Птицелов

Глава восемнадцатая Словно один день

Я смотрел на неё, почти как на божество. Потерянное и вновь обретённое. Не думал, что вообще могу так скучать, волноваться и… ждать. Со всем случившимся за этот месяц с лишним, несмотря на безумный шторм событий, что закрутили меня, я помнил о ней всегда.

Страх, затаённый, в котором я отказывался признаваться самому себе, что девочка не сможет вернуться, наконец-то отступил, и я понял, как за все эти годы привык к тому, что она постоянно была в моей жизни. В моём доме.

Её волосы отросли сильнее, она похудела, как-то вытянулась, и стала совсем немного… старше. Точнее взрослее.

Красивее.

А во взгляде появилось… нечто. Оно есть и у меня, было и у Рейна. Я замечал это и у Фрок. Фамильная черта, метка тех, кто видел месяц Ила и спал под ним.

Элфи в простом сером платье сидела за обеденным столом, уплетая за обе щеки приготовленную на огне сёмгу, креветок и заедая всё это устрицами, едва ли не постанывая от удовольствия.

— Лучший завтрак в моей жизни! — отдуваясь, она наконец-то отодвинула тарелку.

— Не знаю, что меня пугает больше — то, что ты прошла через Ил в одиночку или что вот-вот лопнешь из-за этого «лучшего завтрака в твоей жизни», — поддразнил я её. — Кажется, завтрак представляет для моей воспитанницы куда большую угрозу, чем мир за Шельфом.

— Возможно ты и прав, — немного подумав, ответила она. — В Иле ко мне все были добры и милы, не то, что эта сёмга, приказывающая съесть её до последней косточки.

— О. Еда не погасила в тебе фамильную иронию. Очень хорошо. Но когда я в следующий раз загляну к Морхельнкригеру, спрошу с него, отчего он тебя плохо кормил.

— С рыбой там беда, но зато много грибов, корешков и мясистых личинок больше похожих на сдобные булочки, — Элфи чуть скривилась. — Не ругай его. Он проявил и заботу, и доброту.

— Ты его жалеешь.

— Конечно. Мне страшно подумать, что такое веками быть прикованным к стене, проводя годы в одиночестве. Лично я бы сошла с ума от подобного существования. Я так и не поняла, что его держит и ради чего он живёт. А спросить не решилась.

— Он долго тебя не отпускал. Я начал волноваться.

— Я даже не заметила, куда делись дни. Пронеслось всё, как сон.

Да. Действительно так. В пещере Морхельнкригера то ли время течёт иначе, то ли дел столько, что опомниться не успеваешь, как уже идёшь обратно к Шельфу с головой, набитой новыми знаниями.

— Проблемы на обратном пути были?

Она болезненно поморщилась, но призналась:

— Я больше страшилась… Но когда случились неприятности, то справилась. Немного везения, немного храбрости и моих несравненных талантов. И вот я дома.

Элфи не стала раскрывать подробностей, а я счёл, что будет по-взрослому не расспрашивать о них, дав ей право пережить это самостоятельно, без моего участия и советов. Девчонка и без этого знает, что, если ей требуется помощь, она в любой момент может попросить.

— Когда я вошла в андерит, дежурный офицер смотрел на меня круглыми глазами, — поделилась она, крутя в пальцах маленькую вилочку и задумчиво поглядывая на последнюю пару устриц. — Я даже испугалась, что у меня на голове выросли грибы в память о моём новом учителе.

— Юные девушки не ходят по Илу в одиночку. Точнее — они вообще туда не ходят, так что удивлялись сильнее, полагаю, только когда пришёл Рейн.…и затем я. В силу нашего возраста.

— Да-а-а… — понимающе протянула она. — Тут вы, конечно, оба меня обогнали без всяких шансов. Но ничего… Я чем-нибудь ещё удивлю этот мир.

— Неоспоримый факт, — важно подтвердил я, возможно даже лучше неё зная все таланты моей собеседницы, и спросил уже серьёзно: — Как ты себя ощущаешь? Насколько тянет Ил?

Она задумалась на мгновение:

— Я чувствую его. Но… это приятное чувство, словно солнце, которое греет. Нет, Раус. Он меня не тянет. Возможно, пока не тянет? Сейчас я точно не хочу туда возвращаться, ведь я так соскучилась по нашему дому.

Я хотел бы сказать ей, что это эфемерное «сейчас» довольно быстро сменится на «скоро» и «когда», если только она будет слишком часто переходить через Шельф. Но зачем? Она всё поймёт в свое время, а, быть может, благодаря крови, минует этот этап, и Ил, действительно, останется не властен над ней.

Должен же он хоть над кем-то не иметь власти в моей семье?

— А твои способности?

Это был важный вопрос. Мы часто гадали с Элфи, что с ней будет после того, как она окажется в Иле и вернётся назад.

Элфи всё же решила отказаться от последней пары устриц, положила вилочку на скатерть и посмотрела на меня, чуть склонив голову. Была в её зелёных глазах и лукавость и задумчивость. Я невольно подумал, как сейчас она похожа на моего брата, в те минуты, когда у него появлялось редкое хорошее настроение, которое не омрачали заботы.

— За годы я научилась их контролировать. Почти не замечать. И пока… не могу сказать, что вижу разницу.

— Возможно, просто не было повода их проверить во всём, так сказать, масштабе.

— И я бы не хотела этого.

Очень взрослый ответ, который я оценил по достоинству. Лет в десять она сильно этого хотела. Экспериментов, попыток, познания своих умений, понимания границ возможностей. Пришлось объяснить ей последствия, если об этом узнают вне семьи. Айурэ не любит странного и непонятного, а потому спешит это уничтожить. Или сперва изучить, понять, может ли использовать в своём противостоянии со Светозарными, Птицами и другими Домами, а потом уже уничтожить.

Амбруаз прервал наш разговор, заглянув в столовую. Он держался за поясницу, спросив меня:

— Риттер, вы не видели «Тайные артефакты» Куролесова? Никак не могу найти книгу.

— В моём кабинете. Взял почитать.

— Любопытство или практический интерес?

— Практический. Искал информацию по ключам памяти и микаре.

— Микаре? — он нахмурился. — На квелла это цветок-зеркало. А… Понял о чём вы, риттер. Куролесов про них ничего не писал. Есть в примечаниях у Айдерманнов. Не помню, правда, у кого… Но могу порыться, если надо.

— Спасибо, поройся, — поблагодарил я. — Кстати, такую экзотику возможно найти в Айурэ?

Он надул щёки, размышляя:

— Живую?

— Да.

Вздох:

— С этим сложности. Мёртвый, в спиртовой банке, есть в запасниках Айбенцвайга, на кафедре ботаники. А живой… штука редкая, да и ценности не представляет. Практического применения никакого, коллекционного — только для какого-то уж очень оригинального любителя флоры Ила. Микаре мало изучали, ещё меньше о них писали. Ил слишком разнообразен таксономическими единицами, чтобы охватить всё. Каждый год оттуда приносят новые виды растений или же… скажем так, животных. Микаре — гибрид, насколько я помню Айдерманнов. Продукт Ила и колдовства, а это отправляет нас не к ботаникам, а к историкам. Возможно, историкам магии или хранилищам Школы Ветвей. Могу поинтересоваться, чем вызван ваш интерес, риттер?

— Живой объект нужен для эксперимента, — сказал я.

— О, как. Я поспрашиваю, но тут скорее надо искать среди колдунов, а не учёных, — Амбруаз отечески посмотрел на Элфи. — Юная ритесса, я жду вас уже завтра на уроки. Вы пропустили месяц, к тому же я просто жажду узнать, что вам довелось увидеть.

Он снова потёр поясницу:

— Ночью будет дождь. Спину опять ломит. В старости много знаний, но мало здоровья. Чую Сытый Птах меня дождался и совы уже шуршат крыльями.

— Совы летают бесшумно, — возразила Элфи. — А Сытый Птах подавится. Тебе всего семьдесят шесть, и ты никуда не денешься, пока не нарисуешь полную карту Ила.

— Устами младенца… — проворчал Амбруаз. — Плохо сплю, кажется, что где-то под потолком капает. Кто-то шепчет в кошмарах, а что — понять не могу. Совсем уже… Пойду открою бутылочку вина. Самое то при такой погоде.

— Микаре? — Элфи была удивлена. — Никогда не слышала о них. Что это? И почему для тебя это так важно? И…

Она вздохнула, сказав беспомощно:

— У меня столько вопросов, Раус! Даже голова взрывается от них. Ты был в Иле, и я чувствую, что-то изменилось. Я жду историю.

Часы в гостиной пробили пять после полудня:

— И она будет скоро. Собирайся, мы едем к Фрок.

— Ого! — она расширила глаза. — Второй раз за год?! Чувствую, произошло нечто невероятное.

Вообще, если быть точным, я увижу её, получается, уже пятый раз за этот год, но Элфи права — происходит нечто невероятное и это «нечто» мне совершенно не нравится.

Ретар носил с кухни мытые стаканы, и башня из стекла, опасно качающаяся у него в руках, не внушала никакого доверия.

— Добрый день, риттер, — поприветствовал он меня, ловко водружая конструкцию на стойку. — Давно вас не видел. Кофе?

— Лучше найди кого-то передать письмо, — я положил на стойку запечатанный конверт для Капитана. Возможно, с его связями он знает то, чего не знает Амбруаз. Попытаться стоило.

— Сейчас сделаю.

Я вышел на улицу и кивнул владельцу заведения, как всегда сидящему за столиком, где разложены овощи, в основном морковь и редис. Они были сдвинуты на один край, на другом же раскрыта доска с алыми и чёрными фишками для игры в «Жуки и земляника». Простая, детская и быстрая игра, довольно популярная в небогатых районах, хорошо тренирующая логику.

— Желаешь присоединиться? — спросил он у меня, указывая на доску.

Я глянул на экипаж, уже ожидающий нас, подумал, что Элфи ещё несколько минут не появится.

— Есть время на пару партий.

— По сове?

— По воробью.

— Риттер сегодня экономит?

— Риттер предпочитает тратить деньги более разумным способом.

Он печально вздохнул, говоря тем самым, что подобный недуг ничем не вылечить. В следующие пять минут я вчистую проиграл восемь партий, не добравшись даже до середины поля и потеряв большую часть фишек.

— Сказал бы, что ты жульничаешь, если бы здесь можно было жульничать, — я поднял руки. — Признаю твоё величие.

— Элфи выиграла у меня дважды.

— Ну, она умная девочка.

— Внимательная, скорее всего. Твои мысли слишком далеко от игры.

— Не скромничай. С той скоростью, что ты двигаешь фишки, мог бы обыграть и богов.

Он усмехнулся:

— У богов иные игры.

— Интересно узнать, какие.

Владелец таверны задумался на мгновение:

— Более сложные и… сложные. Когда они играют друг с другом, то на кон ставится многое. Вплоть до миров. Так случилось здесь, когда Одноликая, уставшая от своего мира, проигравшая игру, пришла сюда и, начав новую партию, смогла обыграть Сытого Птаха.

— Интересная трактовка событий. Полагаю, с тобой не согласятся в соборе, всем же известно, что Рут сражалась с Птахом в тяжёлой битве.

— Ну, игры богов часто тяжелы, но для победы необязательно бить друг друга секирами по шлемам. Иногда можно пойти и более неочевидными путями.

— Смотрю, ты в этом эксперт.

Он пожал плечами, ответив с небрежной иронией человека, любящего травить байки:

— Понабрался опыта то тут, то там. Люди разное рассказывают, а я парень доверчивый. Ещё?

— Нет, пожалуй.

Он принял мой отказ как должное, начал расставлять фишки, собираясь снова играть с самим собой.

— Кстати… — у меня возникла внезапная идея. — Что было ставкой Одноликой? Если Сытый Птах поставил свой мир, на что играла гостья? Раз собственный мир она потеряла.

— Хороший вопрос. Очень хороший вопрос, Раус, — он с одобрением кивнул. — Говорят, она играла на тени, что провели её сюда.

— Поставила воронов?

— Говорят… — он развёл руками, затем склонился над доской, пробормотав: — Если ты не собираешься начать партию, то не отвлекай меня, иначе я сам себе продую.

— Желаю удачи тебе против тебя.

— О, — он уже просчитывал ходы и не отрывал глаза от клеток. — Она мне точно понадобится.

На другой стороне проулка, как раз напротив овощного лотка, сколько я себя помню, располагался магазин цветов, занимавший комнаты на первом этаже и, не удовлетворившись этим, выплеснувший под открытое небо горшки, вазы и вёдра, полные растений.

Здесь большую часть времени разноцветно, ароматно и вполне симпатично. Я счёл, что раз уж еду к бабке, хочу заглянуть на могилу к Оделии, которая уже должна быть готова, и оставить там цветы.

Продавец был незнакомый — мужчина лет тридцати, с очень светлыми бровями и зачёсанными назад более тёмными волосами, вихрастыми волнами спадающими на плечи. Улыбчивый, аккуратно одетый, он поинтересовался, чего я хочу и, разумеется, я выбрал её любимый цветок — рыцарскую шпору[10].

— Прекрасный выбор, риттер, — одобрил флорист, заворачивая нежно-голубые кисти в красивую, хрустящую бумагу. — Утончённый аромат по достоинству оценит только изысканная ритесса.

Он поклонился подошедшей Элфи. Она без слов поняла, для кого я сделал покупку — Рейн часто дарил шпору Оделии и на подоконнике летом всегда стояли эти цветы. Взяла меня под руку.

— Это не для меня, но спасибо.

— Простите, ритесса, — смутился продавец. — Но тогда я не могу отпустить вас без цветка. Риттер позволит?

Запрещать дарить цветы прекрасным юным ритессам это почти что кощунство над мирозданием, поэтому я склонил голову, и он, сходив внутрь, вернулся назад с тремя цветками, перевязанными белой лентой. Они тоже были белыми и напоминали вырезанных из тонкой бумаги, распахнувших крылья птиц, взлетающих цапель.

— Благодарю вас. Что это за цветок?

— Поводник лучистый, ритесса.

— Хабернария радиата или рэлл’э акарит на квелла, — кивнула девушка. — Полет птицы. Очень красивые.

— Совершенно верно, ритесса, — он с благодарностью поклонился, когда я оставил ему чуть больше монет, чем требовалось.

Стучали молотки, визжала пила, что-то гремело. В комнате географии шёл ремонт. Восстанавливали то, что разрушил портал. А разрушений оказалось больше, чем на первый взгляд. Круг холода, распространившийся вокруг шкафа, саданул по всему, до чего смог дотянуться, странным образом оставив целым лишь этот самый шкаф (который доломал уже я, выбираясь из него).

Были разбиты и уничтожены в щепки деревянные панели на стенах; повреждены полки, а также некоторые книги на них; выбиты все стёкла; вырвана люстра, ну и пострадал любимый глобус Фрок — на металлических пластинах появилась внушительная вмятина, а также оказалась сорвана часть янтаря, бесследно испарившегося. Это мы не считаем таких мелочей, как: трещины на потолке, битый фарфор и хрусталь. И очень повезло, что в тот момент в комнате никого не было, иначе бы выплеск спящего портала превратил любого человека в ледяную статую.

Полагаю, все следующие дни моя бабка пребывала в самом дурном из многочисленных градаций её дурных настроений. И всё же я приехал к ней, как и обещал, когда ребята Тима забирали нас с Идой на долгую и продолжительную беседу. Я должен был ей за этот разгром, она жаждала услышать историю подробно, и некоторые вещи стоило делать, даже если тебе не очень-то хочется.

Фридрих, встретивший нас, вернувший руны для Иды, доверительно сказал, ведя по дому:

— Предлагаю выпить чаю, риттер, и возможно немного перекусить перед ужином. Вы останетесь на ужин?

— Как пойдёт, — честно ответил я ему.

— Очень правильно, риттер.

— Она сейчас занята?

— Скорее ритесса несколько опечалена из-за мастеров, которые переделывают её дом. Я бы рекомендовал подождать двадцать минут, пока её печаль не пойдёт на спад.

Элфи тихонько хихикнула, оценив, как дворецкий рассказывает о бешенстве, в котором пребывает его хозяйка, и что лучше не попадаться ей на глаза.

— Тогда мы последуем твоему совету.

— Очень хорошо, риттер. Позволено ли мне узнать, как вам место последнего приюта ритессы Лил?

— Спасибо, что позаботился о памятнике и могиле.

— Конечно, риттер. Ритесса не любит это обсуждать, но всё же считает её частью семьи.

— Невероятно.

— Это так, риттер. Иначе она никогда бы не позволила прикасаться к семейному кладбищу.

— Мою мать она сюда не хотела пускать.

— Это ещё более печальная история, чем с ритессой Лил, риттер. Лучше сейчас это не обсуждать, иначе у ритессы Хайдекраут будет не только печаль, но и мигрень.

Полагаю, он говорит, что тогда крыша нашего особняка улетит на луну к Сытому Птаху от ярости Фрок.

Спустя полчаса она встретила нас на первом этаже, прямая, как стальная палка, и остановилась в дверях, сцепив пальцы. В углу, стальной неподвижной горой, сидела Первая Нянька.

Мой поклон и приветствие бабка проигнорировала, даже зрачок не дрогнул, впрочем, мне было не привыкать становиться для неё пустым местом ещё в детстве. Фрок всё видела, всё отмечала, запоминала и делала выводы. Просто в данное мгновение я не был важен.

Моя бабка стремительно шагнула к Элфи, столь яростно и неожиданно, что девчонка сглотнула и чуть напрягла плечи, но не отступила. Тот же взгляд. Тот же проклятый взгляд, которого удостаивался я и который так ненавидел.

— Рада приветствовать вас, ритесса, — Элфи сделала книксен, чуть наклонив голову. Растерянность в её глазах сменялась тихим вызовом. — Смогла ли на этот раз я угадать с платьем?

— Ш-ш, — попросила Фрок, обходя её по кругу, исследуя глазами, выжигая, прожигая, ища…

— Почему вы так смотрите, ритесса?

Бабка помолчала ещё несколько мгновений:

— Лучше, чем в первый раз. Я о платье. Твой вкус не безнадёжен, хотя кораллы к нему не подходят. У тебя есть ещё какие-то драгоценности или мой внук не может найти подходящего ювелира?

— У меня есть драгоценности, но я не испытываю к ним привязанности, — с достоинством ответила Элфи.

Несколько шкатулок, забитых красивыми безделушками, которые покупал я и даже Рейн для неё, лежали в её шкафах, среди совершеннейшей ерунды, вроде коробок из-под эклеров, блокнотов с конспектами последних книг по истории рун и игрушками её детства. Из всех украшений она предпочитала подаренные мной коралловые серёжки и браслет Тиа.

— Хм… Каждый в моей семье имеет право на странность. Твоя странность не такая уж и отвратительная. Твой будущий супруг явно оценит целостность собственного кошелька, раз тебя не интересуют бездушные камушки. Я смотрю на тебя дева так, потому что ищу язвы. Трещины. Изъяны. Любые раны, которые рано или поздно должен оставить на тебе Ил.

— Они есть?

— Нет. Пока нет… Если ты забудешь дорогу за Шельф, то и не появятся.

Элфи посмотрела ей прямо в глаза:

— А вы, ритесса, смогли забыть дорогу? Ил не приходит к вам во снах?

Я невольно вспомнил наш прошлый разговор с Фрок о том, что Ил всё чаще тяготит её.

— Дерзишь… Нет, дева. Не забыла. Стоит закрыть глаза, и я вспомню весь путь туда, каждую тропу, по которой ходила. Ты права. Он приходит ко мне в снах и в воспоминаниях. Живёт во мне. Единожды вдохнув, его не вытравить никаким пламенем, даже если заменить кровь в жилах раскалённой сталью, Ил останется частью тебя. И ты теперь тоже получила это проклятье. Мне жаль тебя.

— Благодарю, ритесса.

— За очевидные вещи?

— За то, что вы находите возможным переживать за меня, — она держалась с достоинством, ничуть не пугаясь, что может разозлить Фрок. — Но всем нам так или иначе придётся пройти этим путём.

— «Этим путём», — с печалью повторила та. — О, ты даже не представляешь, как права. Этим путём когда-то прошёл мой отец и я, признаюсь, впервые тогда видела язвы, трещины и изъяны, что появлялись в нём. Сперва я не хотела в них верить, затем убеждала себя, что ничего страшного не происходит, он справится. Ведь он такой мудрый, взрослый, опытный и Ил не столь уж и ужасен. Но он, конечно же, не справился, и мне оставалось лишь смотреть, как безумие вьётся вокруг него, точно седьмая дочь, подходя всё ближе и ближе, впиваясь в горло и убивая. А потом, спустя годы — мой сын. Пошёл по пути моего отца, и я с ужасом смотрела на повторение кошмара, словно запертая в клетке со всеми Светозарными. Я была с Аберхтом до последней минуты и убила его, когда никакой надежды не осталось.

Она увидела, как вытянулось лицо Элфи, и горько усмехнулась:

— Что? Раус так и не сказал тебе, как умер твой дед и что твой отец помог мне, а после никогда не простил за то, что мы вместе сделали? — Фрок посмотрела на меня с благодарностью.

А я ответил с неохотой:

— Некоторые вещи лучше оставлять в прошлом. И я, в отличие от Рейна, вас никогда не винил, ритесса. Безумие отца пугало меня. В последние недели это был уже другой человек. Не ваш сын и не мой отец. Чужак.

— Некоторые вещи, мой младший внук, надо не прятать в прошлом, тогда возможно это спасёт будущие поколения. Что же… это всё очень болезненно для меня до сих пор. Присаживайся, дева. И ты… тоже, — она посмотрела на меня из-под очков. — Фридрих. Фридрих!

Дворецкий появился через несколько секунд:

— Накрой стол. Мне рюмку шерри. Деве — тоже. Вкусы Рауса ты знаешь.

Элфи затравленно посмотрела на меня, и Фрок, заметив это, ядовито отметила:

— Раз ты доросла до того, чтобы в одиночестве болтаться по Илу, то и рюмка креплёного белого вина тебя не убьёт.

Девчонка ещё раз посмотрела, ожидая моего решения, и я произнёс:

— Как желаешь.

— Мне будет приятно, ритесса.

— И славно, — бабка и не сомневалась, что будет так, как она сказала.

Из репродуктора раздался тихий смех.

— Так ты не спишь, — удивился я.

Шлем повернулся в нашу сторону лишь на дюйм:

— Я здесь и нигде, маленький брат. Это сложно назвать сном, но я пытаюсь уйти в него. Это маленькое существо и есть наш новый член семьи?

Элфи вышла вперёд, присела в книксене:

— Я рада знакомству.

— И я, маленькое существо. Интересно льётся свет месяца Птаха на тропы судьбы. Посмотрим, к добру или к худу ты нам предначертана, — килли отвернулась. — Скольких из вас я повидала за свою жизнь, а ей нет конца. Что же. Будь благословенна для этой семьи.

— Не слушай её бормотание, дева. Она старше меня и порой сама не знает, о чём бормочет. Пусть себе ржавеет в углу.

Фридрих принёс рюмки с шерри, закуски к вину, мне кофе:

— Выгони их, — приказала бабка дворецкому. — Скажи, что на сегодня достаточно или я возьму каминную кочергу и проломлю их пустые головы.

— Прекрасное решение, ритесса.

— Как тебе в Иле, дева?

— Было немного страшно.

— Хорошо. Значит, ты не безнадёжна.

— Морхельнкригер просил вам передать, что скучает.

Моя бабка поджала губы:

— Мы плохо с ним расстались, и он не оставил надежды извиниться, хотя и понимает, что я никогда не вернусь в его грибное логово. Твоё обучение у него закончено?

— Нет, ритесса.

— Когда он сказал тебе возвратиться?

— Сказал, что я сама пойму.

Вновь раздался стук молотка. Фрок ругнулась, наставила на меня палец:

— Таких катастроф наша семья не знала со времён пожара в старом фамильном особняке. Ты, вместе с Рефрейр, устроил совершеннейший беспорядок.

— Наша семья за века понесла куда большие потери, чем дом с библиотекой и одна комната географии, — парировал я. — К тому же вы понимаете, что никто подобного не ожидал. Даже вы.

Она насупилась:

— Этот бронзовый обруч с надписью «Друг» был дорог мне. Он одна из немногих вещей, что уцелела после пожара и перекочевала сюда. Вещь, которой, по легендам, касался ещё сам Когтеточка. Никто помыслить не мог, что это спящий портал, пока он висел в старом холле, среди железяк и оружия моего мужа и твоего деда. В этот дом приходило множество колдунов, учёных и знающих людей — отмечали лишь его древность.

— Я помню, ритесса. Вы убрали его в шкаф, когда умер мой отец.

— И забыла. А ты напомнил. И сейчас нашу фамильную и доселе никому не нужную реликвию бесцеремонно, без всякого уважения конфисковало государство, а я имела неприятный разговор с риттерами, которых предпочитаю не пускать на крыльцо и не угощать чаем.

— Вы, правда, жалеете, что Фогельфедер забрал портал?

Она взяла рюмку двумя пальцами, заглянула в отражение вина, словно ища там правильный ответ:

— К совам его. Для нашей семьи он бесполезен, но я не желаю, чтобы в моем доме устроили проходной двор все твари Ила. Обруч спал пять веков, и все последствия пусть расхлёбывают более умные и настырные люди. Меня больше злит разрушение любимой комнаты. И что ты опять ввязался куда не следует. Я заслужила эту историю.

И правда. Историю она заслуживает.

Я закончил рассказ, когда уже стемнело, и Фридрих принёс каштановые лампы.

— Накрывать на ужин, ритесса?

— Только если гостям. Я устала. Можете оставаться, сколько хотите.

— Это все ваши комментарии, ритесса? — я был порядком удивлён.

Она зло посмотрела на меня:

— Ты хочешь охов? Ахов? Заламывания рук? Или ограничимся — я тебе говорила не лезь в Ил и оставь всё, что связано с Оделией?! Клеве прав в том, что любители не должны мешать тем, кто работает над всем этим. Слишком много информации ты на меня вывалил, теперь мне надо думать, а не чирикать, словно глупая пташка на ветке. Метка Осеннего Костра, к примеру. Не надо тебе было соваться к Личинке и вообще с ней связываться. Если это правда, а это правда, то ты покойник. Светозарная, Раус. Просто взвесь значение этого слова. Све-то-зар-ная. Как противостоять этому существу?

— Может не надо ей противостоять, ритесса? — тихо спросила Элфи.

— Что?

— Мы так и не знаем, почему появилась метка. Но один раз она помогла Раусу.

— А другой раз вьитини чуть не зажарил его из-за неё! Что случится в следующий, дева?

— Надеюсь, больше я никого из этого племени никогда не встречу.

Фрок лишь подвигала челюстью, не став комментировать.

— Цели Осеннего Костра непонятны… — начала Элфи.

— Очень даже понятны. Сходи-ка в Каскады, да полюбуйся, как чахнут солнцесветы. Без них Небеса превратятся просто в название и по городу смогут смело ходить все выродки Ила.

— Но зачем ей Раус?

— Ну, вот объявится Светозарная и узнаем. Перед смертью, — буркнула Фрок. — Я лично ничего хорошего от неё не жду. И вам не советую. Пускай половина сказок про неё, вроде каннибализма — откровенная ложь, но она всё же остаётся чудовищем. И хватит о ней сейчас, иначе я точно слягу в постель от размышлений.

— А Тигги, ритесса? Чего ждать от неё?

— Тигги, дева, создание столь же непонятное, как и всё это изменённое племя. Манн посвятил ей целую монографию, собрав вместе всё, что нашел за годы исследований, начиная с воспоминаний её современников. Как и всегда в таких вещах, среди зерна истины куча мусора, но правды там, всё же, достаточно, чтобы потратить время на чтение. Читала Манна?

— Нет, ритесса.

— Можешь взять, когда будешь уходить. Фридрих укажет полку. Вы про Тигги должны знать три вещи. Она была ученицей Когтеточки и к нашей семье у неё вряд ли есть привязанность, так как он выгнал её. За дело или без дела, это уже не важно, спустя столько лет. Второе — она настолько безумна чтобы приходить в Айурэ, в отличие от других суани и вьитини, просто ради мороженого. Ещё следует помнить, что другие считали Тигги не очень надёжной и верной. Считалось, что после Когтеточки она служила разным господам, не только Рабу Ароматов. Да и Раб Ароматов, несмотря на свою силу, всегда был ведом и шёл лишь за одним человеком. Знаешь его имя, дева?

Элфи подумала несколько мгновений:

— Он всегда был рядом с Отцом Табунов и выступил против Когтеточки сразу после Отца. Даже раньше, чем Колыхатель Пучины.

— Верно. Отец Табунов был лидером для многих в ту эпоху. Ты и вправду видел его облик, Раус?

Я вспомнил воина в доспехах, разговаривающего с Мастером Ламп. И конфликт, оставшийся для меня непонятным, который уже тогда назревал между ним и Когтеточкой.

— Да.

— Хм… — бабка прищурилась. — Интересно… Впрочем, ладно. Не в Печь же мне идти, чтобы потешить своё любопытство.

Фрок забрала рюмку Элфи, где шерри оставалось больше половины. Пригубила:

— Я устала, Раус. Мне надо подумать.

Это был повод уйти:

— Тогда не станем вас беспокоить, ритесса. До дома долгий путь.

Она рассеянно кивнула, хмурясь своим мыслям:

— Начался последний месяц лета. Я постепенно готовлюсь к отъезду. Возможно, и вам двоим стоило бы. Нет. Я не убеждаю. Делайте, как хотите. Полагаю, разуму следовать вы не будете. Кстати, ты разобрался с монетой Оделии?

Что-то заставило меня ответить:

— Нет, ритесса.

Возможно, я просто не хотел, чтобы она волновалась ещё больше. Бабка встала, показывая, что встреча закончилась:

— Ты очень похож на моего отца. Он тоже умел влипать в неприятности. Подойди и наклонись.

Я, немного удивлённый, сделал это, и она поцеловала меня в лоб. Сухие губы коснулись кожи. Фрок за всю мою жизнь поступала так всего лишь несколько раз, так что я был достаточно впечатлен этим внезапным жестом.

Никаких напутствий не последовало, но когда мы уже были в холле, собираясь уходить, она догнала, сказав:

— Увидишь Рефрейр, скажи, что у неё осталось немного времени, чтобы чему-то научиться, прежде, чем я уеду.

— Хорошо, ритесса, — я подумал, что Иде сейчас вряд ли до учёбы.

— Замечательно. Я хотела бы закрыть старые долги и быть уже свободной от прошлого.

Я нахмурился:

— Позволено ли мне спросить, какие долги у вас перед этой семьёй?

Глаза у Фрок за очками были зелены и холодны, когда губы искривила гримаса, которую она сочла бы улыбкой:

— Я видела, как вы смотрите друг на друга. Это очень забавная шутка Рут.

— В чём же веселье, ритесса?

— В том, как прошлое постоянно донимает меня, возвращаясь кругами. Полагаю, ты представлен Альбертине. В другой жизни она могла бы быть твоей матерью.

Я вспомнил, что Аметистовая колдунья говорила о своей молодости и путешествиях по Илу вместе с моим отцом, добавил к этому сказанное бабкой и выдал очень многозначительное:

— О…

— Ваш сын и мать Иды? — нахмурилась Элфи, тоже понимая, о чём идёт речь.

— Были вместе. В юности, а потом и молодости. Пока бродили по Илу. Я была против их брака.

— История, действительно повторяется, — пробормотал я, вспоминая Рейна и Оделию. — Рейн не послушался вас, а мой отец…

— Аберхт был из иного теста. Порой он принимал разумные доводы.

— Зная его упрямство, вряд ли он был доволен и согласился легко.

— Уже не важно. — Она отмела все эти домыслы одним движением руки. — Теперь не важно.

— Почему вы так поступили? — с печалью спросила Элфи.

— Потому что наша семья сильно настрадалась от колдовства в прошлые века. Колдовство её погубило и остались лишь те, кто не имел его. Я не желала, чтобы магия вновь появилась у моих потомков, исключила малейший шанс, если Рут вдруг решит пошутить. Никаких браков с теми, у кого есть ветвь, чтобы правнуки или праправнуки начали касаться рун, хоть это и не реально. Поэтому нашла ему девицу из старой семьи дипломатов, на четверть нуматийку, без всяких колдунов в последних восьми поколениях.

— И, думаете, ваш сын был счастлив?

— Не думаю, раз продолжил таскаться в Ил с Альбертиной. Она не простила меня. Я разрушила её жизнь, но, когда внезапно попросила учить Иду, я не смогла отказать.

— Странно, что совершив эту ошибку, вы допустили её второй раз с Рейном.

Она повернула голову в одну сторону, затем в другую, словно проверяя, цел ли её позвоночник:

— Есть вещи важные для выживания семьи.

— От семьи мало что осталось, ритесса. Не кажется ли вам, что некоторые ошибки не стоило множить?

Она поняла, о чём я. Усмехнулась гадко:

— В третий раз я, пожалуй, и не буду пытаться, а посмотрю, что будет. Наслаждайся летом и молодостью. И передавай привет Кобальтовой колдунье. Я жду её.

Дождь шелестел по широким пальмовым листьям, подгоняемый слабым беззубым громом, шпили высоких зданий прятались в очень низких облаках, приходящих с моря и застревавших в Курганах Рут, расстилаясь по ним непроницаемым туманом.

Ларченков подошёл ко мне от кареты, встал грозной горой сбоку, шумно, точно зверь вздохнул, затем втянул носом запахи, пришедшие с дождём. С его нового плаща обильно текло на мраморные ступени, на взлохмаченных волосах висели капли.

— Риттер, — росс чуть склонил голову, глядя на кипарисы, свечками растущие вокруг корпуса больницы Улыбки Рут.

Пожалуй, для него это — чуть ли не высшая форма признания моего существования.

Ида появилась под руку с братом, держащим над нею зонт. Я увидел их издали, когда они шли по аллее, а затем по закрытой галерее, от корпуса больницы, и направился им навстречу.

Она была в платье цвета лилового пепла, расшитого по подолу серебряными солнцесветами и, увидев меня, чуть сузила глаза, наверное, удивляясь, а потом, не выдержав, улыбнулась, разом теряя всю свою напускную серьёзность. Готроб, её старший брат, с которым мы познакомились на приёме в доме родителей Иды, пожал мне руку. В его глазах, куда более тёмных, чем у сестры, мне почудились растерянность и даже… страх? Кажется он переживал за сестру гораздо больше, чем она сама за себя.

— Отец просит передать, что в неоплатном долгу перед вами. Весь Дом Чайки, — произнёс он.

Я вспомнил разговор с Фрок о наследовании колдовского дара в моей семье, затем беседу с Хего Зеерхофером, который хотел сделать из Элфи свою невестку, но довольно быстро передумал, и с некоторой иронией прокрутил в голове мысль, насколько Дом Чайки будет «счастлив», если я попрошу с них цену за этот неоплатный долг?

Сомневаюсь, что они будут воистину в восторге.

После этих слов он отпустил руку сестры, передал мне зонт и пошёл к Ларченкову, тактично оставив нас наедине.

Ида уткнулась лбом в меня, и я обнял её свободной рукой за плечи. Несколько секунд мы молчали, пока ваш покорный слуга осознавал, насколько скучал, хотя прошло-то всего пара дней, как мы вывалились из проклятущей Печи в нормальный мир.

— Раус Люнгенкраут, — прошептала она. — Клянусь всеми совами, но это было самое невероятное приключение. И вы ещё сомневались, что нам следует быть вместе.

— К совам сомнения.

Я почувствовал, что она улыбается, скосил глаза, Готроб и Ларченков смотрели куда угодно, но не на нас. Так что свидетелями, что мы нарушаем некоторую долю светских приличий были лишь заросли олеандра, но, полагаю, они нас уж точно ни в чём не обвинят.

— Ты лучшее, что я встретила в Иле.

— Уверен в этом, — серьёзно ответил я. — С учётом того, сколько в той области гадости. По сравнению с ней, я просто идеальный вариант.

Она рассмеялась, отстраняясь и заглядывая в мои глаза. В её карей радужке была бесконечная глубина, целая вселенная:

— Поверю специалисту.

— Ты не избежишь вопросов, смущая меня. Что сказали ребята из Жёлтой ветви?

Колдунья показала мне правую руку, закутанную в бинты, словно куколка шелкопряда в шёлк, не видно было даже пальцев.

— Говорят, я самое удачливое создание на свете, раз уж настоящему вьитини не удалось меня хорошенько прожарить. Приходили посмотреть разные важные люди, включая тех, что учили меня, — она наклонилась ко мне, сделав большие глаза и прошептав заговорщицки: — И даже тех, кто считал, что я не хватаю с неба соколов и «колдовство этой девочки вряд ли впечатлит хоть кого-то».

— О, ты купалась в волнах удивления, признания…

— А ещё обожания. Почти преклонения, — она гордо подняла подбородок, чуть прикрыла глаза и сказала голосом надменной дамы: — Я очень важная персона теперь и про меня будут говорить, по меньшей мере, полгода.

— Возможно, ставить в пример новым воспитанникам Школы Ветвей, — подыграл я.

— Конечно мне далеко до великой героини Айурэ, Оделии Лил, сразившей целого Медоуса, но, полагаю, я вполне достойна если не памятника, то хотя бы маленького мраморного бюста при входе в центральное здание.

— Вне всякого сомнения. И лорд-командующий должен устроить, по меньшей мере, один ежегодный бал в твою честь.

Она тут же поскучнела:

— Ты не любитель танцев.

— Ради вас, ритесса, я поступлюсь своими строгими принципами, — пришлось дать искреннее обещание и снова стать серьёзным. — Но я так и не услышал прогноз.

Девушка вздохнула, тоже оставляя эту забавляющую нас игру:

— Ожог глубокий, до кости, мышцы и нервы повреждены, но их смогли восстановить. Большей частью. Мизинец и безымянный плохо слушаются, но время лечит. Буду заглядывать сюда раз в неделю.

— И?… — Я знал, что должно быть это «и».

— В рану что-то попало, они называют это ядом Ила и пришлось серьёзно постараться, чтобы остановить болезнь без угрозы для тела.

Очень серьёзно. Первый шаг на путь изменений, если осталась хоть капля дряни.

— Ты едешь ко мне.

— Что? — опешила она. — Нет, я не против, и сама хотела предложить, чтобы ты меня забрал к себе, но… всё равно очень внезапно.

— Буду кормить тебя собранной в Иле сушёной дрянью, поить настоянной на ней горькой водой и втыкать под лопатку острые иглы.

— Ах! — она быстро моргнула ресницами, показывая, насколько поражена открывающимися перед ней перспективами. — Звучит невероятно романтично. Я при всём желании не смогу отказаться от подобного. Украдите меня, риттер.

— Надеюсь, твой брат не станет возражать.

— Ну, что ты. Это же исключительно ради лечения, — в её глазах плясали совята, но тон был очень серьёзным.

Я раскрыл над ней зонт, когда мы покинули галерею и Ларченков, словно ждавший этого, подошёл к карете, той самой, что когда-то привозила Иду к Фрок, предупредительно распахнув дверцу. Он ничуть не удивился, сохранив лицо непроницаемым, когда я назвал не её адрес.

— Конечно, риттер.

— Ты виделся с Фрок, — сказала Ида, когда карета тронулась. Она не спрашивала, что, по сути, логично для всех, кто сталкивался с моей бабкой. — Очень зла на то, что мы устроили?

— Буря была совсем тихой. Так… Обычная непогода. Тебе незачем из-за этого волноваться.

— И всё же я чувствую вину. Со всеми событиями, совершенно перестала к ней ездить, — она задумчиво посмотрела на бинты, под которыми пряталась её рука. — Ты знаешь про Авельслебена? Вчера об этом объявили публично.

— Да. Сочувствую. Он был твоим другом.

— Почти братом и немного семьёй. Маленькая девочка во мне — плачет. Женщина — думает, как помочь его безутешной супруге. Колдунья — злится. А чудовище, что живёт в каждом из нас — желает мести. Полагаю он нашёл тех, кто стоял за всем этим маскарадом с Третьим Линейным полком. Или был близок к этому… Серьёзный риск убивать людей, стоящих так высоко, и теперь в Великих Домах начнётся новая игра.

— Вот это точно меня никогда не интересовало.

— Послезавтра состоится церемония прощания. Ты пойдёшь со мной?

Мне очень хотелось отказаться, но я ответил:

— Да.

Ида, кажется, почувствовала это:

— Боишься меня дискредитировать?

Я покосился на неё, чуть улыбнулся, сглаживая тон:

— Ты умна, чтобы я говорил очевидные вещи.

— У колдунов в этом городе есть послабления, которые съедят в высшем обществе. Да и пошли они со своим мнением павлину под хвост. Не они отправились за мной в Печь, были в Солнечном павильоне и столкнулись с Кровохлёбом, так что пусть сидят тихо.

— А твой Дом?

— Мой Дом — в первую очередь моя семья. А моя семья — это в первую очередь моя мать. И с ней я смогу договориться. Она точно не станет второй Фрок. А если с ней договориться, то из Чаек все будут тихими.

Я подумал об Альбертине, своём отце. Интересно всё-таки как переплетаются судьбы.

Женский смех пронесся по коридору, словно свежий ветер, пахнущий горным разнотравьем. Дверь была приоткрыта, и я приподнял голову от подушки, сперва не очень понимая, что происходит, и где я нахожусь. Постель рядом была пуста и успела остыть, солнце бело-жёлтым котом совало мягкую лапу из-под тяжёлых занавесок, пытаясь проникнуть в комнату.

Лето. Жара. И судя по всему, уже довольно поздно.

Смех. Отдалённый разговор, я не понимал ни слова.

Я натянул штаны и босым отправился проверять, что там происходит, но по пути остановился, решив, что будет приличным надеть рубашку. Рубашка, к моему удивлению, оказалась порвана и не досчитывалась некоторого количества пуговиц. Затем я вспомнил почему, хмыкнул, отбросив её в сторону, и взял новую, на ходу застегивая.

В библиотеке, в святая-святых Элфи, царил полный кавардак. Книги были вытащены из шкафов и громоздились стопками на четырёх сходящихся друг к другу в виде креста столах. Там же лежали раскрытыми по крайней мере шесть атласов Ила, четыре бестиария существ, двенадцать ботанических атласов. Я узнал книги Айдерманнов, Куролесова, Фебера, Чернышёвых, Фаерабенда, Ляйхенберга — главных и самых уважаемых в Айбейнцвайге специалистов по изучению Ила.

У высокого решётчатого окна, сейчас распахнутого, впускавшего в помещение свет и запахи тягучего сонного лета, стояла исчерканная мелом грифельная доска.

На паркете лежали исписанные листки, а также красовались две совершенно неприемлемые кляксы.

Элфи, на стремянке, опасно наклонившись, что-то оживлённо обсуждала с колдуньей, державшей раскрытую книгу. Говорили они на квелла. Я полюбовался ими, какое-то время, оставаясь незамеченным.

Моя воспитанница приняла Иду в доме как-то сразу и просто, как само-собой разумеющееся. Они нашли множество тем для общения, начиная с истории магии и заканчивая мелочами, вроде спора: с каким кремом эклер из их любимой кондитерской лавки — лучший. Я был рад за обеих, а ещё благодарен Иде за то, что она, как-то незаметно для нас всех, стала для моей подопечной… нет, не матерью, которой у Элфи к сожалению никогда не было, но… почти старшей сестрой.

— О, Раус! Доброе утро! — девчонка весело помахала мне и едва не грохнулась вниз, в последний миг схватившись за стремянку.

— Смотрю, вы нашли общий язык.

— Мы практикуемся. Словно колдуньи прошлого, — она сделала большие глаза. — Ида обнаружила тако-ое! О древе.

Тут следует отступить, друзья мои, чтобы сказать, что знакомство Кобальтовой колдуньи с древом происходило не так, как у Оделии.

Ида восприняла его как чудо. Сразу и безоговорочно. Сперва застыла потрясённая, бросив быстрый взгляд на меня, действительно ли она видит то, что перед ней, затем, словно осторожная кошка обошла по кругу, постепенно сокращая расстояние. Приложила ладонь к коре и из её глаз потекли слёзы.

— Что ты чувствуешь? — тогда спросил я.

— Оно… В нём столько тепла, Раус! Столько тепла в создании Ила. Что это? Откуда?

И я рассказал. Как нашёл его, как принёс и вырастил. Не сказал лишь то, к чему привела меня моя с ним дружба. Без каких-то далеко идущих причин. Скорее — просто решил, что она мне не поверит и отложил на потом.

Когда наступят лучшие времена. Возможно, в будущем я и пожалею об этом, осознав, что лучшие времена — это здесь и сейчас.

В моём настоящем.

Теперь же, я смотрел на сияющую Элфи и едва ли не смеющуюся Иду, в солнечный день, едва отойдя ото сна, спросив:

— И что же вы нашли?

Элфи помахала маленькой книжицей, снова едва не рухнув:

— Мы с тобой не там искали. Надо было смотреть на религиозной полке!

— Что?! Я кажется не проснулся. И ради моего спокойствия, спустись, пожалуйста, вниз прежде, чем у меня случится разрыв сердца!

— «Тэ стак рэл’ле ир левтте аривина Рут».

— Волнительно. А теперь можно по-человечески?

— Ой, прости. «По следам теней или перья, оставленные Рут».

— Да. Знаю. Это труд на сорок книг и все на квелла. Их принципиально не переводят, считая, что раз создательница нашего мира говорила на этом языке, то и книга о её деяниях должна быть на нём.

— А у нас дома только семь томов, — опечалилась Элфи. — Информация, наверное, не полная.

— Я куплю тебе остальные, — пообещал я. — И ты обязательно проведёшь следующий год, занимаясь переводами. Но сперва объясни.

Элфи вопросительно посмотрела на Иду, прося объяснения, и колдунья сказала:

— Я слышала разговор профессоров, очень давно. Об этом источнике. Там, в том числе, упоминались и деревья богини. Что они были её спасением во время войны с Сытым Птахом. По описанию — похоже на твоё. Но я не уверена. Надо прочитать и самой убедиться.

— Деревья Рут?

— Их уничтожили личинки перед тем, как Сытый Птах отправился на луну, признав своё поражение. Считается, что ни одного не осталось, и даже Когтеточка, главный путешественник по Илу, никогда не упоминал их.

— Ну не молодцы ли мы? — обрадовалась Элфи.

— Это пока только теория.

— И чтобы её подтвердить, нужны все книги. Я начну читать с первой, правда, моё знание квелла ещё не идеально.

Вновь взгляд на Иду.

— Я помогу, — улыбнулась та, чем обрадовала мою воспитанницу до глубины души.

Это был чудесный, бесконечно-долгий, невероятно яркий последний месяц лета, который мы провели с тем чувством свободы, что бывает лишь у счастливых людей. Мы жили, любили, гуляли, смеялись, ели мороженое с ромом.

Путешествовали на песчаные пляжи Ветряного гребня, где волны раскидывали брызги, а в воде резвились дельфины.

Поднимались на Курганы Рут, в пояс лугов, слушая стрёкот кузнечиков и наблюдая, как над Айурэ зажигаются звезды, а после в долину, подобно рекам, стекает серебрящийся на лунном свете туман, заполняя её, превращая в загадочное озеро, в глубине которого горят приглушённые огни иного, загадочного мира.

Терялись в вечерних переулках Талицы, бродя по ним пока небо не становилось цвета перьев фламинго и не просыпались первые птицы. Плавали на носатых лодках по Соловьиной Купели. Исследовали Шварцкрайе, оказываясь в самой непроходимой чаще, где единственными жителями были лисы и вороны. Проводили дни во Вранополье, а вечера в Кожаном Сапоге, где к нам присоединялся Капитан, рассказывающий восторженной Элфи о своём путешествии за море.

Мы танцевали на улице, перед «Пчёлкой и Пёрышком», под каштановыми фонариками, развешанными на верёвках, в день Праздника Оделии, который город теперь отмечал. Словно дети, убегали от недовольного Ларченкова и придумывали хитрые схемы, как обмануть следивших за нами бедолаг из Фогельфедера. Беседовали с Альбертиной, часто приезжая в гости в её дом, и даже посетили ужин Фрок, который прошёл на удивление мирно, а Элфи вернулась домой с ворохом одолженных книг. Были на приёме у четы росских послов, рассказывая им о наших приключениях в Печи.

Корпели над переводами, ухаживали за древом.

Ида смогла подружиться даже с Тиа и та, после нескольких просьб, научила колдунью и мою воспитанницу, как правильно готовить синеногих крабов с кукурузой и перцем, чтобы лишь от одного их запаха щипало в носу, а в желудке пробуждалось солнце.

На долгий краткий миг я забыл обо всём, что так меня тяготило: Иле, Осеннем Костре, Тигги и монете, доставшейся от Оделии. Рейне, Когтеточке, гибнущих солнцесветах, Племени гнезда и о многом другом.

Нынешнее лето пролетело для меня, словно один день.

В последнюю неделю перед началом осени пришёл шторм. Говорили, что море обезумело, но здесь, в Айурэ, лишь ветер, порой крепкий, но всё такой же тёплый, ярился по переулкам и улицам, пытаясь гнуть деревья, отламывал сухие сучья, да скидывал плохо лежащую черепицу с крыш. Затем пришёл совершенно обычный дождь, и он лил и лил, утопив улицы, а если смотреть на него сквозь крышу оранжереи, казалось, что стоишь под водопадом.

Ида нашлась у меня в кабинете. Положив на стол купленные утром люпины, она стояла перед банкой с мутной водой, в которой плавали давно поблекшие бутоны, а на дне лежали пули. Несколько из них девушка достала, протерев от влаги и положив рядом нож Элфи. В моей рубашке, жилете и коротких штанах, с растрёпанными волосами, колдунья выглядела очень мило и соблазнительно.

Ей давно уже сняли бинты с руки, к пальцам вернулась подвижность, но на запястье, полагаю, что навсегда, остались странные, притягивающие взгляд следы чёрных пальцев. Кроме колдунов Жёлтой ветви, я приложил к лечению девушки свои достаточно скромные знания, но, как видно, Ил отпустил её, и при последнем визите в больницу никто там не обнаружил даже малейших следов этого пространства.

— Что делаешь? — спросил я.

— Хочу сделать ядовитую воду ещё более ядовитой.

— Разве в этом есть нужда?

— Мёртвый цветок не чета живому. Его сила истончается, как и сила этого настоя. Будет обидно, если эффект от пуль также ослабнет и в самый неподходящий для этого момент. Ты давно не обновлял тут ничего.

— А нож зачем?

— Вырежу знак Рут. Он сам по себе вреден для них. Когда ты познакомишь меня с твоей гостьей?

— Она мерзкая и опасная.

— Элфи рассказывала. Я никогда не видела Личинки, лишь читала об этих созданиях. Так когда?

Личинку я тоже забросил. Она получала еду, вела себя паинькой, поэтому ей достался даже колосок, принесённый от логова Морхельнкригера, но последние две недели тварь пряталась в шали, не желая разговаривать, и я оставил её в покое.

— Сегодня. Но надеюсь, что ты передумаешь. В ней ничего примечательного, лишь много мерзкой лжи, хитрости и коварства.

— О, то есть ничем не отличается от большинства людей, — она взяла пулю двумя пальцами, поднесла к глазам. — Тогда с ней будет очень легко. Просто надо быть внимательным, не говорить лишнего, не доверять и держать пистолет в руке.

— Он в верхнем ящике стола, — усмехнулся я. — И во втором.

— Видела. Я уже обыскала весь твой кабинет в поисках Птицееда.

— Должно быть, ты разочарована, — посочувствовал я.

Она посмотрела на меня, сведя брови и насупившись:

— Даже не представляешь как. Теперь тебе придётся придумать что-нибудь очень интересное, чтобы моё настроение улучшилось.

— Обещаю.

— Смотрите, риттер. Не разочаруйте меня. Это должно быть нечто ничуть не уступающее по ценности Птицееду.

Я поцеловал её в губы.

— Хм, — она на секунду задумалась, затем благосклонно кивнула. — Сочту это авансом. Кстати говоря, на пару дней мне придётся тебя оставить. Школа Ветвей умоляет приехать и прочитать им лекцию о том, что я видела, а также как спасаться от вьитини. Пока я не придумала ничего дальше строчки: «Убегайте не мешкая».

— Добавь туда: «Возьмите с собой в компанию храброго и скромного риттера» и у тебя уже будет две строчки, — дери меня совы, я гордился своей идеей.

Ида рассмеялась:

— Представляю их лица, если я, действительно, начну с этого. Надо срочно выбросить эту идею из головы. Иначе я не сдержусь.

— Не ты одна теперь знаменитость, — я показал ей три письма, что лежали на подоконнике. — В университете Айбенцвайга меня просят выступить перед ведущими учёными и преподавателями.

— Согласишься?

— Только если в ближайшие дни во мне проснётся человеколюбие.

Мы расстались и я, слыша, как вдалеке играет клавесин, поднялся в оранжерею. Требовалось полить древо и подрезать побеги на одной из ветвей. За этим занятием я провёл почти час и отвлекся, когда ощутил на себе чей-то взгляд. У лестницы, одной из двух, ведущих в оранжерею, и спускающейся к гостевым спальням, обычно запертым — стояла Элфи.

В руке девчонка держала снятый со стены жидкий фонарь. Я сам повесил здесь несколько, потому что каштановые свечи рядом с древом вспыхивают и тут же гаснут. Приходится обходиться более примитивными средствами, впрочем, вполне удобными. Повернул шпенёк, извлёк искру, и фитиль уже горит.

Я хотел спросить её, что она делает, но осёкся от удивления.

Знакомое чёрное платье, кружевные рукава, розовые шнурки на ботинках, платиновые волосы и совершенно непривычное выражение лица — злое, ненавидящее. В следующую секунду Элфи швырнула в меня фонарь.

Я инстинктивно пригнулся, он пролетел над моей головой, врезался в древо. Брызнули стеклянные осколки и выплеснувшаяся жижа алхимиков вспыхнула.

— Дери меня совы!

Я действовал быстро, благо воды под рукой было достаточно и в отличие от горящего масла, с этой смесью она справлялась. Плеснул на ствол из ведра. Затем ещё раз, полностью побеждая пламя, оставившее на коре тёмную подпалину.

Что случилось, я понял через мгновение:

— Дери меня совы!

Я бросился ко второй лестнице, ближней к выходу из дома, надеясь перехватить её в коридоре, не дать выйти. Со ступеней практически слетел. Длинный коридор передо мной, протяжённый, тянущийся через всё здание и ведущий в разные комнаты моей огромной квартиры.

Успел. Увидел её в самом дальнем конце, спешащей в мою сторону.

Она тоже меня увидела — тонкая гибкая фигурка на фоне окна, слепящего солнечным светом. Отшатнулась вбок, переворачивая корзинку с какой-то мелочёвкой и та, упав на пол, с грохотом и дребезгом разлетелась в разные стороны.

В коридор выглянул Амбруаз. Без очков он подслеповато щурился. Посмотрел на Элфи, затем повернулся ко мне:

— Что у вас тут происходит, риттер? Не волнуйтесь, я там решил заменить… Это… как?

Последние слова относились… к Элфи, которая вышла на шум из библиотеки, оказавшись прямо перед ним.

— Уходите! — гаркнул я. — Прочь!

Амбруаз, с совершенно растерянным видом, не понимая, что происходит, стал оборачиваться к первой Элфи, спустившейся из оранжереи и стоявшей за его спиной, и та одним движением, словно тряпку, руками разорвала учёного на две половинки. Кровь хлестнула во все стороны, фрагменты тела упали на пол.

Элфи отпрянула назад, в библиотеку — и вся измазанная в крови другая Элфи кинулась за ней. Я надеялся, что воспитанница догадается убежать через другую дверь в кабинет, заперев за собой дверь.

Не успела.

Её загнали в угол, между двух шкафов, и первая Элфи, та, злая, глянула на меня золотыми глазами Личинки, мстительно произнеся:

— Я обещала тебе, что прежде, чем уйти, убью твоё юное чудовище.

Вместо одной из её рук была бугристая, перетянутая узлами, черная лапа, уже занесённая для удара.

От прохода в кабинет раздался свист. Даже не свист, а переливчатая птичья трель. И мы все трое, столь потрясённые этим неожиданным звуком, повернулись туда.

Ида стояла в проходе, вытянув губы трубочкой и прищурив глаза, держала в вытянутой руке мой пистолет, целясь в Личинку.

— Ах ты ведьма… — зло прошипела тварь, забыв об Элфи, и метнулась в сторону.

Грохнул выстрел, одновременно со звоном стекла. Личинка разминулась с пулей и выпрыгнула в окно…