Птицелов

Глава пятая Две рюмки шерри

Цикады — существа довольно громкие, хотя, как говорят, их срок жизни после обретения крыльев скоротечен. Сейчас, среди отцветших кистей обстриженных зарослей рододендронов, могло показаться, что время этих насекомых вышло и они умерли одновременно, в мгновение — такая внезапно в саду, у реки, случилась тишина.

Возможно, просто они устали звенеть, а, быть может, дело в наших воплях. Признаюсь честно, мы в какой-то, не самый лучший миг, потеряли контроль над своими эмоциями, утратили воспитание и уподобились людям абсолютно диким, не заслуживающим чести называть себя благородными.

Уж не знаю, кто из нас сорвался первым, но результат, так сказать, разлетелся над Эрвенорд и, полагаю, достиг Шварцкрайе, распугав воронов.

Теперь мы с бабкой сверлили друг друга взглядами, охлаждая наш неуместный пыл, торча на маленьком фамильном кладбище, среди гранитных птичьих перьев редких могил предков.

— Никогда! — жестко произнесла Фрок и тон её был холоден, словно клинок шпаги, вытащенной из лёдника. — Никогда здесь её не будет. Не рядом с моим внуком!

Я почувствовал странную усталость. Почти опустошение.

— Она и так была с ним, несмотря на все ваши препятствия, ритесса. Кому вы сейчас мстите своим решением? Они оба мертвы. Остались только я, вы и Элфи.

— Я не мщу, — признавать очевидное в этом вопросе не в её правилах. — Просто хочу, чтобы теперь было по-моему. В моём доме, на моей земле, не будет даже памяти о ней.

— Как бы вы ни старались, память о ней останется в вашем разуме, и вы не выжжете Оделию даже калёным железом, до конца своей жизни, — веско возразил я ей. — Единственный способ — принять случившееся и существовать дальше.

— И что же, о великий советчик, тебе вообще об этом известно?

— Ну, я же принял вас, со всеми теми ошибками, что вы совершили со мной и моим братом, — пусть это прозвучало жестоко, но я не находил в себе сил быть достаточно тактичным.

Её глаза под большими очками сверкнули злостью. Та, полыхнув, ушла в глубину, растворилась в зелени радужки.

— Вы оба — ошибка моего воспитания. Как и мой сын. Ил испортил вас.

Я мог бы многое тут сказать, но лишь напомнил:

— Оделия…

— Нет! — Ответ был всё также резок. — Нечего и некого здесь закапывать. Её кости навечно на дне Эрвенорд.

— Кости моего брата навечно под месяцем Ила, но это не помешало вам поставить перо и приносить незабудки на его могилу.

Незабудки её неожиданно смутили. Она не привыкла показывать мне свою слабость или мягкость, но я, приезжая на лодке, без предупреждения, несколько раз видел цветы на могилах.

— Они были вместе в жизни, дайте им остаться друг с другом и после смерти. Хотя бы так.

И она наконец-то сдалась. С неохотой, всё ещё ярким раздражением, но сдалась.

— Дери тебя совы, Раус. Сам занимайся её могилой. Я и пальцем ради неё не пошевелю.

Я поклонился, тем самым одновременно благодаря её и обещая обо всём позаботиться.

Фрок поправила очки:

— Ты решил заняться какой-то ерундой, вместо того, чтобы бежать.

— Бежать? Не навестив вас? Как можно.

— Хватит паясничать. Ты счастливо выкрутился, но надеюсь понимаешь, что это временно. Они не дураки и будут наблюдать. Авельслебен прав насчёт песчинки. Он выпустил тебя только потому, что надеется, ты приведёшь их к какому-то решению, более логичному и действенному, чем запереть тебя в комнате на неопределённый срок.

— Например, какому?

— Откуда же я могу знать? С учётом того, что ты не всё мне рассказываешь. И, кажется, не готов к этому.

— Готов. Поэтому и приехал сразу, после того как меня отпустили. Будет долгий разговор.

— Напугал ту, кто днями разговаривает лишь с портретами собственного сына и отца.

Не помню, чтобы в доме висел портрет моего прадеда. Отродясь не видел его и возможно бабка держит его под кроватью или в каком-то тайном чулане. Надо при случае попросить показать.

— Приходи в дом. Я распоряжусь, чтобы Фридрих накрыл на стол.

— Ужин?

— Время к этому идёт. И, кстати, где дева? Я ждала и её.

Дери меня совы. Она всё поняла. Говорил же, Фрок проницательнее ворона. Удивительно, что хоть что-то я умудряюсь от неё скрывать.

— Дурак, — со страшной злостью, почти ненавистью протянула она. — Какой же ты, дери совы, глупый и недалёкий дурак. Ещё одна пропащая душа в семье, поражённая гнилью Ила. Я так надеялась, что этот порочный круг наконец-то будет разорван. Навсегда. Мне не хватило сил когда-то, а тебе удастся. Дева обречена, как и все вы, не способные от него отказаться.

— Вам не кажется, что вы хороните её слишком поспешно?

Жёсткие глаза, я буквально чувствовал взгляд, так он был неприятен, быстро моргнули: мне показалось, ещё мгновение — и я увижу у этой стальной женщины слёзы. Но нет. Лишь показалось.

— Это моя участь и моё проклятие за всё сделанное — я обречена похоронить вас. Ибо Ил пожрёт каждого в моём роду.

Спорить с таким фатализмом совершенно неблагодарное дело. И я не спорил.

— Мог бы и пожалеть девочку.

— Я дал ей свободу. В том числе и свободу выбора.

— Чушь! Громкие слова! Молодым не нужна свобода, иначе они свернут шею за первым поворотом тропинки! Если бы я только могла выбирать за вас, то никто и никогда бы не услышал ничего об Иле.

— Почему вы так ненавидите его?

Она с усталой обречённостью обессилевшего от долгого пути человека сняла очки, отвернулась к реке, спросила глухо:

— А ты нет? Не ненавидишь его?

— Иногда я ловлю себя на мысли, что наслаждаюсь им. Любуюсь, точно игрой света на гранях драгоценного камня.

Я почувствовал, что она усмехается:

— Как и я раньше. Мы — прокляты Рут, выбраны ею из всех людей, навечно связаны с этим местом. Ил манит. И меня. Даже сейчас, после стольких лет. Надеюсь, дева выдержит его тяжесть до того, пока у нашего рода не появится новый наследник, раз уж ты с этим никуда не спешишь. Как её встретил Морхельнкригер?

— Ласково.

— Ещё бы. Он всегда благоволит девицам.

— Он передает вам привет и говорит, что скучает.

Движение плечом было не то пренебрежительным, не то раздражённым. А… может быть печальным?

— Век бы его не вспоминать. Я скажу Фридриху, чтобы через четверть часа накрыли лёгкий ужин в Слоновьей столовой.

Она ушла с прямой спиной, опираясь на закрытый, чёрный кружевной зонтик, словно на трость. Постаревшая на несколько лет.

Я едва заметно перевёл дух. Не так уж и плохо, дери меня совы. Во всяком случае, могилу Оделии рядом с Рейном я отстоял. Уверен, брат бы одобрил.

Возле причала играла рыба. То и дело всплески, круги по воде, прыжки серебра в светло-оранжевых брызгах. Лодка, на которой мы плавали ещё с отцом, добираясь до противоположного берега гулять по дебрям Шварцкрайе, была выволочена на берег и покрашена в тёмно-зелёный.

Удивительно, что она до сих пор на плаву, а не с прогнившим днищем, столько лет прошло. Особенно с учётом того, что, когда я оставил это место, больше любителей плавать в древний лес не было.

Тяжёлые шаги я сперва почувствовал (земля начала вздрагивать, отзываясь на вес идущего), а затем уже услышал, как скрипят белые камешки дорожки под сабатонами. Ну и как ломаются несчастные ветки бедных рододендронов, не успевших отвернуть с пути стального колосса.

Бронированный шкаф вышел на берег и застыл во всем своём семифутовом величии, не решаясь ступить на причал, чтобы тот не лопнул под его весом. Во множестве прорезей треугольного шлема, гротескного, величиной с добрый бочонок, дышала глубокая тьма.

— Ты научился плавать, маленький брат, раз так близко подходишь к воде? — голос из репродуктора на груди был высоким, тонким и почти мною забытым. Голоса у всех килли похожи, но у Первой Няньки он отличается от других. Уж точно мелодичнее писка Толстой Мамочки.

— Ты так долго спишь, что совсем потеряла ощущение времени, — рассмеялся я. — И я не Рейн, а Раус. Это он в детстве боялся воды.

— Вы слишком похожи друг на друга, маленький брат. Я всегда вас путаю.

Ничего она не путала. Только не это старое чудовище. Просто валяла дурака.

Я подошёл, смеясь, она заключила меня в тиски крепких объятий, так что я почувствовал острые грани наручей, впивающихся мне в спину, сквозь одежду. От неё пахло моим детством — нагретой на солнце сталью, немного оливковым маслом, цветущей вишней и совсем едва ощутимо Илом.

Она играла со мной когда-то, воспитывала, учила швырять камни и потчевала множеством историй о Шельфе и мире, над которым вечно висит розовый месяц.

Отец любил рассказывать сказки о ней, мешая правду и небылицы.

Что Нянька видела, как Рут изгнала прежнего хозяина этого мира — Сытого Птаха, а её вороны раздробили пространство, разделив его между людьми и Птицами.

Что она первая увидела, как Птицы начинают вторжение в Айурэ.

Что помогала самому Когтеточке, сражаясь вместе с ним против орд страшных созданий.

Что огромным топором Первая Нянька убила одного из Светозарных (то ли Двенадцать Слов, то ли Мастера Ламп, каждый раз это было новое имя), а до этого, много раньше, провела их в Ил, открывая великие тайны.

Килли, слушая это вместе с нами, без колебания соглашалась с каждым словом и говорила, что именно так всё и было. И кровь раненой Рут, и вороны, ставшие праотцами магии, и злобный поверженный Птах, и даже Когтеточка с его путешествием в Гнездо. Отчего бабка, порой застававшая некоторые из историй, злилась, закатывала глаза, требуя от отца перестать нести чушь и забивать головы детям ерундой.

Но я любил те несуществующие легенды. И мой брат любил их, пускай слышал уже не раз и был старше меня на десять лет. Они стали тем раствором, что скрепляли камни моего воображения, толкая меня туда, за Шельф, к миру, который тогда представлялся гораздо более добрым, чем он оказался в реальности.

В то время во мне, как и в любом, наверное, ребёнке, существовала вера в собственную неуязвимость. А стремление к приключениям, пути плечом к плечу с Когтеточкой (который, конечно же, жив и затаился в Иле, дожидаясь верного помощника — меня), чтобы вместе сражаться в битвах со Светозарными, да что там… с самими Птицами, надолго стали моими мечтами.

Правда о Первой Няньке отличалась от вымысла. Да, она была стара, но не настолько, чтобы познать саму вечность и встретить на своём пути не то, что Одноликую, но даже моего великого предка. Килли лет двести, раз уж она знала отца бабки, моего прадеда, путешествуя с ним по Илу и привозя в город булыжники. Нянька сроднилась с нашей немногочисленной семьёй и поселилась рядом с нами, сперва в старом особняке, а затем и здесь, с каждым поколением всё реже выбираясь в Ил. Теперь она большую часть жизни спала, путаясь в своих странных, непостижимых для людей снах.

— Ты недавно там был. Что нового?

— В Иле всё, как обычно — смерть, увядание, тревога, опасность, тайны, загадки…и засады тварей, с которыми лучше не встречаться даже в кошмарах.

— Всё как обычно, маленький брат? — в голосе из репродуктора проскользнули покровительственные нотки. — Ил словно море, оно никогда не бывает одинаковым и обычным. Ты просто не видишь.

Какие знакомые слова. Совсем недавно нечто очень похожее сказала мне Личинка, запертая в комнате моего дома. Стоило бы спросить, не родственница ли она Первой Няньки, раз обе говорят об одном и том же.

— Быть может, — не стал спорить я.

Килли раскрыла металлическую ладонь, показывая мне два белых камушка, поднятых с дорожки:

— Покажи, чему научился за эти годы.

Я рассмеялся, принимая игру:

— Будет чуть дальше, чем в детстве, но тебя мне никогда не победить.

Что есть силы, я швырнул камень и он, пролетев по дуге, бултыхнулся в воду: достаточно далеко от берега, чтобы мне не было стыдно за бросок.

Она размахнулась, ветер взметнул мои волосы, когда её рука пришла в движение… отправляясь в полёт, камень резко свистнул, рассекая воздух, мелькнул белым росчерком и, перелетев реку, скрылся среди листвы Шварцкрайе.

Эрвенорд здесь, конечно, не так широка, как в районе уже несуществующих Кварталов Пришлых, не говоря уже о дельте, но, чтобы пересечь её от нашего пирса до того берега на вёсельной лодке, потребуется отнюдь не десять минут.

— Полагаю, он долетел до Курганов Рут, — усмехнулся я. — Рад, что ты не растеряла навык, и проснулась. Я скучал.

Тяжёлая лапища легла мне на плечо, так, что я даже присел:

— Я тоже скучала, маленький брат. По всем вам. Сестра сказала, в семье новый друг. Ты познакомишь меня? Прежде, чем я снова погружусь в грёзы прошлого.

Фрок успела ей поведать об Элфи. Даже немного удивительно, что мою бабку заботят такие вещи.

— Если Рут будет благосклонна к нам всем.

— Рут не моя богиня, ты же знаешь. Я не тянусь к ней устремлениями надежд. Мой народ создал Сытый Птах, а его благосклонности я не желаю никому. Иди, маленький брат. Я полюбуюсь на воду.

Она вошла в реку, погрузилась по шлем и застыла среди тёмной воды нелепой треугольной кочкой.

— Десерт, риттер? — Фридрих в белых перчатках самолично обслуживал стол, принося еду и забирая тарелки. Старый дворецкий не скрывал, что доволен моим решением остаться на лёгкий ужин.

— Только кофе. Спасибо.

— Как скажете, риттер.

Фрок курила, задумчиво глядя на меня сквозь дым, думала, и рюмка шерри, которую ей принесли, осталась нетронутой.

Она пока никак не комментировала историю, услышанную от меня. Я рассказал ей всё про Оделию. И про нашу встречу, и про Светозарного, и про то, где они с Рейном были и кого встретили.

Фридрих принёс кофе, мисочку с тростниковым сахаром, сливки, хотя и знал, что я никогда их не добавляю. Разжёг для Фрок новую трубку. Табачный дым, витавший здесь, окутавший каштановую люстру, делал небольшую столовую призрачной и едко-сизой. Дворецкий, следуя указанию, раскрыл окно на затянутый плющом балкон, впуская ветер, который взметнул невесомые полупрозрачные занавески, разогнал хмарь, зашуршал бумагами на секретере, скинув на пол несколько листков.

Старик хотел их подобрать, но Фрок негромко буркнула:

— Позже. Пусть нас не беспокоят.

— Очень хорошо, ритесса.

Он вышел, оставив нас одних. Ещё одна затяжка, прищуренные глаза.

Она думала. Думала. И ещё раз думала. Осознавая, прокручивая, сопоставляя услышанное. Задала верный вопрос:

— Сколько правды ты скрыл от меня?

Я не дрогнул:

— Малую толику, ритесса. Она незначительна и касается только меня. К общей истории не относится.

Право, не говорить же ей про Элфи, которая меня выручила. Бабку Сытый Птах хватит от того, куда заявилась девчонка. Ну и про древо ей знать совершенно необязательно. Достаточно, что в моей семье о нём знают и так двое.

Вот уж воистину — третий здесь такой же лишний, как яйцо кукушки в чужом гнезде.

Она приняла мой ответ с совершенным равнодушием, просто отмечая тот факт, что не ошиблась и история не полная. Удивительная покладистость для неё.

Докурила в тяжелом молчании, выбила трубку, высыпав остатки пепла на плоское металлическое блюдо.

— Коридор Ветреницы, — протянула Фрок с какой-то безнадёжной печалью, возвращаясь к области, где пропал Рейн. — И ещё дальше, дери меня совы. Так далеко… Глупый мальчишка. Я давно смирилась с его смертью, но до сих пор больно.

— Быть может, он жив. Жива же оказалась Оделия, — я не верил в это, лишь пытался как-то сгладить её эмоции, внушив надежду. Конечно же пожалел, когда губы старшей в роду с презрением искривились.

— Он мёртв! Восемь лет прошло, если ты не заметил. Я похоронила внука спустя два года после его исчезновения. Два года, Раус! Дольше ждать не было смысла. Оделия обладала даром колдовства, давшим протянуть гораздо больше, но ты уже знаешь с каким результатом. У моего внука магии не было. Так что Рейн мёртв. А если… если он жив, то всё равно уже мёртв. Когда Ил не убивает, то порождает чудовищ, даже из нашей крови. Рут не желала, чтобы мы ходили туда, а тем паче проходили насквозь, до Гнезда, иначе бы не ставила границ, — подумала и закончила негромко, но жёстко: — Я бы очень хотела, чтобы твой брат был мёртв. Это лучший исход.

— Для вас?

— Для всех. На твоё счастье, ты даже не имеешь представления, какие формы порой принимает Ил в людях. Посмотри на Светозарных. Но и они, полагаю, не самый худший вариант.

Меня передёрнуло, в нос ударил отсутствующий здесь запах розмарина. Всё-таки некоторые воспоминания могут быть излишне яркими.

— Я видел истинный облик Медоуса. Вот уж, не знаю, что может быть хуже.

— Медоус, — Фрок сняла очки, не спеша сложила дужки, пристроила их рядом с тарелкой, где остывал пепел. — Бывают и более страшные Светозарные. Я впечатлена Оделией, хоть и терпеть её не могла. Она выманила его из логова, заставила рискнуть, сражаться. Право, стоило дать тебе руны, чтобы увидеть, как с их помощью вырвали перья из задницы этого древнего чванливого уродца.

— Он был очень силён. Я не верил, что Оделия справится.

— Она не справилась. Погибли оба, считай это ничьей.

— Предпочитаю называть её победителем. Единственное, не понимаю, почему с такой силой он вообще скрывался, подпитывая гнилью поля солнцесветов. Мог бы просто прийти туда и разнести всё к совам. И даже Оделия не успела бы его остановить.

— Все хотят жить, мальчик. А такие эгоистичные чудовища очень желают существовать. Возможно даже, больше, чем я и ты вместе взятые. Поля охраняются, и он, быть может, смог бы разрушить что-то, но там слишком огромные площади, чтобы за ним не пришли наши колдуны. Поверь, их сил было бы достаточно, чтобы его прикончить. Айурэ поступал так уже не раз с его товарищами. В прошлом. Поэтому они и не лезут, — и повторила. — Все хотят жить.

Я сделал глоток крепкого, чуть остывшего кофе. Воистину повар бабки варил его мастерски.

— С детства мне талдычили, что Светозарные не могут покинуть Ил. Даже к Шельфу подойти не могут, так как потеряют всю силу или вовсе умрут. Затем я понял, что при переходе они просто слабеют. Но если то, что я видел: слабый Светозарный… — я сокрушённо покачал головой. — Мне показалось, он уничтожил бы город, если бы Оделия не вмешалась. Пока поняли, что происходит. Пока подоспели бы колдуны — он мог натворить много бед на Каскадах.

— Ты не слушаешь. Все хотят жить. Можно натворить сколько угодно бед, но сдохнуть. А они сдыхать не хотят, уж поверь мне. К тому же ты забываешь о Небесах.

— А? — словно дурак спросил я.

— Дери тебя совы, Раус. Небеса. Штука, созданная твоим далёким предком и его соратниками, которой снесли часть Гнезда. Припоминаешь?

— Хотите сказать, они всё ещё работают? Давно болтают, что их утратили во время междоусобицы и теперь приближённые просто пускают пыль в глаза.

— Они существуют. Я это знаю. И Светозарные тоже. Встреча с Небесами для них — губительна. Эти твари после такого станут слабее котёнка.

— Не понимаю.

Фрок отмахнулась от моего невежества:

— Значит, тебе и не надо. Просто заруби себе на носу — от Медоуса даже мокрого места бы не осталось. Но ты меня отвлёк. Я желала обсудить куда более важные вещи, чем дохлый ученик дохлого Честного Лорда.

Я знал, чего она хочет.

— У меня нет подробностей о Когтеточке.

— Так я и поверила.

— Тогда я решил, что это знание опасно. И оно мне ни к чему. Теперь об этом жалею, ибо моё любопытство слишком сильно разгорелось. Но она не дала мне никакой чёткой информации. Где искать и как.

— Хоть за что-то мне стоит её благодарить. — Звучало довольно ядовито. — И, если ты не скрываешь от меня истину, ты поступил верно, не узнав эту тайну.

— Уже жалею, — повторил я.

В глазах бабки снова появился тот самый страх, который поднимался из глубины её души, стоило лишь ей увидеть меня после долгого перерыва, когда она начинала искать, насколько сильно ржа Ила проникла в меня.

— Почему? Зачем тебе это?

— Рейну было нужно.

— И он нашёл Когтеточку. На свою беду. Это приговорило и его, и его жену, которую он так пытался от меня защищать. Желаешь присоединиться к брату?

Ответа у меня не было. Нет. К Рейну я точно не желаю. Но… дери меня совы — неразрешённая загадка того, что произошло, пробуждала моё неуёмное любопытство.

— У тебя нет шансов, — похоже она убеждала себя, а не меня.

— Полагаю, это случилось там, где они оказались в последние месяцы. Или Коридор Ветреницы, или плато Столовой горы.

— Пфф! Говорю же, нет шансов. О плато я ничего не знаю, слишком далеко оно от путей тех, кто ходил так глубоко, но Ветреница… — Фрок с большим удовольствием, не скрывая радости, покачала головой. — Белое пятно на карте, царство чудовищ, на сотни квадратных лиг. Не в силах одного человека найти там мертвеца. Даже у Светозарных не вышло.

— У Рейна вышло.

— Если Оделия не соврала. О, не вскидывайся так. Допускаю, что она верила в это, но восемь лет в Иле могут свести с ума. За такой срок, потеряв мужа, можно убедить себя в чем угодно. Придумать, что угодно, чтобы хоть как-то оправдать то, что ты жива, а он — нет.

— Они нашли Когтеточку. Я видел это в её глазах.

— Видел он, — словно старая медведица, которую донимают охотничьи собаки, заворчала она. — Без разницы. Просто воля случая и удача проклятых сов. У тебя не получится. На твоё счастье. Нет никаких зацепок и привязок к месту.

Я подумал о монете, лежащей в моём кошельке. Поставил её на ребро, легко толкнул, и она покатилась через стол, пока Фрок не прижала её ладонью. Надела очки, пристально рассмотрела с каждой из сторон, чуть приподняв брови.

— И?… — вопросительный взгляд в мою сторону. — Что это за безделушка и зачем она мне?

Признаюсь, я был несколько обескуражен. Особенно с учётом того, что Морхельнкригер предложил обратиться за экспертной оценкой именно к ней.

— Возможно, это та самая зацепка, о которой вы только что говорили. Или привязка к месту.

Я рассказал, как получил эту вещь. И что о ней поведал Грибной рыцарь.

— Он, конечно, мне польстил. Словно я настолько разбираюсь в старых артефактах. Такой вижу впервые. Точно могу сказать, монета не принадлежала Рейну и никому из нашей семьи. Что ты хочешь сделать? Предлагаешь, чтобы один из моих псов её понюхал и пошёл по следу, который приведёт к Когтеточке? Сомневаюсь, что собаки сунутся в Ил с большой охотой и доведут тебя хотя бы до первой черепушки какого-нибудь бедняги, которая валяется сразу за Шельфом. Я не смогу тебе помочь.

— А если бы могли — помогли?

— Чтобы у тебя появился повод прогуляться к Когтеточке, что ли? Нет, конечно. Соврала, будто ничего не знаю и в первый раз такую вижу, — усмехнулась она и, поди совы проверь, когда бабка говорит правду.

— Спасибо за честность, ритесса.

— Оставь мне её. Спрошу у знакомых в университете.

— Не хотел бы, чтобы о ней знали много людей, — уклончиво произнёс я.

— Боишься, я внезапно могу её потерять по чистой случайности? Что же. Со старухами такое сплошь и рядом. Слишком мы рассеянны, — она щелчком отправила странную монету мне обратно. — Тогда ищи сам. Надеюсь, тебе не повезёт. Когтеточка не тот человек, которого стоит поднимать из небытия. От него слишком много бед всем его потомкам.

— Хочу узнать ваши мысли по поводу Птицееда, ритесса. Я гадал, как так могло случиться, что, найдя Когтеточку Оделия не получила эту руну.

— Ты знаешь мою теорию: с Когтеточкой руны не было в тот день, когда на него напали Светозарные. Поэтому он и проиграл, и девица ничего не обнаружила в старых костях. Если, конечно, она нашла кости именно Когтеточки. Что там, у мертвеца при себе было именное письмо, уцелевшее за пятьсот лет? Я скептик, Раус. Из доказательств только слова существа, которое уже было не совсем человеком.

Меня от услышанного покоробило, признаюсь я вам. Но Фрок никогда не простит и никогда не примет Оделию.

— Предположим это точно наш с вами предок. И предположим, что при нём находился Птицеед. Почему Рейн или Оделия её не взяли?

— Взяли. Они столько лет искали эту проклятую руну и внезапно оставили? Перламутровая колдунья прошла мимо вещи, которая дала бы ей нечеловеческую силу? Не смеши меня.

— Нечеловеческую силу? — не понял я. — Руны не усиливают талант колдунов. Просто служат катализатором создания магии.

Фрок посмотрела на меня, как на идиота.

— Ну, конечно, — насмехаясь, произнесла она и наконец-то опустошила рюмку, сиротливо ждавшую этой участи уже почти сорок минут. — Именно поэтому Светозарные никак не могли победить твоего предка.

— Откуда вы это знаете?

— Память поколений, — усмехнулась она. — Всё в старой библиотеке, которая сгорела в нашем прошлом особняке. Так говорят. Я склонна верить. Если это просто руна, которая не тает при использовании, то каких сов за ней была такая охота и некоторые из сторонников Когтеточки буквально сходили с ума, желая ею обладать? Так что если Рейн с женой нашли кости моего предка, то нашли и руну. И взяли с собой.

— Тогда бы Оделия использовала её в бою.

— Да. Но она понимала, что после возвращения в Айурэ её станут обыскивать. И найдут вещь, которую ей не суждено удержать при себе.

— Спрятала в Иле?

— Как вариант. Или же руна осталась у Рейна, когда он исчез. И его ненаглядная жёнушка оказалась ни с чем.

— Или Колыхатель Пучины отнял Птицееда.

— Нет. Этому Светозарному она точно не нужна.

— Хм. Морхельнкригер сказал то же самое.

— Ну, значит, мы оба правы. И я больше не хочу говорить о руне. От мыслей о ней у меня начинает болеть голова. Если и существует проклятие в мире, то оно сосредоточено в этом ненавистном миру предмете.

Я не стал продолжать. Наступали сумерки и Фридрих принёс три каштановые лампы, поставил их в разных концах стола, прогоняя жёсткие длинные тени.

— У тебя есть ещё, что сказать? — она явно устала и желала завершить беседу.

Я хотел расспросить её о Тигги, но понял, что время совершенно неподходящее и решил отложить разговор. В ближайшие недели не планирую возвращаться в Ил, а значит моё любопытство терпит.

— Нет.

— Хорошо. Тогда скажу несколько вещей напоследок. Во-первых, оглядывайся. Если думаешь, что после того, как тебя выпустили, благодаря протекции Авельслебена, ты чист, то это не так. За тобой будут приглядывать, и если ты совершишь ошибку, то окажешься в клетке.

— Знаю.

— Прекрасно. Во-вторых, оглядывайся.

— Вы повторяетесь, ритесса, — усмехнулся я.

— Я ещё десять раз повторюсь об одном и том же. Помни об Иле и о том, что он меняет людей. Даже твоя знакомая Рефрейр изменилась, побывав там. Я вижу это, хотя, наверное, не видит даже она.

— При чём тут Ида?

— Отличный пример, знаешь ли. Человек до первого похода в Ил и после, — она изобразила руками колеблющиеся весы. — Внутренние изменения в характере. Она стала жёстче, на мой вкус. Смотрит так, словно знает всё о нашем мире. По-другому улыбается. Чуть ли не дерзит. И, кстати говоря, раньше была гораздо примернее — приезжала на занятия каждую неделю. А с той встречи, когда ты привёл деву, Рефрейр меня ни разу не посетила.

— Возможно, занята.

— Возможно. Или решила, что теперь всё знает сама. Но полно о ней. Оглядывайся и следи за собой. Если поймёшь, что Ил начинает менять тебя, забудь о нём. Иначе оставишь свою девчонку сиротой. Не думаю, что она будет счастлива после потери отца лишиться ещё и тебя.

— Учту. Будет «в-третьих»?

— Клянусь совами, да. В-третьих, осенью я уезжаю. Мне не нравится, что творится в Айурэ, не нравится возня Светозарных. Мне опротивел город, он начинает душить меня, и я желаю свободы от него.

— Куда вы поедете, ритесса?

— В Нуматий, полагаю.

Я совершенно невоспитанно присвистнул. Очень неожиданно это прозвучало. Где этот Нуматий и в её-то возрасте совершать настолько долгие и тяжёлые путешествия?!

— Странный выбор.

— Обычный. Вспомню прошлое. Как встретила твоего деда. Посмотрю на мир.

— Надолго вы уезжаете?

— Лет на двадцать. Или тридцать, — небрежно бросила Фрок и пошутила: — Пока меня здесь все не забудут, включая этот проклятый город.

Звучало совершенно не оптимистично. С учётом того, что ей скоро исполнится семьдесят девять — тридцать лет звучит, как приговор. Точнее, как финальная окончательная точка, гласящая всем, кто может считать — она больше не вернётся. Или… приложит все силы, чтобы это сделать.

— Существуют серьёзные причины для такого путешествия, ритесса?

— Разве недостаточно тех, что назвала? — тонкие брови нахмурились, а голова стала трястись сильнее. — Светозарные, судя по всему, собираются вернуться. Я не желаю с ними встречаться. Вот ещё одна причина уехать отсюда. Кстати говоря, советовала бы и тебе сделать то же самое, но лишь зря потрачу слова и силы. Ты слишком похож на моего отца — упрям. Что? Опять не удовлетворён моим ответом?

— Вас может беспокоить всё вышеперечисленное, но сомневаюсь, что это повод уехать в Нуматий. Даже Светозарные на вашей лужайке вряд ли бы заставили вас отдать приказ Фридриху собирать саквояжи и короба.

— Что же. Вот тебе ещё одна причина, Раус. Мне снится Ил. Спустя годы затишья, он зовёт меня к себе. Манит. Влечёт. Искушает. Приказывает сдаться. Отдаться ему. Стать им. Вернуться туда, куда я поклялась после смерти Аберхта никогда не возвращаться. Когда умер твой отец, я забыла туда дорогу, но он не забыл обо мне. Мои грёзы полны Светозарными. Осенний Костёр целует меня и этот поцелуй сладок. Мастер Ламп разжигает в честь меня пламя на Враньем кряже и этот огонь ярок и прекрасен. Отец Табунов встаёт передо мной на колени, просит быть с ним, клянётся в любви. Все они, и живые и мертвые тянут ко мне руки. Я начинаю путаться в реальностях. Сытый Птах смеётся надо мной. Птицеед оказывается под моим языком, растворяется, проникает в кровь. А Ил обещает вернуть сына. И внука. Моя броня даёт трещины. Я становлюсь слабой. Если такое продолжится, то я сдамся и уйду туда. Только… не я. Не сдамся! Надо уехать. Как можно дальше от Ила, дальше от разрыва реальности и собственной памяти, видений, — чем дольше она говорила, тем тише становился её дрожащий голос. — Так тебе понятнее?

— Да, ритесса, — я чувствовал её неприкрытую боль и мне было жаль.

— Хорошо, — Фрок глубоко вздохнула, набирая в грудь воздуха, довольная, что это-то я понял. — Я подготовлю документы. Дом. Земля. Остальное. Заберу с собой только Фридриха. Без дела он погаснет. Управляющему дам распоряжения насчёт других слуг. Они получат выплату за три года вперёд. А там решишь, оставлять их или рассчитать. Ты переедешь сюда?

— Нет, ритесса. Но о доме и людях я позабочусь, можете быть уверены. Особняк будет ждать вашего возвращения.

Она благодарно улыбнулась, и эта улыбка растопила её обычный лёд.

— И я вернусь. Молодой и прекрасной. Когда проклятущий Ил отправится на ту сторону луны, к своему хозяину, Сытому Птаху.

— Звучит, как прекрасный тост, ритесса, — улыбнулся я в ответ, так и не разобравшись в своих эмоциях, что теряю нечто, чего никогда не ценил, не любил, страшился, но теперь немного сожалею об этом. Я кликнул Фридриха и попросил принести две рюмки шерри.

Нам обоим стоило выпить.