Птицелов

Глава шестнадцатая Монета, пламя, кровь и рог

Лестница была, словно витой зелёный червь, потому что вокруг всё заросло пушистым мхом, в котором, как капли крови, алели съедобные ароматные ягоды. Если не знаешь, где ты, то можно решить, оказался в лесу, точнее лесной пещере, в которой не слышно ни птиц, ни насекомых. Лишь дробный стук капель, формирующихся на спорофитах, застывающих на их кончиках, а затем падавших на грязный холодный пол. Год за годом, пока на камнях не появились выбоины.

Дверь, вставшая у нас на пути, была точно такой же, как у входа в Печь — две плотно соприкасавшиеся друг с другом створки, украшенные слюдяными чешуйками, складывающимися в изображение неполного солнцесвета. Потому что по нему хорошенько поработали не только кирками, но и огнём. Люди пытались проникнуть внутрь, но лаборатория решила не раскрывать им свои секреты.

— Немного волнительно, — Ида перешла на шёпот.

Я обернулся назад, но из лагеря никто не спешил сюда.

— Вряд ли нас там поджидает Комариный Пастух, — сказал я ей. — Иначе Светозарному давно бы надоело, что какие-то грубияны бесконечно стучат ему в потолок, и он вышел разобраться.

— О, ты полностью погасил мои сомнения. Вот что значит вовремя привести правильный аргумент. Раз Комариный Пастух далеко, тогда решено, — с иронией поддержала она мой тон и через мгновение воспользовалась магией, мигнуло лиловым, путь открылся.

Ида решительно шагнула первой, я за ней, слыша, как створки, чуть шурша по камню, закрываются за спиной.

Пахло здесь утончённым аристократичным благородством. Столь изысканно, я бы сказал — неожиданно для такого древнего и забытого места, что приходилось только удивляться: белая лилия, магнолия, жасмин, тепло амбры и мёд. Словно мы попали на приём, где каждый щеголяет благородным запахом нуматийских духов.

Как и в других частях Печи, растущие здесь из стен каштановые свечи начинали зажигаться, освещая зал по мере нашего продвижения вперед, и постепенно гасли, когда мы отходили от них.

Больше всего это место походило на мою университетскую библиотеку — шкафы из вечного дерева рунг, красно-коричневого и не сгибавшегося под временем прошедших веков, стремились ввысь, во мрак, куда не долетал свет каштановых ламп. Бронзовые ручки, матовые стёкла, массивные формы. В них скрывались тайны, таились опасности, опасливо ждала своего часа ложь, за которой прятали крупицу правды, всеми забытую и оставленную на произвол судьбы прежними хозяевами.

В центре залов стояли длинные столы, покрытые толстым слоем пыли, заваленные свитками. Возле — перевёрнутые, а может упавшие стулья. Разбитая чашка, чёрное пятно засохшего напитка. Эхо наших шагов звучало здесь неуверенно, словно оно упустило из памяти, каково это — отзываться на присутствие давно не приходивших сюда людей.

Ида, остановившись у шкафа, провела по стеклу пальцем:

— Только представь, сколько всего там скрыто. Здесь можно просидеть целый год и всё равно не успеть прочитать каждый корешок.

— Пожалуй, я немного счастлив, что у нас нет этого года. Не хотел бы я здесь застрять. Ты не знаешь, кто там стоит?

Я спрашивал о колоннах, рядами уходящих вперёд. Их вершины венчали гротескные человеческие статуи, свет к ним едва долетал, так что видны были лишь уродливые силуэты. Точнее угадывались.

— Какие-то герои, полагаю. Обычно на подобные пьедесталы возводят именно героев. Я могла бы попытаться осветить одного из них, но жалко солнцесвет. Всё равно эти люди нам не знакомы, так что не стоят траты сил.

Еще футов через триста мы оказались у перекрёстка. Зал прямо — всё те же шкафы, к которым прибавлялись стопки книг, высившиеся на полу, точно башни. Некоторые, не удержавшись, упали, и теперь множество фолиантов были разбросаны по чёрно-белым плитам.

Я подумал об Амбруазе:

— Мой знакомый многое бы дал, чтобы попасть сюда. Листал бы страницы, да кашлял, вдыхая пыль.

— Прости, но я осталась бы с ним, будь у меня хоть малейшая возможность. Даже если бы ты не хотел «здесь застрять». Слишком много ценного.

— Удар прямо в сердце, что ты выбираешь знания, а не такую очаровательную личность, как я. Куда нам теперь?

Она посмотрела в одну сторону, затем в другую, чуть прикусив губу, а после сказала:

— Тот ход, что справа. Иначе книги и вправду меня соблазнят, и я пропаду в библиотеке.

Коридор выглядел таинственным и тёмным, но стоило Иде повернуть, как каштановые лампы начали оживать: вытягивались на ветвистых стеблях, разгорались. Здесь их оказалось гораздо больше, свет вспыхнул, и я понял, что мы в круглом зале со множеством странных и непонятных объектов.

— Лаборатория Мастера Ламп, — прошептала Ида, прижимаясь ко мне, растеряв всю свою уверенность. — Неужели я здесь?

Ответом ей был отдалённый стук одинокой кирки, безрезультатно пытавшейся пробиться сквозь толщу камня, который смог выдержать даже гибель предтеч Небес.

— Что здесь написано? — я смотрел на стену, в которой мягко мерцали буквы, отлитые из чистого золота.

— Ин ронимэ ау таллетэ ас даминэм ури карельлее. Ит дамин вас легге, — произнесла колдунья на квелла. — «Сквозь свет мы несем истину свободы всем людям. Ибо свобода — это знания». Девиз кого-то из Светозарных?

— Девиз глупцов, — я подошёл к большой колбе, в которой застыло существо, похожее на морского рачка, только размером с кошку. Отвратительное, мясисто-розовое создание, у которого была голова изуродованного ребёнка. — Ты только посмотри на него. И туда. И туда. И дальше… Всё это пространство — символ их глупости, которую Айурэ расхлёбывает до сих пор.

Было ощущение, что мы в застывшем кошмаре, где среди чудесного аромата цветов спрятали музей чудовищ. Они покоились на столах, залитые воском; в банках, колбах, аквариумах; на стойках и подставках. Все мыслимые формы и все немыслимые виды.

Большая птица на длинных стальных ногах с бронированным клювом и алой шерстью вместо перьев. Мерцающий до сих пор сгусток прозрачной плоти, перетекавший в аквариуме из угла в угол и превратившийся в лицо Иды, стоило ей наклониться к стеклу. Кости, растущие прямо поверх светло-зелёной плоти существа, похожего на дельфина, но с ногами собаки. Щебетун — собственной персоной, правда менее крупный и с человеческими глазами, вместо волчьих. Препарированный мозготряс с рассечённой головой, в которой, оплетённое в странный узор из сосудов, кто-то поместил человеческое сердце. Раковина наутилуса и из неё тянутся к нам две тонкие детские ручонки так и не выбравшегося, застывшего в парафине существа. Фиолетовые щупальца, бронзовые когти, рыбьи глаза, распахнутое многообразие ртов, зубы, клыки, сгустки и даже живущая до сих пор требуха в клетке из медной проволоки, по которой то и дело пробегали искры.

А ещё люди. Конечно же — люди!

Целые и… разобранные. Похожие на людей и совершенно на них уже не похожие. Изменённые Илом, слитые с существами Ила, сшитые друг с другом в одну оплавленную многорукую особь, с ртами, глазами… так похожие на двуногих жеребят. Один чем-то напоминал чёрного жёлудя, без его знаменитой брони, другой муравьиного солдата без шерсти. В них угадывалось больше звериного, чем человеческого.

Истончённые девушки с загибающимися назад коленями, женщина с телом из аметиста, жертва собственной магии, девочка с туловищем паука.

Все они смотрели на нас сквозь толстое стекло лабораторных колб-саркофагов. Забытые, изуродованные, вызывающие отвращение и… жалость.

— Светозарные создавали существ, — сказал я горько. — Оружие. Из всего, что попадалось им под руку. Благодаря Илу и колдовству это принимало ужасные формы. Многие погибли. Полагаю, сотни или тысячи стали неудавшимся опытом, но слишком много тех, кто выжил и после заселил пространства под месяцем, слившись с тварями, жившими здесь изначально.

— Не совсем так, — Ида осторожно коснулась жёлтого драгоценного камня, растущего из развороченного черепа не то человека, не то ящера. Очень красивый, похожий на топаз. — Печь была повреждена и её покинули до войны Светозарных и даже до победы над Птицами. Своё оружие Светозарные созидали гораздо позже. О, да. Они выпустили в мир множество страшных химер, тех, кого в Айурэ привыкли называть детьми Светозарных. Но здесь, Раус, не работа Светозарных.

— Тогда кого?

Ида с печалью посмотрела на меня:

— Тех, кто ещё не стал Светозарными. Тех, кого называли командирами Храбрых людей. Думаю, каждый из них вносил свой вклад в победу над Птицами, в том числе и этим вот… — её жест был преисполнен бесконечного отвращения. — Ил для них был неизведанной величиной, полной загадок, и инструментом, который, как они считали, будет подчиняться их приказам. И… конечно же никогда не затронет их самих. Не перекроит под себя, не порубит на части, не перемелет жерновами, а затем не сошьёт ниткой света месяца в нечто новое. Почему ты хмуришься?

— Потому что Светозарные всегда выставляются в Айурэ, как зло. И они зло, когда стали теми, кем стали. Но ты права, в эпоху противостояния с Птицами, они ещё не ушли в глубину, не сошли с ума от желания забрать Птицееда. Перед нами их выбор, их шаг в пропасть. Ради победы и свободы, которую они хотели обрести, даже такой вот ценой, — я остановился, глядя в светло-зелёные глаза мужчины без нижней челюсти и трахеи, с руками-клинками и воротником ящерицы. Множество роговых наростов рвали его кожу, вылезая на поверхность. — Но Когтеточка в наших легендах — всегда герой. Всегда, Ида. А здесь… Он главный, старший, лидер. Тот, кто повёл за собой остальных, научил колдовству. Без его одобрения никто бы не стал делать такое. Нельзя же просто отвернуться и не заметить подобное.

Она смотрела на меня с интересом, едва ли дыша, словно не ожидала услышать такое.

— Ты видишь, — в голосе Иды я почувствовал радость и… благодарность. Почти облегчение, словно она думала, что я решу прогнать её за какой-то ужасный, чудовищный проступок, которого она не совершала. — Один из немногих в Айурэ — видишь. Значит, я не ошиблась, ты можешь понимать суть вещей. Я при тебе спорила с матерью. Она романтизирует Когтеточку, я же считаю его человеком, допустившим множество чудовищных ошибок. Вот, одна из них перед нами, но, к сожалению, не единственная. И я рада, что хотя бы ты не станешь смеяться надо мной за то, что я так говорю о хозяине Птицееда.

— Не стоит человека превращать в бога. В любом из нас слишком много тьмы, чтобы забывать о ней в других. Даже в столь удачливых, храбрых, великих и совершенно сумасшедших, как Когтеточка. Предпочитаю видеть в своём предке не только то, о чём принято говорить в приличном обществе. Но, полагаю, все из нас могут очень сильно ошибаться насчёт него. Настоящую истину мы вряд ли когда-нибудь узнаем.

Ида опустила плечи:

— В оправдание тех, кто делал это, хочу сказать, что многое здесь работа Ила. Ил — основной художник в картине создания существ и уродования людей. Светозарные были всего лишь кистями, которыми он управлял. До поры до времени, конечно же. Затем они сами стали расписывать холсты. Осенний Костёр со своими моллюсками, Отец Табунов с жеребятами, Дева Леса с чёрными желудями и все остальные — тоже. Кто-то создал седьмых дочерей, кто-то придумал муравьиного льва. Хорошо, что подобные эксперименты теперь запрещены. Я очень надеюсь, что запрещены.

Мы шли и шли мимо людей и нелюдей. Уродов, монстров, чудовищ и частей тел чудовищ. Мёртвых, полуживых, дремлющих, желающих проснуться. По старым следам колдовства, искажений, боли, застывшей насмешки над людьми. По мясной лавке. Прозекторской. Анатомическому музею. Вивисекторской.

Кладбищу.

— Столько людей, — сказал я. — Дери меня совы, столько людей…

— Ты читал Айрис Айдерманн? «В шаге от заката»?

— Да.

— Тогда должен помнить, что многие из тех, кого мы видим, добровольцы. Они сами согласились помочь колдунам, отдать себя ради цели, которую считали более важной, чем жизнь.

— Я помню. Потому-то их и назвали потом храбрыми. Для этого, — я кивнул на ближайшую колбу. — Требуется колоссальная смелость.

— А ещё желание победы. Люди готовы были пойти на то, чтобы задержать Птиц своими изменёнными телами, пока сооружаются Небеса и растут солнцесветы.

— Воистину, мы никогда не знаем, к чему приведут наши жертвы.

Ида, слыша мои слова, согласно и немного печально кивнула:

— Я считаю точно также. Но в какой-то мере им повезло — умереть и не увидеть, к чему всё пришло. Возможно, они даже умерли счастливыми.

— Осознавая свою полезность общему делу и вклад в победу? Возможно… Смотри. Килли.

Она ждала нас впереди, за последними колбами с мутной жидкостью, в кругу, на пьедестале стальной платформы, потускневшей, покрытой ржавчиной. Прикованная к высокому столбу из неизвестного мне материала (но столь прочного, что он выдержал физическую мощь этого создания). Я вздрогнул — слишком уж её доспех был похож на доспех Первой Няньки. Но, конечно же, это была не она. Репродуктор вырван, металл на груди проломлен, в дыре спал мрак.

— А вот здесь я не скажу, что всё случилось добровольно. Больше похоже на пытку. — Ида задумчиво обошла её по кругу.

— Или казнь, — поддержал я, изучая цепи, удивительно тонкие, чтобы пленить столь сильное существо. — Как это вообще возможно, пленить кого-то из их братии, а потом удержать? Не уговорили же они её «посидеть немного прикованной»!

— Возможно, раньше колдуны были способны справляться с ними?

Её вопрос оживил мои воспоминания:

— В точку. Фрок мне рассказывала, что Осенний Костёр умела порабощать килли.

Ида поёжилась:

— Жуткая, чудовищная, проклятая сила Кобальта. Не желала бы я уметь подобное. Но чего они хотели от неё?

— Та же Айрис Айдерманн, — я не стал подходить к пустому доспеху. — В её «Детях Шельфа» или в «Колоссах и букашках», уже не помню, надо спросить у Элфи, строится множество теорий о том, как выглядят килли. Кто они? Зачем помогали людям и встали на сторону Рут против своего создателя — Сытого Птаха? Возможно, Светозарных, хотя их нельзя так называть тогда, интересовал облик килли? Их сила? Знания? Быть может, перед нами первая убитая людьми килли? Убитая ради того, чтобы заглянуть под её доспех?

Уголки губ Иды скорбно опустились:

— Бездарная потеря времени, сил, жизни. Они ничего не узнали, получив лишь пустоту внутри стальной оболочки. Будь здесь цветы, я бы принесла их к этому памятнику. Прося прощения за то, что сделали мои коллеги — колдуны. Это было ошибкой.

Она резко отвернулась, вглядываясь во мрак между двух колонн, где высился шкаф.

— Запах…

Я не сразу понял, о чём она. Подошёл на несколько шагов, и лишь тогда почувствовал очень слабый аромат смерти.

— Хм… — сказал я, вытаскивая из ножен Вампира. — Сюда кто-то пришёл недавно и здесь же и остался. Никто не гниёт пять веков.

— Очень на это надеюсь. Лорд Кладбищ, говорят, гнил всегда…

Откуда-то из-за угла лился тусклый бордовый свет, с каждым шагом становившийся ярче.

На стене сверкнули буквы золотом, и Ида, указав куда-то направо, прочитала на квелла:

— Там указатель: к мастерской. А за ней — что-то вроде склада, кажется. Не могу разобрать, сложное слово. И кабинет, — тронув за плечо, она обратила моё внимание. — Смотри.

Мы стали двигаться вдоль стены, к усиливающемуся запаху смерти.

За верстаком, крышка которого была завалена каким-то непонятным древним хламом, лежало тело незнакомца, лицом он покоился в длинном цветочном горшке, где росли крупные светло-жёлтые цветы с толстыми мясистыми лепестками, источавшими бордовый свет.

Я не сразу понял. И Ида, кажется, тоже. Мы тупо смотрели, как ближайшие к мертвецу цветки наклонили венчики к его голове и, неспешно пульсируя лепестками, объедали плоть, присасываясь к ней, словно пиявки.

— Это же… — потрясённо охнула колдунья, делая шаг назад.

— Солнцесветы, — мрачно продолжил я, наблюдая за отвратительным пиршеством. — Истинные солнцесветы. Первые. Точно такой принёс из Гнезда Когтеточка. Изначально цветок был плотоядным и довольно агрессивным, пока с селекцией не поработали наши ботаники.

Она вытянула ладонь перед собой:

— Очень странно. Я их совсем не чувствую.

Шаг к горшку. Ещё шаг. Вздох:

— Вот. Только теперь… Такая первобытная сила. И… такая жадность. Знаешь, они не очень-то желают отдавать свою энергию.

— Конечно, — я холодно изучал ботанический образчик прошлого, считавшийся давно исчезнувшим. — Гибриды, выведенные в Айурэ куда более… хм… более дружелюбны. Перед нами же… назовём его — дикий хищник.

Ещё один её шаг к грядке:

— Теперь становится понятно, откуда и у Светозарных, и у их учеников появилось столько опыта. Так много мощи! Её давал не один Ил или руны. Но и эти первые солнцесветы. Ведь людям приходилось отбирать у них ценный ресурс, цветки копили его исключительно для себя. А колдуны прошлого так привыкли ломать их сопротивление, что со временем даже перестали замечать его.

— А ты сможешь подчинить цветок?

Ида поколебалась, затем решительно ответила:

— Да, дери меня совы! Я буду не я, если не вырву у них то, что мне нужно.

— Значит, надо взять несколько с собой. Кровь для них хороший питательный субстрат, прокормить сможем. Они будут полезны на пути домой.

Девушка сделала ещё шаг, и я схватил её за рукав, отвечая на изумлённый взгляд:

— Ты не замечаешь, как подходишь к ним. Они влекут тебя. Кажется, над колдунами эти цветки имеют власть, даже над Кобальтом.

— А над тобой?

— Нет. Я не хочу к ним подходить. Полагаю, всё дело в колдовском даре.

— Или в наследии Когтеточки. А я очень хочу. Ну, не бросятся же они на меня, право слово!

Я кивнул на покойника:

— Не знаю, что заставило его сунуть туда голову. Уверен, он тоже колдун. И умер именно из-за них. Отойди, пожалуйста, к стене. Я пока осмотрюсь.

Она не спорила и сказала с безопасного расстояния:

— В них больше резерва, чем в наших цветках, а значит можно совершить больше заклинаний до тех пор, пока он истощится.

— Ага, — я обшарил карманы мертвеца и показал ей колбу с чёрным высохшим солнцесветом из Айурэ.

— Пуст. Полагаю перед нами именно тот колдун, кого потеряли в лагере. Возможно, он обманул их, а они поверили на слово, что цветок истощён. Энергии ему хватило, чтобы открыть дверь лаборатории и пробраться сюда втайне от всех.

— Вероятно, он хотел первым познать секреты этого места, ни с кем не делясь. Надеялся обнаружить нечто невероятное.

— А нашёл только смерть. Вечно некоторые считают себя самыми умными, но Сытый Птах всё расставляет по своим местам. А вот это удача, — в моих руках оказалась руна в форме оплавленной пирамидки. Я показал её Иде, бросил, и она ловко поймала одной рукой:

— Очень хорошо. Нам везёт. Что-нибудь ещё?

Я извлёк из внутреннего кармана его сюртука орнаменту с изображением солнцесвета, заключённого в клетку:

— Он из Фогельфедера.

— Хм… — красивые брови нахмурились. — И пожалуй, я не знаю, как это расценивать.

— Потом разберёмся.

Я убрал значок в карман, размышляя, что скажет Тим, ведь орнамента номерная. Почти сразу же я подумал, что до Головы надо будет ещё добраться. После этой неприятной мысли пришла другая.

— Что ты делаешь? — спросила Ида с любопытством.

— Хочу снять с него сапоги.

— Разве они не малы для тебя?

— К сожалению. Так что это для тебя.

— О, нет, — протянула девушка, сморщив носик.

— Когда твои башмаки развалятся, ты ещё вспомнишь меня добрым словом. Кстати говоря, ты опять отошла от стены.

Колдунья уже была на половине пути к солцесветам. Опомнилась. Помянула сов.

— Какой силой должны были обладать Светозарные, чтобы противостоять им? — проворчал я. — Впрочем, эпоха освоения Ила говорит, что и ему они сопротивлялись дольше, чем нынешние люди. Больше столетия.

Ида с сомнением смотрела на снятые сапоги:

— Ты назвал солнцесветы хищниками, но они плоть от плоти Ила, хоть и считается, что принесены из Гнезда. Так ли это — нам остаётся только верить словам Когтеточки. Ил, на мой взгляд, главный хищник. Он умён и умеет ждать хоть десять веков. Заманивая как можно больше жертв в свою пасть, обещая блага и дары. О, Раус. Ты знаешь, сколько благ и даров он дал им всем. От такого нельзя было отказаться, и никто из колдунов не желал искать подвоха, обманывая себя, что беда не коснётся его, как не коснулась Когтеточки. В Школе Ветвей нас всех предупреждают, чтобы мы никогда не были беспечны с Илом. Он укусит неожиданно, когда этого не ждёшь и когда решишь, что Ил тебе подчинился, точно приручённый волк. Но такого никогда не случается, ведь пример Светозарных — хороший урок для всех.

— Этот урок не всегда припоминают, — я подумал об Оделии и чем она в итоге стала.…как изменилась.

— Конечно. Ведь теперь Ил опаснее, чем во времена войны с Птицами. В наши дни он быстрее порабощает слабых и беспечных. А таких среди нас большинство.

Я вспомнил разговоры с Амбруазом и его теорию, из-за которой старого учёного выгнали из университета Айбенцвайга:

— Некоторые считают, что Ил очень изменился после победы над Птицами. Когда они вернулись в Гнездо, то не желали, чтобы кто-то из нашего племени добрался до них. Говорят, сила Птиц, их магия, делала Ил стабильным, а после того, как они перестали входить в него — это пространство стало таким же, как прежде, до прихода Рут, в дни властвования Сытого Птаха.

Ида выслушала внимательно, лишь карие глаза загадочно блеснули, после она поняла, что снова отошла от стены, вздохнула:

— О таком в Айурэ даже думать запрещено, Раус. Птицы были сильны, а их магия так и осталась для нас непостижима. Она слишком отличается от того, что предложил Когтеточка. Им не нужны ни руны, ни солнцесветы. Но что я точно знаю, люди научились отнимать у Птиц их силу. Не все люди, не у всех Птиц, но это происходило.

— Да. Лучшие из Серой ветви на подобное были способны. В хрониках описывали случаи, что тогда люди приобретали новые возможности, даже пробуждали магию, которая была повреждена. Эй! Не балуй, приятель, — я решительно отвёл в сторону стебель потянувшегося ко мне солнцесвета, а затем вытащил из горшка, вместе с комком земли, пересаживая прямо в снятый сапог. Лучший вариант, пока мы не найдём что-нибудь подходящее. — Ты куда?

Ида стояла у проёма, заглядывая в соседнее помещение:

— Солнцесветы. Мне подумалось, что они не могли расти здесь пять веков. Ни один цветок, даже волшебный, так долго не живёт. Их высадили меньше месяца назад, выходит это сделал погибший колдун, надеясь вновь получить ресурс силы.

— И?

— Должны быть или семена, или корневища. Он нашёл их в лаборатории, значит, найдём и мы. По пути к Шельфу можно выращивать цветки по мере нужды и использовать их. Мы получим огромный резерв. Надо здесь всё обыскать и проверить соседние помещения.

Дальше все стены заросли побегами, с которых, словно гроздья винограда, свисали миниатюрные каштановые лампы, но светившие не привычным тёпло-оранжевым, а сливочно-белым светом, делавшим лицо Иды холодным и резким.

— Какой-то эндемик? — прошептала она. — Или скорее очередной эксперимент Мастера Ламп. От этого света болят глаза.

Одеревеневшие лозы развалили шкаф, так что обломки и книги сгнившими слоями лежали на полу, рядом с очередной высокой колбой, заполненной мутной жидкостью, в которой плавал один из уже знакомых мне медузо-грибов.

— Вон они! — она увидела перевёрнутый ящик на столе, из которого частично высыпались ничем не примечательные светло-коричневые корневища, каждое размером чуть больше моего мизинца.

— Отлично, — облегчённо вздохнул я и, помня о том, что кто-то открывал дверь Печи несколько часов назад, сказал: — Берём и убираемся отсюда, пока не поздно.

Ида подняла лежащую на столе книгу, не читая вырвала страницу, кладя на неё целую горсть корневищ (те, почувствовав касание тёплых пальцев, стали слабо извиваться), сложила бумагу конвертом, но убрать не успела. Её внимание привлёк небольшой прямоугольный кожаный чехол под книгой, которую она сдвинула.

Колдунья развязала завязки, заглянула туда, подняла брови в вежливом удивлении, и, перевернув, высыпала на стол. Звякнуло, монета покатилась по столешнице, задребезжала. Следом за ней, сухо стуча, упали четыре фишки — две белые, одна голубая и одна жёлтая.

Я присвистнул:

— Да быть такого не может!

Ида осторожно, двумя пальцами, взяла жёлтую фишку и показала мне, сказав голосом хриплым и потрясённым:

— Двенадцать граней, тридцать рёбер, Раус. Это же додекаэдр!

Я протянул ладонь и она, что делало ей честь, ибо не каждый колдун мог заставить себя расстаться с такой находкой, отдала мне найденное. Руна оказалась тяжёлой для своего маленького размера, словно это был кусочек золота, и я быстро осмотрел её, грань за гранью, но не нашёл ни малейшего изъяна.

— Ты когда-нибудь встречал такое?

— Только слышал. Это сокровище. Береги её и старайся никому не показывать. В Айурэ убивают и за меньшее.

Три остальные руны были… хуже. Довольно смешно звучит, если вдуматься, дери меня совы, потому что речь шла об октаэдрах. И каждый — высочайшего качества и прекрасной, старой огранки. Сейчас таких мастеров не найти — руна после их работы тает и теряет грани гораздо медленнее.

— Тебе улыбнулась Рут. Этого должно хватить… — я не смог сказать на сколько. На очень и очень много. Зависит от частоты использования и силы колдовства. Но некоторым подобного запаса достаточно на целую жизнь.

Я бросил руны обратно в кожаный чехол, передал Иде. Право, смешной поворот судьбы — колдун из Фогельфедера пришёл сюда раньше нас, нашёл солнцесветы, вырастил их и был ими же убит, но не заметил куда большего сокровища, лежавшего у него под носом.

Мой взгляд зацепился за толстую серебристую монету, выпавшую из кошелька перед рунами. Я взял её, изучая лики луны и солнца. Очень знакомая монета, такая же старая, как та, что досталась мне в наследство от Оделии.

— Ида, — негромко позвал я. — Знаешь, что это?

— А? — она посмотрела мельком, слишком заворожённая тем, что находилось в её руке. — Да. Омут памяти. В нём нет большой ценности.

Я ощутил, что горло пересыхает, откашлялся:

— Мне очень надо узнать о ней. Сейчас. Я спрашивал у Фрок, но та сказала, что ей ничего неизвестно.

— Да. Конечно, — с некоторой неохотой колдунья затянула завязки. — Фрок о ней ничего неизвестно, потому что она не колдунья. Их называют ключами памяти. В Школе Ветвей есть несколько, среди предметов времён войны с Птицами. Их создал Мастер Ламп, в доме которого мы, по сути, с тобой и находимся. Колдуны в то время передавали с помощью них сообщения друг другу. Письма, которые может прочитать человек с даром, если рядом есть кое-что нужное. Но сейчас они бесполезны, как внедрять туда слова никто не помнит. Просто забавная безделушка из прошлого. Постой! Ты спрашивал у Фрок?! Где ты видел такую монету?

— Досталась мне в наследство от брата. Всегда было любопытно, что это такое и где он её нашел в Иле. Никто не помнит, как внедрять слова, — я уцепился за услышанное. — А как вытащить их из неё? Ты в курсе?

— Да, некоторые колдуны в курсе. Но это бесполезное знание. Вот с помощью него. Их для этого и держали, — она указала на безмятежно плавающий медузо-гриб. — Они не животные, скорее ближе к растениям. Если честно, я никогда не видела, как это работает, но в атласе Муравьёва познавательные картинки. Показать?

Это было слишком важно, чтобы я отказался. Ида подошла ко мне почти вплотную, положив руку на Вампира, затем потянула саблю из ножен.

— Позволишь?

Она взяла клинок двумя руками, с силой ударила по колбе. Я моргнул, по стеклу, с треском пробежала вертикальная линия. Ещё один удар, противно кракнуло, сеть трещин разбежалась в разные стороны, словно весёлые солнечные лучи, и из них задорными струйками потёк желтоватый питательный раствор, пахнущий дикотравьем и землёй Ила.

Ида отошла назад за пару секунд до того, как колба с хрустом лопнула, выплёскивая из себя всё, что хранила. Микаре, словно рыба, забился на полу и колдунья, вернув саблю, забрала монету:

— Вроде раньше это так делали…

Она сунула ключ памяти прямо в железистый рот: глубоко, пачкая пальцы. Создание застыло, начало мутнеть и на его спине, ставшей серо-фиолетовой, появилось два бугорка. Они стремительно росли, тянулись вверх, выпускали дополнительные отростки, на которых начали распускаться странные цветы, очень похожие на венец щупалец актиний. Между цветами, прямо в воздухе, стали формироваться капли росы, ярко сверкающие в белом свете каштановых ламп. Они походили на маленькие бриллианты и росли с каждым мгновением, пока не слились в одну, уже величиной с блюдце.

— Отойди назад, пожалуйста, — сказала Ида, поманив меня к стене, подальше от происходящего зрелища, где странное, очень быстро разросшееся растение вытворяло на наших глазах нечто невероятное.

Блюдце росло, став сперва размером с тарелку, затем с поднос, а после, капля над цветком-актинией растянулась до размеров хорошей простыни, дрожа и блестя, точно водная поверхность, если смотреть на неё со дна.

Прямо из глубины этого странного тонкого зеркала выступил светлый зал, стол, в котором я узнал тот, на котором мы нашли руны, и… человек. Всё это внезапно приняло объём и глубину, а затем человек, глядя прямо на меня, заговорил и я вздрогнул от неожиданности, слушая искажённый словно бы расстоянием голос, который калечил даже певучий квелла.

Он был немолод, с чуть бегающими глазами и аккуратной бородой, в которой ярко белели две седые полоски. Одна его рука, левая, постоянно подёргивалась, словно жила своей жизнью и недоумевала, отчего и за какие преступления прикреплена к этому телу? Странное зрелище и несколько отталкивающее.

Мужчина говорил и говорил, иногда сухо покашливая в кулак, и я, опомнившись, попросил:

— Ида. Ты могла бы…?

— Что? А, да. Конечно! — она чуть нахмурилась. — Необычно всё слышится и… так сейчас на квелла не разговаривают уже. Но, в принципе, основное я понимаю. Он обращается к какому-то Петеру. Кажется, это его ученик, а может помощник. Просит проверить… что-то. Много непонятных мне терминов. Ещё говорит, что время совсем вышло, скоро следует убедиться, что всё сработало, как он задумал. Так… здесь опять не понимаю.

Мужчина приподнял кожаный чехол, показывая неизвестному Петеру. Я узнал его — в нём Ида нашла руны.

— Передаю тебе их, чтобы точно хватило для всего, — перевела Ида.

Человек прервался, недовольно посмотрел куда-то в сторону:

— Наконец-то! Что тебя задержало?

Ему ответили. Голос был ниже, грубее, но звучал точно также искаженно. Ида едва заметно вздрогнула, поняв, что там есть ещё кто-то, но справилась и продолжила пересказывать разговор.

— … Не люблю неприятные и лишние беседы, — мне послышались интонации небрежной скуки.

— Твой брат назначил встречу, чтобы обсудить то, что происходит. Я здесь. Ты здесь. Но его нет. Где он? — спросил мужчина с бородой.

— Срочные дела, Лемет. Срочные дела. Он отправился с отрядом к Проходу Гнёта, разведчики считают, Птицы могут прорваться мимо этих крепостей вглубь Ветреницы. Надо убедиться, что всё в порядке и нам никто не помешает.

Человек за столом недовольно поджал губы, услышав эту новость:

— Мне бы потребовалась его мудрость, когда мы начнём.

— У тебя есть я, — последовал небрежный ответ. — Ваэлинт, Фредарика, Ирма, Энгель и даже Штефан обещал приехать. Тебе хватит друзей, чтобы не чувствовать себя одиноким.

Руку человека пронзила судорога, пальцы отстукали быструю дробь по столешнице:

— С каждым годом мне кажется, что мы всё меньше можем называться этим словом — друзья.

Пришедший наконец-то показался, встав у стола. Он был в лёгких доспехах, высоченный, широкоплечий, с густой чёрной бородой и ослепительной белозубой улыбкой. Мужчина искренне рассмеялся:

— Вечно наш славный мастер всем недоволен. Даже если бы у тебя был в руках второй Птицеед, ты всё равно бы нашёл повод для печали!

— Ещё скажи, что я не прав. Противоречия нарастают. Дери меня совы! — его левая рука уже билась в конвульсиях, и он прижал её правой к столу, оскалившись, пытаясь победить.

— Становится хуже, — заметил воин, впрочем даже не пошевелившись, видно было, что такое происходит не в первый раз. — Тебе пора возвращаться в Айурэ и отдохнуть.

— Успеется. Надо закончить работу, если мы хотим их победить.

— Ты плохо выглядишь, и с каждым месяцем становится всё хуже. Возможно, Ил так на тебя действует.

Лемет раздражённо вскинул руку, которая вновь стала послушна:

— Хватит говорить ерунду! Штефан здесь куда дольше, чем я. И ты, второй человек после него, лорд-командующий, тоже. Вы ходили по Илу годами и с вами всё в порядке! Это просто возраст и усталость.

Мы с Идой быстро переглянулись. Неужели перед нами храбрый воин, один из лидеров людей, после получивший прозвище Отец Табунов? Сейчас он совсем не походил на того, кто создал жеребят. Точнее… создаст.

Воин нахмурил брови, выражая сомнение словам собеседника, а тот продолжил свою прежнюю мысль:

— Противоречия нарастают и чем дальше, тем больше. Все друг другом недовольны. Все друг друга подозревают. Энгель и вовсе обнаглел, вселился в тело моей служанки, чтобы шпионить!

Отец Табунов рассмеялся:

— Он просто любит тебя позлить, и ты каждый раз доставляешь ему радость, когда реагируешь. Твои секреты нашему лорду и даром не нужны.

— Это ты так думаешь. Всем нужны мои секреты. Даже тебе.

Тот, усмехаясь, поднял вверх широкие ладони:

— Как скажешь.

— Нет ничего более подлого, чем занимать чужие тела, особенно без спроса. Где я найду новую служанку? — посетовал человек с рукой.

— Уверен, что с этим проблем не будет. Хотя, звучит, конечно, жестоко. Энгель поступил очень дурно, я поговорю с ним.

— А я с тобой, — рука у мужчины вновь начала дёргаться. — Не задевай Хонишблума.

— Прости? — Отец Табунов чуть приподнял брови, словно удивляясь, что с ним завели об этом речь.

— Ну, хватит, — в голосе хозяина кабинета послышалась усталость. — Не время множить противоречия между нами. Их и так слишком много. Когтеточка, при всех его достоинствах, человек прямой. Твои игры он воспримет, как вызов.

Отец Табунов чуть прикрыл глаза:

— Это и есть вызов, мой друг. Мы бросаем его друг другу ещё со времён нашего знакомства. Просто ставки теперь выросли.

Человек с рукой нахмурился:

— Не время для игр! Не сейчас, когда мы сражаемся. Раздор может привести к печальным последствиям!

— Я это знаю! — гость чуть повысил голос.

— Тогда оставь свою месть, — попросил почти умоляюще собеседник. — Ваэлинт сама решила, с кем будет. Она вернула тебе сапфировый венец, и ты принял его при всех, поцеловал ей руку, сказал Энгелю, что не обижен на его ученицу.

— И это так, — подтвердил Отец Табунов.

Хозяин кабинета, полагаю, что его прозвище в будущем Мастер Ламп, откинулся на стуле, протянув:

— Но теперь, когда Хонишблум и Ваэлинт далеко, ты решил позабавиться и едва Когтеточка вернётся… Я хочу просто тебя предупредить — ты плохо его знаешь, несмотря на годы знакомства. Он останется не в восторге, что ты слишком сблизился с одним из его детей. Даже скажу так — именно с тем ребёнком, который чаще всех других выступает против решений отца и поддерживает тебя, а не семью.

Его собеседник беспечно пожал плечами:

— Мы взрослые люди и сами решаем, с кем быть. Одобрение Хонишблума для этого мне не требуется.

— Твоя беспечность тебя погубит.

Затем что-то произошло. Я увидел, как мигнуло, как падает шкаф, как люди вздрагивают, и картинка становится тусклой, а после огромная капля воды лопается, разрушая прошлое и возвращая нас в настоящее.

Медузо-гриб выплюнул монету, начал сжиматься, сохнуть, актинии поникли.

— Что случилось? — спросил я.

— Не знаю. Может быть, как раз в этот момент произошёл взрыв первых Небес? — Ида хмурилась. — Поэтому им и стало не до монеты и не до рун? Оставили здесь и просто ушли.

Я помедлил, всё ещё осознавая услышанное. Маленький эпизод прошлого. Ничего не значащий. А может — значащий очень много. Ибо не было во время войны Светозарных большего врага у Когтеточки, чем Отец Табунов. И на моих глазах только что подтвердилось — один из детей Хонишблума поддерживал врага отца. Точнее, будущего врага.

Где-то далеко, очень слабо, едва слышно, раздался тихий смешок. Я хладнокровно вытащил Вампира из ножен:

— Здесь седьмая дочь.

Лицо Иды застыло, её зрачки превратились в точки, и она сказала резко, с видимой болью:

— Кто-то использует колдовство.

Потолок вздрогнул, приглушая страшный грохот, раздавшийся прямо над нашими головами…

Я тащил Иду за руку, прекрасно помня обратную дорогу через залы лаборатории. Во второй руке у меня была Вампир, а Кобальтовая колдунья — прижимала к себе сапог с тремя дикими солнцесветами и бумажным хранилищем с корневищами — всё, что мы успели впопыхах вытащить из горшка.

Печь вздрогнула ещё дважды, принимая удары неизвестной силы, и каждый раз стёкла в бесчисленных шкафах жалобно звенели, с верхних полок увесистыми кирпичами падали ненадёжно стоявшие книги, а из глубины колб со странными существами поднимались крупные пузыри. Одно из них — женщина с чёрной чешуйчатой кожей, длинными пальцами-веточками и кристаллами-жабрами, разрывающими лопатки и растущими из неё отвратительными побегами, питающимися плотью, распахнула вполне человеческие глаза и, увидев нас, стала отчаянно бить кулаками по толстому стеклу, открывая рот в беззвучном отчаянном крике.

Я ощутил себя точно также, как она — запертым в колбе, просто куда большего размера.

Мелькнула тень на границе зрения, я тут же развернулся в её сторону, поднимая саблю и закрывая собой Иду. Смех седьмой дочери:

— Я нашла… я их нашлааа…

— Не трать на неё силы, — Ида решительно потянула меня за рукав. — Это мелочь. Она не важна.

— Ненавижу их от всего сердца.

— Мелочь, — последовал мягкий ответ. — Мелочь не стоит ненависти. Пошли. Пожалуйста.

Больше не гремело. Печь не дрожала. Было странно тихо, даже седьмая дочь, скрывающаяся где-то во мраке, заткнулась, вероятно замысливая какую-нибудь гадость. Запах изменился, здесь теперь не осталось ничего от цветов, а ощущался слабый аромат костра. В нём не было неприятного или отвратительного, но я чувствовал, что за ним скрывается угроза.

— Как думаешь, что происходит? — Ида не была напугана, но я видел легкий намёк тревоги на её уставшем лице.

— Хочу остаться в неведении до конца жизни. Уйти тихой мышью, так, чтобы нас никто не заметил. Но, полагаю, это колдун, который пришёл в Печь. Кем бы он ни был, ему не понравилось, что здесь устроили лагерь и проламывают вход в лабораторию.

— Ты прекрасно понимаешь, что это за колдун, — её голос немного осип. — Не из Айурэ. Кто-то из суани, Пурпурная ветвь. Другое дело, почему он здесь? И именно сейчас?

— Может, его раздражает, что дверь в лабораторию открывается слишком часто. Ну, или он просто страдает ностальгией и решил заглянуть в место, которое навевает на него воспоминания о прошлом. А внезапно обнаружил, что здесь бесцеремонно хозяйничают какие-то чужаки.

— Мне хватило Кровохлёба. Постараемся сделать так, чтобы он удовлетворился теми, кто наверху. Хотя… раз дверь лаборатории открывали, придёт и сюда.

— И как бы нам не столкнуться с ним нос к носу на входе. Это единственный способ сюда зайти?

— Не знаю. Не рискну тратить время, чтобы искать новый. Здесь слишком много проходов: если суани узнает о нас, то загонит, точно овец. Огонь — плохая вещь.

Да. Пурпурная ветвь не самый приятный вариант смерти. Хотя… не знаю ни одной ветви, от которой мне хотелось бы умереть.

— Он тебя может почувствовать?

— Нет, пока я не коснусь дара.

В протяжённом зале, там, где под потолком жила вечная тень и сидящие на колоннах статуи оставались загадкой, Ида остановилась, отказавшись идти вперёд, и на мой вопросительный взгляд прошептала:

— Не торопись.

Она осматривала каждую точку мрака, каждый угол шкафа, каждый изгиб винтовой лестницы, ведущей на второй ярус, любой прямоугольник стола, заваленный хламом и книгами. До выхода из лаборатории оставалось всего-то несколько минут, но Ида колебалась.

Я чувствовал себя неуютно в свете каштановых ламп. Сейчас очень хотелось, чтобы они разом погасли. Было бы легче спрятаться. Надо проклясть своё любопытство. Ничто не стоит встречи с суани, но я слишком хотел узнать, что в лаборатории такого, раз сюда с настырной упорностью и трудолюбием дятлов ломятся неизвестные из Айурэ.

Я услышал в голове насмешливый голос старшего брата:

— Ну, что же, Малыш. Разгребай последствия своих решений.

Всегда, братец. По твоим заветам.

— Он ведь ещё не открывал дверь?

Она покачала головой, что я, для своего спокойствия, счёл за «нет», а не за «не знаю».

Затем я кое-что заметил. Футах в двухстах от нас, а может быть и дальше. То, что было скрыто раньше углом шкафа — сверху, через рваную дыру, проникал розовый свет и затекал сизый, вьющийся в луче месяца, дымок.

— Он здесь, — прошептала Ида, отпустила мою руку, и новая руна оказалась у неё во рту.

Одна из статуй на колонне, мрачный едва различимый гротескный силуэт, чуть дрогнула… или мне со страху уже померещилось? Дым, витавший под потолком, обманывал взгляд, путал воображение.

Смех седьмой дочери, шум в дальнем конце зала, когда кто-то уронил нечто стеклянное — и оно разлетелось на осколки. Мы вздрогнули, повернулись туда, никого не увидели. Я вновь посмотрел на смутившую меня статую и, конечно же, дери совы, с ней произошли изменения, которые никогда не должны происходить со всяким уважающим себя истуканом, поставленным скульптуром на веки вечные.

Раньше она сидела, а теперь стояла в полный рост, чуть склонив голову.

— Ида, — негромко произнёс я, гордясь своей храбростью. Ведь ситуация располагала не к тому, чтобы я назвал такое приятное мне имя, а кричал например: «Караул!», «бежим отсюда!», «какого павлина это на меня свалилось?!»

Она проследила за моим взглядом и порывисто вздохнула, сжав кулаки.

Это было, как если на почти погасшие угли, покрытые толстым слоем серого пепла, сильно подули и они, набравшись сил, вспыхнули слабым, но тем не менее зловещим огнём. Тлели его запястья, бросая тусклый свет на лицо и фигуру.

Он шагнул вперёд и легко спрыгнул с высоты колонны, опираясь на дымные струи. Разумеется, выше нас, семь с лишним футов, но тонкий, я бы даже сказал — стройный. В его движениях, когда он шёл к нам, чуть откинув голову в жесте аристократического превосходства и полного презрения, читались и лёгкость, и изящность. Белая бескровная кожа, светлые брови, зачёсанные назад вихрастые волосы, надменная улыбка на красивом, породистом лице. Ну, или на некогда красивом, если быть точным. Теперь его щёки, подбородок и лоб портили пятна из чёрно-оранжевого стекла, вплавившегося прямо в череп, дающего суани схожесть с саламандрой… Через мгновение я понял, что стекло, напротив, растёт из кости, собираясь со временем превратить это лицо в безобразную маску.

Одежда, которую оценил бы даже Капитан, известный модник: чёрно-золотой шейный платок; дорогой, с блестящим отливом сюртук точно такого же цвета, застёгнутый на все пуговицы; кружевные манжеты; штаны, заправленные в высокие хрустящие при каждом шаге сапоги.

Вокруг его запястий, сплетенные из огня, закручивались витые браслеты, мерцающие подобно угольям.

За ним, в невидимых на полу следах, распускались небольшие, мерцающие рубиновым светом, дикие маки, вносящие в этот зал цвет тревоги и опасности.

Он остановился от нас в пяти шагах, пахнущий едким дымом, горячим железом и чем-то из разряда древних запахов, что навсегда поселяются в шкафах со старой одеждой. Посмотрел на меня, на Иду, а затем, расставив руки и сделав отшаг назад правой ногой, отвесил насмешливый поклон, давно устаревший, но, тем не менее, очень изящный.

— Добро пожаловать в Печь, мои владения. Маленькая сестра, ты очень смела, раз зашла так далеко в Ил ради этого забытого многими места. Наверное, ты очень гордишься своим жалким успехом, — суани скривил губы, заглянув в сапог, что Ида держала в руке. — Умереть из-за такого? Хм… Вы не перестаёте меня удивлять. Но не смею винить тебя за воровство моих цветков — у жалких колдунишек должны быть жалкие устремления, и то, что они считают сокровищами, тоже должно быть не менее жалким. Наверное, ты потратила много труда и времени, чтобы вырастить их. Что? Захотелось большего, чем имеешь? Мечтала сравниться с кем-то вроде меня? Рискнуть всем, чтобы стать совершеннее? Молчишь? Это невежливо даже с тем, кто пришёл убить тебя.

Он прервался, перекатил руну во рту из-за одной щеки за другую, я только увидел, как она золотисто сверкнула у него на языке. Прищурившись, посмотрел на меня:

— Ах. Выродок. Вот это сюрприз. Неужели хоть кто-то из вашей унылой братии до сих пор влачит трусливую жизнь? Да ещё и слуга Осеннего Костра, судя по метке. Жаль, что этого не видит Когтеточка. Очередной потомок, предавший все его надежды. Ха-ха.

Он хлопнул в ладоши, отчего браслеты на его руках зашипели, обдав нас неприятным жаром:

— Какая нелепая забавность. Не находишь?

— Кто ты? — спросил я, чтобы потянуть время.

— Ах, мои манеры. Я так увлёкся убийством ваших друзей там, что даже не счёл нужным представиться. Пусть так и будет. Зачем мертвецу моё имя? Я же не спрашиваю ваши. Мне совершенно всё равно, ибо забуду о вас уже через час. Тебя, маленькая сестра, я накажу за воровство тем, что запру на веки вечные в одной из колб, среди других экспонатов. Достойная судьба для жалкой колдуньи, возжелавшей стать чем-то большим. А ты, выродок… Ненавижу Осенний Костёр, так что с удовольствием выжгу её метку вместе с твоей головой.

— А что после будет с тобой? — спросил я, немного сожалея, что Тигги не соврала, метка есть, но, по законам совиного помета, она в этот раз не помогала, а вредила. — Когда Светозарная узнает, что ты уничтожил её собственность? Где спрячешься от её гнева?

— Она мне не указ. Пусть сперва узнает…а потом попробует до меня дотянуться, — ответил он, улыбнувшись зловеще.

— Возможно, ты пойдёшь на милость и пощадишь нас, если только увидишь, что мы нашли в тайнике Мастера Ламп, — Ида внезапно выступила вперёд, протягивая к суани руку со сжатыми в щепотку большим, средним и указательным пальцами, словно держала там нечто очень мелкое.

— Что же это, маленькая сестра? Что ценного ты умудрилась найти там, где я уже всё обыскал?

— Вот. Посмотри, — она привстала на цыпочки и он, чтобы рассмотреть то, что ему показывают, наклонился к её руке.

Я за эти несколько секунд перебрал в голове с десяток вариантов, что же у неё такое может быть, но, признаюсь, она смогла удивить и ошеломить даже меня. Её указательный палец с невероятной скоростью, точно стилет, воткнулся глубоко в левый глаз суани.

Тот взвыл высоко и страшно, искривив лицо от боли…брызнула кровь. Он перехватил запястье Иды, его пальцы вспыхнули, и теперь уже колдунья закричала от боли. Эта тварь, вопя на квелла, воя и плюясь, приподняла девушку над полом почти на фут.

Пожалуй, я нанес свой лучший удар с тех пор, как получил в наследство Вампира. Я вложил в него всю свою силу, ловкость и скорость. Злой искривлённый клинок сверкнул голубой искрой, впиваясь в руку, державшую девушку, перерубая плоть и кость, заставляя кисть болтаться на сухожилии.

Суани закричал, роняя Иду, отмахнулся от меня уцелевшей, огненной лапой, но я пригнулся, быстро меняя позицию, и в движении схватив лежащую на полу колдунью, поволок за собой, пятясь, чтобы не упускать врага из вида.

Он упал на колени с искажённым от боли лицом, из-под перекошенного века раненого глаза тонкой струйкой текла кровь. Из обрубка руки тоже сочилась кровь, но не так чтобы быстро, как у нормального человека. Капли падали на пол, прорастая багровыми маками.

Я тащил стонущую Иду за собой. Её качало, однако через несколько шагов она собралась, смогла идти, а после и бежать. За спиной пробудился дракон, взревел, клокоча яростью в горле, тени исчезли, выгорели, жар куснул через одежду.

Мы инстинктивно пригнулись, когда ревущий мотылёк, сотканный из пламени, пролетел в ста футах от нас, врезался в шкаф, разрывая его от пола до потолка, и сотни бесценных книг огненными умирающими бабочками разлетелись по залу.

Я увидел, что Ида колдует, из-под её губ лился лиловый свет и она не использовала никаких слов. Впереди, на нашем пути, из горящей страницы вылезла тощая, собранная из огня человеческая фигура. Воздух над ней дрожал, искажая мебель, ближайшая каштановая кисть погасла, а её лоза начала корчиться от жара, заставив затухнуть всю гирлянду вдоль стены.

Фигура выставила руки перед собой и, точно бегун, с места, бросилась вперёд. Но не к нам, а наискосок, мимо, с гулом огня, опрометью пронеслась, поджигая на своём пути свитки, лежащие на столах, и столкнулась с колонной, обнимая её огнём, ломая, как хрупкую веточку, раскидывая жалящие искры, прожигающие дерево, создавая новые очаги пожара. Статуя на колонне рухнула, разбивая пол, крошась розовым мрамором, разрушая облик человека, которого давно никто не помнил.

Я понимал, почему суани промахнулся по нам и мотыльком, и бегуном — из-за Иды. Защитные заклинания у Кобальтовых сильно отличаются от той же Зелёной или Серебряной ветви. Колдунья отводила врагу глаза, пыталась воздействовать на разум, показывая ему нас там, где мы не находились.

Лаборатория горела. Пожар полыхал в разных её частях, захватывая шкафы, книги и мебель. Он уже запрыгнул на второй ярус, а дым начал скрывать потолок. Суани вопил чудовищем где-то за углом, потеряв нас из виду. В его криках ядовитым коктейлем смешивались боль и ярость.

Невидимые тиски сжали меня на мгновение, но Ида пробормотала какую-то скороговорку на квела, и клещи, едва не сломавшие мне рёбра, растворились. Суани опять завопил, поняв, что его капкан не сработал.

— Как тебе такое от жалкой колдуньи, павлиний сын?! — в ярости, несмотря на слёзы, ручьём текущие по покрытым сажей щекам, крикнула она.

Я потащил её, прочь от стены пламени и пошатывающейся фигуры, прижимающей обрубок руки к дымящемуся чёрно-золотому камзолу. Целый ряд колб лопнул вдоль нашего пути, расплёскивая мутные, тошнотворно пахнущие бульоны, которые тут же начали закипать, но он снова промахнулся, и мы выскочили из лаборатории, оставив её погибать в озверевшем пламени…

Правая рука Иды выглядела ужасно — на коже запястья красовался ожог в виде чёрных отпечатков пальцев, края обожжены, уже надулись пузыри, один лопнул, из него текла жёлтая сукровица.

Стоило в очередной раз пожалеть, что у меня при себе не было никаких лекарств, и шейный платок, который я снял, не решаясь использовать, был пропитан потом и грязью — а это не то, что требуется для лечения ран.

Колдунья заметила мой взгляд, сказала:

— Спасибо. Ещё пара секунд, и он прожёг бы мою плоть до кости.

— Как тебе помочь сейчас?

— Нарви мха. Времени немного.

Мы остановились в одном из коридоров Печи, точнее в закутке, совсем недалеко от внутреннего двора, переводя дух. Здесь всё заросло мхом, как и во многих других местах, мимо которых мы проходили ранее, так что сложности в поиске не было.

Когда я вернулся, вокруг её запястья кружились эфемерные лепестки кобальтового василька, падавшие на пузыри, проникавшие в них, мечущиеся точно мальки в аквариуме. Прямо на моих глазах пузыри подсыхали, а по капиллярам, вокруг кожи, распространялся кобальтовый свет — тонкая сеть, захватившая всё предплечье.

— Это поможет, — она сплюнула руну себе на колени, шмыгнула носом. — Теперь мох. И вытри мне лицо.

— Ты плачешь. — Раус Люнгенкраут — мастер говорить очевидные вещи.

— Не я, это тело плачет. Я же в ярости, что не могу контролировать его, как желаю, и что этот надменный урод так напугал меня своим появлением. Так. Здорово. Теперь твой чудесный шейный платок, будь любезен.

Я разорвал его на два длинных лоскута и стал осторожно обматывать её предплечье, прижимая мох к ожогу:

— Насколько сильная боль? — я жутко жалел, что при себе нет листьев дурманящей берёзы.

— Жёлтая ветвь уже бы всё себе вылечила. Мне придётся довольствоваться тем, что я умею. Сильная. Будут последствия. И след на всю жизнь. Но это мелочи, если мы останемся живы сегодня.

— Идём к выходу.

— Боюсь, вьитини будет нас там ждать. Следует затеряться в Печи и подгадать момент, чтобы выйти.

— Вьитини? — я замер. — Не суани?

— Он сильнее Кровохлёба. Когда я касаюсь дара через руну, на него даже тяжело смотреть, столько в нём силы. Вьитини. Кто-то из учеников Мастера Ламп, Пурпурной ветви. Или Компас или Каприз Мглистого Двора или ещё кто. Не изучала бестиарии Светозарных так внимательно и не знаю, кто из вьитини после использования колдовства оставляет за собой маковые поля. Меня больше беспокоят наши потери ресурсов.

Сапог с дикими солнцесветами и корневищами Ида выронила, когда он схватил её. А там уж стало не до того, чтобы ползать у него под ногами, да возвращать оборонённое. В любую секунду можно было превратиться в зажаренного цыплёнка.

— А тот, что у тебя?

— Цел. Относительно. Мне хватит, но ненадолго.

— Спрашивать о том, можешь ли ты его очаровать, даже не буду.

Колдунья вздохнула:

— Полагаю, эту самовлюблённую гнусь может очаровать лишь собственное отражение. Он сильнее меня и в лоб, как с людьми, подчинить его не выйдет. Не с моим потенциалом. Но я что-нибудь придумаю. Следует действовать хитростью, а ещё лучше вообще не встречаться.

— Прости. Я сглупил.

Она покосилась на меня:

— Тем, что пошёл в лабораторию? Я ничуть не лучше тебя. Но, полагаю, от него мы бы всё равно не убежали, просто не успели бы покинуть Печь. Всё. Я готова. Надо идти.

— Куда?

— Прямо, а потом первая лестница вверх на ярус, вокруг двора, в самое дальнее и разрушенное крыло.

И мы пошли, вслушиваясь в тягостную тишину.

— Скажи, — спросил я негромко. — Что это вообще было?

Ида, стараясь не касаться раненой рукой стены, быстро глянула, не понимая.

— Палец ему в глаз, — пояснил я. — Признаюсь, я впечатлён, и твоей смелостью и тем, как ты рискнула.

— Уроки Ларченкова. Он сказал как-то, если тебя к стене прижал ошкуй, то шансов нет. Белый медведь сильнее любого человека и противостоять ему без оружия бессмысленно. Единственный вариант — попробовать воткнуть палец хищнику в глаз.

Я немного сбился с шага:

— И что? Помогает?

— Ларченков говорит, ни разу никому не помогло. Но можно удовлетвориться перед смертью тем, что ошкую есть тебя будет уже не так приятно, как если бы ты этого не сделал.

Я рассмеялся:

— Самое смешное, что я слышал в этом месяце. Нелепое и совершенно смешное.

— Обращайся, — она с достоинством приняла комплимент, как королева по праву полагающийся ей венец и, несмотря на бледность и боль, терзавшую её руку, ухмыльнулась: — Но сработало же.

— Дери его совы, да.

— Он не ослеп. Эти существа восстанавливаются благодаря Илу.

— А рука?

— Не думала, что это возможно провернуть простому человеку, но руки у него больше нет, благодаря твоему клинку.

Запахло дымом пожара, и мы оказались у провала, того самого, из которого ранее смотрели на лагерь, разбитый во внутреннем дворе Печи. Теперь его не было — лишь обожжённый камень, каркас одной из палаток и обгоревшие скелеты. Не знаю, все ли остались здесь, кто пришёл из Айурэ, или кому-то повезло убежать, но выглядело это словно муравейник, в который злой ребёнок сунул головешку.

Из раскопа поднимался густой столб дыма, уходящий высоко в безоблачное небо — провал, через который вниз проник вьитини. В лаборатории всё ещё продолжал бушевать мощный пожар.

…Он вышел во двор, чуть сгорбившись, с окровавленной тряпкой на левой культе. В обожжённом камзоле, от красоты которого не осталось ни следа, с потёками крови в углах рта и ярко-сияющим стеклом, выпирающим из черепа, казалось разросшимся за этот час, ещё больше захватившим лицо. Волосы торчали в беспорядке, а сам он уже походил не на человека, а на человекоподобное чудовище, разом потерявшее весь аристократизм, изящество и утончённость.

Перед нами был раненый, но всё ещё очень опасный дикий зверь.

Я оттащил Иду от проёма, прежде, чем вьитини повернул голову в нашу сторону. Спустя секунды, как мы ушли, там лопнул жидкий огонь, заливая стены…

Мы столкнулись в овальном, похожем на трубу зале, где балконы плавали туда-сюда у нас над головами, посвистывая, точно тоскливые призраки. Ида, весь путь державшая руну за щекой, не успела отреагировать, потому что в этот раз вьитини не собирался болтать и нанёс удар сразу.

Спасла Вампир.

Когда воздух загустел и стал горячим, я инстинктивно выставил клинок перед нами, и тот поймал на свойство удар Пурпурной ветви. Что это было — не знаю. В лицо дохнуло нестерпимым жаром, но заклинание, отразившись, отправилось обратно, врезавшись в вьитини, оставив на полу след редкого клевера.

Враг, к моему сожалению, был не так глуп, как отсутствие-присутствия. Отшвырнул большую часть собственного заклинания, отбив по касательной, так, что оно пробило потолок и взорвалось где-то на верхнем этаже, заставив вековую пыль сыпаться вниз.

Он гневно крикнул нам, и очередной огненный бегун бросился вперёд, споткнулся о поднявшиеся с пола кобальтовые лепестки, распался на костры. Пламя окружило нас ревущей стеной, не перепрыгнешь, и Ида сказала:

— Прости за то, что я попробую сделать. Ты должен уцелеть, не думай обо мне.

Я уже слышал нечто подобное от Оделии и…

Шибануло леденящим холодом. Откуда-то с ползающих туда-сюда балконов камнем рухнула долговязая фигура в шляпе. Взметнулись ало-зелёные ленты странного плаща, мелькнули соломенные волосы, нелепая гостья проскользила, стелясь над полом, отставив правую руку с коротким копьем, сотканным из свежей крови.

Ловкая атака, стремительный удар, похожий на укус змеи, и вьитини шарахнулся назад, споткнулся, едва не упал, вызывая из ладони струю дикого пламени, погнавшуюся за Тигги.

Она ловко прыгнула на стену, отскочила от неё и, вложив в копьё всю силу этого движения, нанесла укол. Промазала, пламя взревело, суани ловко перекатилась через голову, теряя шляпу, увернулась от огненного шара, подкинувшего вверх мраморную плиту, вызвала шестерёнки цвета бычьей крови и, пока вьитини разбирался с ними, вновь оказалась рядом, пронеслась мимо, чиркнув по боку противника копьем.

Едва коснулась, но тот вскрикнул, щуря раненный Идой глаз, метнулся в сторону, и я увидел, что из его живота вываливаются тяжи серо-розового кишечника. Вокруг творилось безумие — алые маки прорастали одновременно со стеклянными подснежниками. Тут же сгорали и разбивались. Дальняя секция потолка рухнула, когда вьитини отразил брошенное в него колдовство. Он тут же атаковал, и в этот раз, несмотря на всю ловкость Тигги, не промахнулся.

Полоски плаща вспыхнули, и суани словно лохматая юркая комета закружилась, точно росская игрушка-юла, вызывая кровавый дождь, гасящий огонь и защищающий от следующего удара, уже летящего к ней, но остывшего и превратившегося в жалкую искорку, пойманную ладонью в перчатке с обрезанными пальцами. Безумный глаз усмехался, когда Тигги насмешливо сдула её.

Вьитини уже не мог стоять, крови из разорванного живота натекло столько, что он упал в поле маков.

Суани, безумно хохоча, крутанув копьё над головой, воткнула его в ученика Мастера Ламп. Раздался тоскливый вопль, полный боли и отчаяния. Не удовлетворившись этим, Тигги навалилась на древко, проворачивая копье, пока крик не превратился в жалкое сипение, свист… тишину.

Копье чешуйками облупившейся краски, словно песок, просыпалось сквозь её тонкие пальцы. Она с некоторым сожалением посмотрела на утраченное оружие, затем пожала плечами, мол, ну и ладно, и, сунув руки под плащ, вытащила цветной, украшенный серебристой фольгой стаканчик мороженого. Я увидел на боку название довольно известной в Айурэ кондитерской и сделал однозначный вывод — всего лишь несколько минут назад Тигги была очень далеко от этого места.

Из-за близости к огненному колдовству вьитини мороженое выглядело жалко, текло зелёными каплями, расползалось шоколадной крошкой. Суани с раздражением посмотрела себе под ноги, бросила туда стаканчик с испорченным лакомством, задумчиво облизала пальцы.

Откуда-то из-за угла, на осторожных лапах показалась седьмая дочь, осклабилась, прижалась к ногам хозяйки.

Тигги сладостно потянулась так, что мы слышали, как где-то в позвоночнике у неё хрустнуло. Начала рыться у себя под ногами, отбрасывая стебли, вырывая цветы, пока не подняла золотистую руну, собственность вьитини, довольно осклабившись железными зубами. Покосилась на нас, сплюнула свою руну в ладонь, к трофейной, сорвала мак, подошла лёгкой танцующей походкой, пахнущая Илом, кровью, смертью, опалёнными волосами и тряпкой, а ещё весенними нежными первоцветами и чуть наклонилась, чтобы смотреть Иде в глаза:

— Ты очень красивая, маленькая сестра, — промурлыкала суани, с нежностью коснувшись локона её волос. — Как твоё имя?

Девушка поколебалась, но ответила:

— Ида Рефрейр.

— Тебе подходит. Как и Кобальт. Ты вкусно им пахнешь, сестрица, — Суани сунула стебель мака колдунье в волосы. Прошептала задумчиво: — Ненавижу Кобальт. Он лжив и лишает воли, а после приводит к гнили. Как ты считаешь, выродок расстроится, если я убью тебя?

— Очень расстроюсь, — сказал я без сомнения.

— Хм… — в этом звуке было столько разочарования. — Может быть, я ревную её к тебе, выродок.

— Я — Раус.

— Имена для меня ничего не значат. Принеси мою шляпу.

Это было обращено к седьмой дочери, та проворно исполнила приказ и суани водрузила потерянный в бою головной убор на тусклые соломенные волосы.

— Мне стоит поблагодарить тебя за помощь, — я постарался отвлечь её от мыслей об убийстве.

— Благодари, — благодушно разрешила Тигги. — Приятно слышать слова благодарности от потомка Когтеточки. Хоть кто-то из вашего рода скажет мне «спасибо».

— Спасибо.

Она важно кивнула, затем пожала плечами:

— Каприз всегда был самовлюбленным уродом. А в итоге маленькая сестра смогла его покусать. Какой позор… Я лишь закончила начатое тобой, девица. Не так уж было и сложно.

Тигги кажется что-то решила для себя и чуть отстранилась, расслабляясь.

— И всё же ты суани, а победила вьитини. Это не просто.

— Она не суани, Раус, — тихо сказала Ида. — Давно не суани. И равна ему по силе.

— Маленькая сестра опытна, — улыбнулась росска. — Видит то, что не дано утратившим дар выродкам. Что же ещё ты знаешь про меня, чего не знает он?

— Ты Тигги по-прозвищу Удача. Тигги Железные зубы. Та, кто часто служит нескольким хозяевам. Та, что приходит в Айурэ, когда ей заблагорассудится.

— Там вкусное мороженое. Я не могу перед ним устоять. Что ещё, маленькая сестра?

— Лишь то, что написано в старых книгах и чему учат в Школе Ветвей. Твой учитель отказался от тебя.

Тигги глянула на меня, хихикнула, точно безумная.

— Ах, маленькая сестра. А ведь забавный выродок не знает очевидных вещей. Очевидных для нас с тобой.

Ида бросила на меня удивлённый взгляд, и я чуть пожал плечами, говоря этим, что мало понимаю, о чём они. Кобальтовая колдунья пояснила:

— Колдовству её учил Когтеточка. Перед тобой его ученица.

Я осмыслил услышанное:

— За что он ударил тебя саблей?

Тигги машинально коснулась шрама, скрытого за левым ухом, голубой глаз сверкнул печалью:

— Это было спустя годы, после того как он меня выгнал. Я вновь его разочаровала, но иначе не могла, ведь думала, что он убил моего друга. Но, дела прошлые. Чего уж там теперь обижаться?

— В прошлую нашу встречу ты сказала, что учитель прогнал тебя, потому что ему не нравились твои методы. Почему Когтеточка отказался тебя учить?

От моего вопроса её перекосило, глаз прищурился и она, переживая давно прошедшее, прошипела:

— Ты слаба, Тигги! Ты хочешь с ними договориться, Тигги, а они заслуживают не разговоров, а силы! Повзрослей уже, Тигги, мира не будет, если ты веришь каждому! Ты слишком добра, Тигги! Ты слишком наивна, Тигги! Хватит всех жалеть, Тигги! Я разочарован в тебе, Тигги! — в её горле клокотала обида. — И я вытравила из себя веру в людей, доброту, наивность и жалость. Всё, что он так презирал на своём пути в борьбе с теми, кого считал врагами. Стала действовать его методами, не веря никому и ничему. И знаешь, что, выродок? Он всё равно не принял меня, лишь наградил этим шрамом, за то, что я пришла к нему! За то, что выступила на другой стороне!

Она задышала тяжело и Ида осторожно коснулась меня, предупреждая, чтобы я не влезал, не говорил и не провоцировал ее. С губы Тигги потекла слюна, но она не заметила этого, бормоча что-то на квелла, став совершенно потерянной.

— Я чую в тебе такую же кровь, как и в нём, обречённый на внимание Костра выродок. Он тоже был награждён им сполна, а после выбросил, как и многих других. Ты такой же, как он?

— Нет, — твёрдо сказала Ида. — Он Раус Люнгенкраут и капля крови прошлого не заставляет его походить на своего очень далёкого предка. В нём нет нашего дара, а значит и изъянов.

— Хм… — голова склонилась набок, пустая глазница была жерлом могилы. — Маленькая сестра, ты романтична и наивна, как и любой из Кобальта. Слишком влюбчива, я слышу это в твоём сердце. Ваэлинт, эта древняя мерзкая сука, тоже раньше была такой же, как ты. Желала верить ему, быть рядом. Любить. Все мы этого желали. Но он слишком боялся, что желают не его, а Птицееда. Он подозревал всех, даже своих детей. Чего уж говорить о тех, кого считал друзьями и любовницами?

— Он подозревал зря? — Ида не отступила.

— Нет, — железные зубы сверкнули. — Не зря. Все мы хотели руну. Купить за свою любовь, преданность или тела. Украсть. Захватить. Вырррррвать! Обладать ею, подчинить себе сам Ил! Идти по нему гордо, не боясь изменений и никого вокруг. Я ничуть не лучше. Птицеед до сих пор снится мне в приятных тёплых снах.

— Тогда можно ли его обвинять в том, что он стал подозрителен?

— Ну не могу же я обвинять свою жажду стать сильнее? — Хихиканье, затем щелчок пальцами, словно решение найдено:

— Ладно, я приму твой аргумент, сестра. Отсутствие дара — большое достижение, чтобы не быть Когтеточкой. Но метка Костра — почти что приговор. Хватит уже шептать мне в уши!! Не видите, что я веду беседу?! — вспылила Тигги, привставая на цыпочки и резко оборачиваясь. — Всему своё время! Поэтому заткнитесь и займитесь делом, пока я не озверела от вашей тупости! Отгоняйте их от меня! Отгоняйте!

Она приложила руку к уху, словно избавляясь от звучащего в голове шёпота, ворча и кривя губы.

— Что-то я устала…

— Зачем ты помогла нам?

Тигги вытянула губы трубочкой, словно вопрос её озадачил, а после нахмурилась:

— Полагаю, я скучала. Нет. Не то… Ах, ну конечно же! Раб Ароматов попросил за тобой присматривать, а я не могла ему отказать. И тут как раз пришло время наведаться да спросить, что ты узнал про Осенний Костёр? Каковы её планы?

— Ничего не узнал. По счастью, она держится далеко от меня.

Её взгляд был пронзительным:

— Раб Ароматов любит три вещи, — Тигги стала загибать длинные пальцы. — Первое — чтобы люди не воняли. Второе — чтобы всё шло, как он задумал. И третье… эм… хм… дери меня совы, забыла. Но не важно. Важно «второе» — «как задумал». Ты не оправдываешь надежд, выродок. Каких дятлов я бросила все дела, отказавшись от мороженого, если ты бесполезен? Ты получил мою монету!

Я не видел логики в этом. То, что она сунула пятак из глазницы, ни к чему меня не обязывает. Если она считает, что заплатила мне этим за услугу, то в курятнике я видел такую плату и такие услуги. Но ей поди скажи. С другой стороны, если бы не монета, которая сейчас при мне (ибо второй раз не хочется, чтобы она заходила в мой дом, недвусмысленно показывая, насколько близко ко мне может подобраться: это слишком нервирует), то, возможно, Тигги и не пришла бы на помощь с вьитини.

Тут же вспомнилась притча про воробушка, который для спасения от ворона призвал на помощь орла и был съеден последним со всей, свойственной наивным воробушкам, глупостью.

— Я никогда не встречался с Осенним Костром, если не считать видений Личинки, — слова приходилось произносить без спешки. — Я не слуга Светозарной, не заключал с ней никаких союзов.

— Тогда ты бесполезен для нас.

— Быть может мы станем понимать больше, если ты расскажешь нам, что происходит между Светозарными? И тогда сможем помочь? — спросила Ида.

Вьитини посмотрела на нас долгим оценивающим взглядом, подошла, встала между нами, обняла за плечи, легонько подтолкнула вперёд, предлагая пройтись:

— Не наглей, маленькая сестра, почти заслужившая мою приязнь. Я вам не учитель, а вы не мои суани. Проживите свои маленькие короткие жизни без беспокойств и понимания, как устроен мир.

— Тогда скажи, чего желает твой хозяин? Что хочет Раб Ароматов? Зачем ему Осенний Костёр?

— Хм… Он, представь, любит Айурэ и желает туда вернуться. Вдыхать благоухание вечернего бриза, выпечки и аденских роз в садах дворца Первых слёз. Править вами. Но проклятущие Небеса не дают ему этого сделать. Поэтому он придумал план и пригласил Осеннего Костра и Медоуса, чтобы те помогли его воплотить. Хороший план, и хватит с вас.

— А почему эти Светозарные согласились помочь? Они тоже хотят вернуться в Айурэ?

— Что? Нет, конечно! — рассмеялась тигги. — Но в их интересах разрушить Небеса. Они, видишь ли, до сих пор не угомонились и желают, чтобы Птицы наконец-то вышли из самозаточения Гнезда. Их не устраивает нынешний Ил, они желают повернуть историю вспять. Глупцы. Был заключён договор, но кто-то из конкурентов прознал и всё разрушил. Кто-то очень проклятущий, с кристаллами на башке. Ещё один любитель Айурэ, дери его совы. Медоус в итоге отдал душу Сытому Птаху, а Осенний Костёр затаилась. И чего-то там помышляет. Раб Ароматов не желает возвращения Птиц, он хочет наслаждаться городом, а не новой войной с этими созданиями. И подозревает, что Костёр разорвала сделку. Пошла своим путём, вновь решив искать Птицееда, используя для этого тебя. Ему не нравится. Ведь Птицеед должен принадлежать Рабу Ароматов. Так ясно?

— Предельно.

Хлопки по нашим плечам:

— Вот и умницы. А теперь заткнитесь, мне надо поговорить с друзьями. Они мне уже все уши прожужжали. Вот, — Тигги достала из-под плаща палочку. — Будьте хорошими детками, поиграйте с собачкой.

«Собачкой» выступала седьмая дочь, подкравшаяся довольно близко и теперь волком глядевшая на палку в моих руках. В собачку она желала играть примерно также, как и мы.

— Может быть риттер даст мяса? — пропела она. — Вкусного мяса. Своего мяса.

Я швырнул в неё палку, попал и она, взвизгнув, отпрыгнула, зашипела, пуча глаза. Тигги, ругаясь с невидимыми собеседниками, даже не обратила на это внимания. Потом она заплакала и рыдания сотрясали её добрых пять минут, перемежаясь стонами и бесконечным потоком слов на квелла и росском.

Затем стала бить кулаком по полу, разбив костяшки в кровь, отчего в упавших каплях вновь стали прорастать стекленеющие первоцветы. Ида наблюдала за этим как кошка, оказавшаяся в шаге от опасности и не способная убежать.

— Мне пора, — наконец буркнула Тигги, горбясь, пряча пораненную руку под плащ. Она даже не обернулась. — Этот вьитини служил Колыхателю Пучины. Скоро его братья и сестры придут проверить, что здесь случилось. Лучше бы вам убраться до их прихода.

Это долговязое страшилище потопало прочь, но я окликнул её:

— Постой! Помоги нам вернуться в Айурэ!

— Что? — голова повернулась вполоборота, так, что теперь на нас смотрела чёрная глазница.

— Это Печь, до Шельфа мы будем добираться неделями. Разве не выгодно Рабу, чтобы мы были в городе, если Осенний Костёр сделает свой ход?

— «Мы»? Маленькая сестра вообще никому не интересна. Хм… — она призадумалась. — А, кстати говоря, как ты здесь вообще оказался выродок?

— Через портал, который мне был не подвластен. Случайно. Верни нас в город.

Она обозлилась:

— Не смей мной командовать, племя Хонишблума! Я тебе не лошадь! И моим порталом ты не пройдешь, сдохнешь на половине пути.

— Быть может, ты поможешь найти ближайшие врата кладбища Храбрых людей? — попробовала предложить подходящий вариант Ида.

— Ближайшие, которые работают, в тысяче лиг отсюда. Я сдохну от скуки, пока доведу столь хрупких творений до них, — голубой глаз полыхнул зловещим угольком. — А точнее сама вас прибью, несмотря на метку Костра и приказ Раба Ароматов. Лучше вам быть со мной как можно меньше и от меня как можно дальше.

Ну, что же. Трезвая оценка своего безумного состояния — шаг к выздоровлению. Но это совсем не точно, если речь идёт о существах, давно растерявших многое из своей человечности.

— Я пошла, — она махнула рукой. — Ещё увидимся. Хотите домой, отправляйтесь в мастерскую, там имелись останки экспериментов Мастера Ламп по муравьиным львам. Несколько ещё ведут в Айурэ. Доберетесь до них за сутки, если не будете спать. А если будете, то придумайте, что сказать Колыхателю Пучины. Людей он обычно превращает в живых покойников. Не советую с ним встречаться, особенно после того, как он потерял слугу. Так что делайте ножками шажок за шажком и перебирайте ими побыстрее. Эй, ко мне. Хороший пёсик. Гав-гав. Да заткнитесь вы уже, безголосые твари!

И она ушла, только ало-зелёные ленты взметнулись на прощанье.

В мастерской шелестел всё тот же голодный ветер, высасывающий из колдуньи её и без того серьёзно потраченные силы, лишая её возможности двигаться быстрее. Рука Иды, я замечал это, болела всё сильнее. И, не слушая возражений колдуньи, подхватил её и понёс, машинально считая шаги. Сотня за сотней, всё ниже и ниже, уходя в глубину, где в грубых каменных цехах ещё до сих пор не остыли домны, а расплавленный металл в чанах из опаловых пластин, слыша чужаков, волновался рябью и начинал тянуться за нами, поднимая вверх горячие, ало-жёлтые отростки.

Когда Ида стала стонать после каждого пройденного мною фута, я понял, что придётся остановиться, как бы нас ни предупреждала Тигги.

— Нужен отдых.

— Нет, — её лицо было бледным, пот выступил на лбу. — Если останемся, ветер выдует из меня остатки сектора, и я не смогу управлять порталом.

— Его ещё надо найти. Я же вижу, что тебя мучает рука.

— Но ноги не рука, они могут идти. Спасибо, что нёс меня, теперь я сама.

К концу следующего часа мы оказались под вертикальной шахтой, той самой, в которой в хаотическом беспорядке метались грандиозные маятники. Тени то и дело накрывали нас, проносились мимо, скользя по заросшим растениями стенам, чтобы вернуться через мгновение. Здесь у наших тел был другой вес, гораздо легче — и пол, казалось, едва удерживал нас. Я опасался подскочить слишком высоко и получить по затылку проносящимися над головой конструкциями.

— Вот, — Ида, прижимая раненую руку к боку, показала в сторону, где за висячими зарослями распустившихся желтоватых цветов, гирляндами скрывающими проход, виднелось что-то остроконечное. — Кажется, здесь.

Это и вправду напоминало рога муравьиных львов — витые, закрученные спиралью, но не ярко-алые, а тускло-серые и миниатюрные, по сравнению с оригиналом в Шестнадцатом андерите: каждый ниже меня, словно кто-то остановил их рост. Все разной формы, непохожие друг на друга: уже или шире…

Их было гораздо больше двадцати, наверное, с четыре десятка, часть из них столь плотно обросли побегами, что скорее угадывались, чем виделись. Из тех, что находились перед нами, восемь выглядели… немного иначе. Чёрные, заросшие странными колючками, на которых распускались бордовые цветочки. Порталы переродились в растения.

— Эти использованы и мертвы, — сказала Ида. — Как удивительно. У них концепция врат кладбища Храбрых людей. Почти такие же принципы в структуре. А ещё некоторые из них не одноразовые.

— Ты понимаешь, как ими пользоваться?

— Пойму, — ответила она уверенно. — Главное, чтобы холод нас не убил. Так-то всё довольно просто — касаешься руны, перекачиваешь силу солнцесвета в портал, и он просыпается. Надеюсь, остатков цветка хватит.

— На спиралях буквы. Видишь? Квелла.

— Они подписаны, — Ида попыталась прочитать первый, не поняла слова, перешла к следующему. — «Эксперимент двенадцать, ученики Альгорф и Пихлер. Сектор шесть». Так, а здесь: «Эксперимент одиннадцать, ученики Пихлер и Кох. Сектор восемь». Ил раньше делили на сектора.

— Да. Но только ту часть, что граничила с Шельфом. По андеритам, которые ближе к отмеченному району.

— Наоборот, — не согласилась Ида. — Сначала были районы, а потом уже рядом воздвигли андериты. Получается, порталы ведут туда. А здесь что?

Она пошла вдоль рогов, читая уже только локацию, куда можно прыгнуть. Сектора сменились названиями, малая толика из них мне была знакома. Порталы уводили всё дальше и глубже в Ил, пока Ида не прочитала:

— Лаборатория.

Мы оба посмотрели вверх. Где-то там возможно всё ещё бушует пожар. Вот уж точно туда не надо.

— Очисти, пожалуйста, эти, — колдунья указала на заросли, и я начал рубить их Вампиром.

— Уже интереснее, — она перевела надпись на первом из освобождённых мною от плена растений: — «Кряж на Шельфе». Это нам подходит больше. Дай-ка. Ну, надо же. Айурэ! «Айурэ. Дом», «Айурэ. Друг», «Айурэ. Казармы», «Айурэ. Берег», «Айурэ. Стройка Собора». Что думаешь?

— Если им пять сотен лет, то город много раз перестраивался. Мы можем влететь внутрь камня, на месте бывшего дома. Или даже на дно Эрвенорд.

— Или в спальню к лорду-командующему.

— А за нами может прийти кто-то ещё.

Ида подумала, покачала головой:

— В них слишком много от алтарей Рут. Ни одна тварь Ила не пройдёт, не говоря уже о вьитини. Их тела будут якорями, слишком изменены. Когда создавали порталы, Светозарных ещё даже не существовало. Их сделали не для тварей Ила, а для людей. Так что не беспокойся, за нами никто не пойдёт.

Тут она вздрогнула, подняла голову вверх, к гудящим маятникам:

— Только что кто-то открыл дверь в Печь. Они здесь, — и Ида стала быстро касаться ладонью рогов. — Этот спит, этот тоже, и здесь… Два отвечают мне. Какой?

Она повернулась, ожидая моего решения.

Следовало сделать выбор.

— «Друг» и «Берег»… Друг звучит как-то надёжнее.

— Да будет так. Обними меня и не отпускай.

— Целый день ждал этих слов, — пробормотал я, обнимая её сзади, прижимаясь к спине и крепко сцепляя руки на её животе.

Её ладони уже были на роге, тот начал мелко вибрировать, и эта вибрация отдавалась у меня в костях. Вокруг расползался холод, дохнуло морозом, и иней посеребрил побеги, заставляя капли росы на жёлтых цветках превращаться в снежинки.

Мелькнула тень, я обернулся, не отпуская Иду. Высокая долговязая фигура упала с высоты, пролетев шахту и приземлившись в пятидесяти футах от нас. Жёлтая полумаска, закрывающая нижнюю часть лица, уродливая голова, четыре тонкие руки и алый огонь в глазах. Суани шагнул к нам — и в этот момент нас объял холод…

Резкий бросок вперёд…а затем мы врезались в оледеневшие доски, которые хрустнули, но выдержали. Ида вскрикнула, я выругался. Тут было совершенно темно, сверху что-то посыпалось мне на голову, иней попал за шиворот.

— Дери меня совы!

Так тесно, что на секунду я испугался: неизвестный нам «друг», к кому мы отправились, давно коротает свой век в гробу.

Но, нет. Не гроб. Не настолько узко и пахнет скорее пылью. Сухой лавандой, книгами, а не древними мертвецами.

Я на что-то наступил, оно треснуло. Пальцы всё ещё немели от холода, с волос капали тающие льдинки. Ида застонала, когда задела больной рукой стенку, жалобно произнесла:

— Постой. Тут свет. Щель. Постой… — она приникла к ней глазом, пытаясь рассмотреть, что там. — Кажется, мы в шкафу. Жилая комната. Солнце. Мы не в Иле.

— Отойди-ка в сторону.

Девушка осторожно потеснилась, уронила с полки что-то, громко и мелодично звякнувшее. Я услышал, как она тихо вздохнула, стараясь дышать ровно и спокойно, не думать о том, что скажет владелец шкафа, когда увидит, какой разгром мы учинили.

Я саданул ногой в то, что счёл дверью. Та жалобно охнула. Ещё удар. И ещё! Дери меня совы, этот шкаф собрали на совесть. Я уже не церемонился, желая выбраться прежде, чем кто-то опомнится.

Наконец, дверь лопнула, вывалившись вместе со мной на оледеневший ковёр. Я, помянув сов, перевернулся, встал, протянул руку, чтобы помочь Иде выйти из шкафа, машинально сжал её пальцы, рассматривая книжные шкафы, накрытый фиолетовой тряпкой скелет гнилоеда, огромный глобус, занимавший четверть комнаты, и застывшего с кочергой для камина, вошедшего в комнату географии Фридриха, смотрящего на нашу парочку во все глаза.

— Доброго дня, риттер Раус, — нашёлся он, решив следовать привычному порядку вещей. — Ритесса Рефрейр. Я извещу госпожу о вашем появлении.

И тут я услышал полный бешенства голос Фрок:

— Каких сов здесь происходит?! Кто-нибудь из вас потрудится мне объяснить?!