Когтеточка? Колыхатель не нападал на него? Не воевал с ним?

— Ему не нужен был Птицеед, Раус. Колыхатель всегда желал иного. Гораздо большего.

— Чего же?

Молчание.

Я вздохнул. Не мне судить людей за их дружбу. Как и укорять. По сравнению с ними и их жизнью, я маленький несмышлёный цыплёнок. Я вырасту, состарюсь, а потом уйду в землю, а Морхельнкригер всё ещё будет находиться в этом подземелье и, возможно, учить кого-то из моих потомков.

С другой стороны, лишь одна мысль о Светозарных бросает меня в дрожь. Стоит мне только вспомнить Медоуса, когда я чувствую запах розмарина, как мне начинает казаться, что гниль снова съедает меня заживо.

И тут же пот выступает между лопаток, а я убеждаю себя, что всё это в прошлом. А боль существует только в воспоминаниях. Как и поцелуй Осеннего Костра, дери её совы.

— Он приходит к тебе?

Врать мой знакомый не стал, хотя ответил очень неохотно, явно уже жалея, что признался в таком общении:

— Иногда. Последний раз был больше сорока лет назад. Тропы Ила редко приводят его сюда.

— Он может появиться здесь в любой момент. Рядом с нами.

— Не может. Знаешь же, что сюда приходят только по моему приглашению и разрешению. Даже если я услышу зов свистка, то пока вы здесь, не пущу его, — он заметил сомнение на моём лице. — Даю слово.

— Я беспокоюсь не за себя, — я кивнул в сторону Элфи. — Он знает, кто к тебе приходит?

— Мы лишь вспоминаем прошлое и то, чего не случилось. Поверь, вы ему не интересны.

Потомки Когтеточки не интересны? Очень хочется верить в это. Возможно, за мою голову он может выменять у какой-нибудь Златовласки фунт орехов.

— Расскажи о нём, — попросил я.

— Что же?

— Каким он был? Чего хочет сейчас?

— Я порой не знаю чего хочу сам, а ты просишь меня разложить на грибных шляпках желания Светозарного? Дери меня совы, я не настолько понимаю мир.

— Есть легенды. О каждом Светозарном. Но хотелось бы не сказок, придумок, очернения или описания страшных злодейств врагов Айурэ. А правды. То, какими они были в начале. До тех пор, пока не отдались Илу.

Теперь молчание сделалось задумчивым:

— Кем он был до начала восстания и борьбы с Птицами? Его предки служили правящей семье Тегадэ.

— То есть, семье Осеннего Костра.

— Верно. Колыхатель, как и мы все, родился спустя две сотни лет после прихода Птиц. Он посвятил свою жизнь Рут и её церкви. Птицы никогда не запрещали нашу религию, ибо так же верят в создательницу мира и считают её матерью всего существующего, изгнавшей Сытого Птаха.

— В современных монографиях почти не упоминают о службе Колыхателя Рут, — негромко сказала Элфи. — Ибо это бросает тень на храм. Никто не хочет вспоминать, кем был один из Светозарных. Но я знаю об этом. В нашей библиотеке есть семейная книга, спасённая из пожара в старом особняке.

— Зато, юная ритесса, ты не найдёшь ни в одной книге, что у Колыхателя Пучины был старший брат. Величайший воин и боец, служивший Птицам. Не удивляйся. Многие в то время служили Птицам, ибо кто-то хотел выжить, кто-то алкал власти над более бесправными, а кто-то пытался спасти семью или помочь хоть как-то людям.

Элфи подумала несколько мгновений:

— Этот брат тоже стал Светозарным?

— Мудрый вопрос, юная ритесса. Теперь он всем известен, как Отец Табунов.

Я не удивился. Слышал об этом как-то, когда Фрок учила Рейна:

— Действительно, величайший воин той эпохи. Первый генерал армии Когтеточки. Первый лорд-командующий. Первый из них, призывавший к колонизации Ила. Поведший туда людей. И ещё много чего первый… Но зачем нам знать об Отце, когда мы хотим узнать о брате?

— Младший часто следовал за старшим. Это обычное дело, не так ли, Раус?

Я счёл возможным усмехнуться. Очень знакомо.

— Отец Табунов, по сути, стал первопричиной всего. Тем маленьким пёрышком, что упав на камень, спровоцировало обвал, который спустя много лет погрёб под собой… — он обречённо махнул рукой и сказал с горечью: — Да чего он только не погрёб, дери его совы. Ибо именно Отец Табунов спас твоего предка, когда тот был привязан к столбу, за непокорность и вызов, что бросил устоявшемуся порядку вещей. Казнь, назначенная ему Птицами, не состоялась. Раненого, едва живого Когтеточку Отец Табунов принёс к брату, спрятал в обители Рут и младший вылечил его. А после, Колыхатель был тем, кто отправился с Когтеточкой через Шельф. Он единственный, видевший, как герой уходил в Ил. В тот самый поход, из которого были привезены солнцесветы.

— Я не испытываю благодарности к Светозарному, за то, что он сделал, — сказал я. — Все хорошие поступки перечёркнуты тем, что случилось позже.

— Понимаю. Но и ты пойми. Колыхатель всегда заботился об Айурэ. Его армии никогда не шли на штурм андеритов. Он не строил козни. И всегда избегал боя, не создавал ульи. Поэтому я совершенно не удивлён, что он попытался помешать Медоусу и Осеннему Костру. Подобное — его суть. Это в его крови. Защищать родной город. Он, в первую очередь, священник Рут, пускай и искажённый болезнью Ила.

— Ну, что же. У него получилось. Помешать. На время.

— Ты уверен, что Оделия не… — Морхельнкригер помялся, кажется, хотел сказать «соврала» — … заблуждалась? Столько веков и никто не нашёл следов моего друга. Даже Светозарные, а они, уж поверь, рыли Ил куда тщательнее людей. Когтеточка не был найден.

— Ил огромен.

— А у них в руках вечность. И желание отыскать утраченное. Птицеед до сих пор бередит их умы, приходит во сны. Желание обладать этой руной мучает их надежды. Так было во времена моей службы. Так и осталось теперь.

— Оделия нашла Когтеточку. Ей не было причин лгать мне. Никаких причин.

— Она сказала, где искать?

— Нет.

Морхельнкригер что-то зло рыкнул себе в бороду и пещера, словно отзываясь на его раздражение, тут же потускнела.

— Каких сов⁉ Каких долбаных сов и павлинов, Раус⁉ Не сказать о самом важном?! Прости, юная ритесса, мои манеры. Хотя бы примерное место? Область? Насколько далеко от Шельфа?

У меня были догадки, на основе её рассказа о том, где потерялся мой брат. Но пока рано об этом говорить.

— Нет.

— Но на чём зиждется её уверенность?! Почему она с Рейном сочла, что найдены останки именно Когтеточки, а не кости одного из тысяч несчастных, погибших в этом мире?

— И снова не знаю.

Он засопел, словно рассердившийся бык, а затем внезапно остыл. Расслабился, сказал с бесконечной усталостью:

— Я так хотел бы, чтобы мой друг наконец-то обрёл покой. Из всех людей он заслужил это больше всего. Если бы я только не был прикован к этой проклятой стене. Если бы только мог отправиться на его поиски. Если бы…

Морхельнкригер замолчал, и Элфи сказала примерно то же самое, что сказала когда-то Оделии:

— Мы найдём его.

— Мы? — он вскинул опущенную голову.

— Люнгенкрауты. Кто-то из нас. Если не сейчас, то через век. И когда это случится, обязательно придём и расскажем тебе.

Хозяин пещеры изобразил нечто вроде поклона:

— Благодарю тебя за эти слова, юная ритесса. Я буду ждать.

Я кашлянул и, когда он обратил на меня взор, напомнил:

— Оделия пробыла в плену у Колыхателя восемь лет. Он знал, кто найден. Но по её словам, не настаивал на ответе.

— Это лишь подтверждает мои слова, что брату Отца Табунов никогда не была важна руна Когтеточки. Он не алчет её. В отличие от остальных.

— Но Оделия была в плену.

— Он Светозарный, а не Рут Одноликая, всепрощающая и милостивая. Жемчужная или, по-новому, Перламутровая колдунья — ценная карта. Он разыграл её, когда пришло время, и разыграл ловко. Хочешь, спрошу у него, если Колыхатель вспомнит сюда дорогу до того, как ты состаришься?

— Нет.

— Как угодно.

Я извлёк из внутреннего кармана то, что хранилось в рукоятке меча Оделии. Похожий на монету медальон из тёмно-серебристого металла. На обеих сторонах изображено мужское лицо, с той лишь разницей, что в одной оно обрамлялось солнечными лучами-языками, а с другой — в виде полной луны.

«Отныне ты хранишь наследие нашей семьи». Так сказала жена моего брата, передавая меч. Мы с Элфи гадали, что это может означать. Но наших знаний не хватило, и предмет, доставшийся мне в наследство, так и остался загадкой.

Держа монету двумя пальцами за ребро, я показал её Морхельнкригеру.

— Знаешь, что это?

Он подался ко мне, чтобы рассмотреть, затем протянул широкую ладонь. Получив монету, приблизил к глазам, сунул краешек в рот, прежде, чем я успел его остановить, попробовал на зуб. Затем, щелчком пальцев, отправил кругляшок обратно. Тот сверкнул в тусклом грибном свете, я ловко поймал, убрал за пазуху.

— Старая вещица. Древняя. Колдуны раньше использовали такие штуки. Если ты спрашиваешь, значит сейчас они уже редкость.

Или я просто о них не знаю, так как не колдун.

— Для чего они?

— Я воин и далёк от рун и волшебства. Слышал, что это ключи памяти. Но какую дверь они открывают, знает лишь тот, кто прятал в них свои секреты. Откуда он у тебя?

— Наследство, — я не слишком-то и врал. Точнее почти не врал.

— Тогда поговори с Фрок.

Мы с Элфи переглянулись.

— Как с этим связана моя бабка?

Морхельнкригер вздохнул с видом человека, который сожалеет о том, что я даже не могу понять степень своей глупости.

— Она в этом понимает куда больше меня, Раус. Знает и о прошлом, и о вещах, которыми тогда пользовались. О магии, килли и даже личинках. Ты совсем не знаком с ней, как посмотрю. Если кто и поможет с этой штукой, то только она.

Остаётся удивиться, что он настолько близок с ней, если видел, от силы, несколько раз за всю её жизнь.

— И откуда у Фрок такие знания?

— От твоего прадеда, разумеется. Он был большим специалистом и многому научил свою дочь, — Морхельнкригер усмехался.

Нет. Даже не так.

Насмехался.

Над моим невежеством в знаниях о собственной, дери её совы, семье.

— Хорошо, — вздохнул я. — Последую твоему совету.

Я ожидал не этого. Думал, что он сможет помочь. Надеялся, что разгадает загадку, оставленную мне Оделией. Укажет верную дорогу.

Впрочем… он её и указал. Отправил в распахнутую пасть к жеребёнку. Придётся говорить с бабкой.

— Не только Колыхатель Пучины узнал о том, кого нашли Рейн с Оделией. Некоторые другие тоже знают. Медоус требовал руну.

— Не удивлён. Какой-нибудь суани из свиты вполне может служить сразу двум господам. Это ничем им не поможет. Жемчужная мертва. Все нити обрезаны.

Медальон во внутреннем кармане, кажется, прожигал меня через жилет и рубашку, говоря, что, возможно, не все нити.

Проклятый медальон. Он принёс мне кучу разочарований. Когда эта серебристая штуковина только выпала из рукоятки, у меня сердце замерло и несколько секунд я думал, что стал владельцем Птицееда, великой неразрушимой руны Когтеточки. Но, чуда не случилось.

И вот опять.

Пока ещё полная неизвестность и это ни на шаг не приблизило меня к находке, которую сделали Рейн и Оделия.

— Рано или поздно его кто-нибудь найдёт, — в голосе Морхельнкригера слышалась невероятная надежда. — Клянусь месяцем этого мира. Ничто не исчезает бесследно. Вопрос веков. А может и тысячелетий. Ладно… хм… Я знаю, зачем ты здесь. Настоящая причина. Ты оставляешь её мне?

— Я ещё не решил.

Элфи с удивлением подняла брови:

— Не решил? Ты готовил меня к этому, пока мы шли через Ил.

— Я слишком трясусь за тебя.

— Она будет здесь в безопасности, Раус. Обещаю.

Я посмотрел в прорезь его шлема:

— И Колыхатель Пучины не придёт, пока здесь Элфи?

— Даю слово.

Я подумал немного в напряжённой тишине, когда двое ждали моего решения.

— Хорошо. Если ты не передумала.

— Не передумала, — она не колебалась.

— Значит, так тому и быть, — я, хоть и сам привёл её сюда, всё ещё чувствовал сомнение.

— Чему ты можешь научить меня, Морхельнкригер?

— Илу, — заговорщицки шепнул тот. — В первый раз прийти в Ил тяжело, думаю, ты уже ощутила это. А выйти из него, без магии солнцесвета, ещё сложнее. Даже для твоей крови. Здесь, благодаря моему грибу, ты защищена от большей части давления проклятого пространства. Его действие на твой организм станет куда мягче, подготовит тебя, даст больше шансов переносить переходы в Шельф. И ты станешь сильнее.

Элфи покосилась на меня, но я молчал. Тогда она всё же спросила:

— Разве этого достаточно? Отец Рауса, мой дед, всё равно сошёл с ума и умер.

— Никогда не достаточно, юная ритесса. Но не отказывайся от даров, что несут тебе благо. К тому же, я, и вправду, намерен тебя учить. Мы, с моим господином, многое повидали в этих скорбных местах. Я расскажу тебе, как ощущать Ил. Как видеть его красоту и ужасы. Как не заблудиться здесь и как… договориться с теми, с кем не могут договориться обычные люди.

— Как долго? — спросил я.

Морхельнкригер всегда решал по-разному. Рейн пробыл здесь три месяца. А я две недели. От чего это зависело, не знаю.

— Месяца на первый раз достаточно. Больше тебя ни к чему мучить. В следующем году придёшь ещё, и мы продолжим.

— Где мне жить? Здесь?

— Там, — массивная рука махнула в сторону дальней стены, за большие грибные шляпки. — Ещё одна пещера. Её обустроили твои предки, очень давно. Раус был последним, кто жил в ней.

— Матрас, наверное, опять весь сгнил, — проворчал я, радуясь, что мы взяли с собой одеяла из тонкой шерсти. — Высушишь плащ и постелешь вместо матраса.

— А еда?

— Там источник воды. Мясо Морхельнкригеру принесут, — я не стал говорить, кто, чтобы не пугать её раньше времени. — Забудет тебя кормить, откуси от какого-нибудь гриба.

— Но-но! — смеясь, он погрозил нам пальцем. — Никакого каннибализма. Здесь, на поле и дальше, за ним, безопасно. Я скажу, какие травы и коренья можно собрать. Ни один Люнгенкраут ещё не умер тут от голода.

— А ты? — Элфи повернулась ко мне.

— Мне придётся уйти. Я обещал не нарушать закон, который он установил. Остаётся только ученик.

— Ты вернёшься?

— Нет, — вместо меня ответил Грибной рыцарь. — Обратную дорогу тебе придётся проделать самой. Таковы правила.

Это мне не нравилось больше всего. Не нравилось всё. То, что я вытащил пятнадцатилетнюю девчонку в Ил. Что отдал её бывшему стороннику моего предка. Что ей в одиночку придётся преодолеть пусть и относительно безопасную, но всё же… опасную дорогу до ближайшего андерита.

Слишком рано для неё. И… выбора не было. После встречи с Медоусом, я как-то слишком уж осознал, что смертен. Даже несмотря на древо. Которое, возможно, и передумает делать для меня исключительные вещи.

А значит, мне следует подготовить воспитанницу к этому месту как можно раньше. И не ждать её девятнадцати, как я планировал изначально.

Дери меня все совы.

— И сколько из моей семьи не вернулись назад в Айурэ после твоих уроков?

— Столько же, сколько умерли от голода, — с нескрываемой гордостью ответил он и внезапно сказал. — Прощайтесь. Кислая и виноватая рожа Рауса начинает меня утомлять.

Я обнял её. Мы снова расставались. Теперь уже она оставалась в Иле, а я уходил.

— Будь сильной. И осторожной, — шепнул я.

— Обещаю.

— Буду ждать тебя. Не задерживайся.

Когда я подходил к грибной лестнице, Морхельнкригер сказал мне, на прощание:

— Передавай поклон Фрок. Скажи, что я скучаю.