Птицелов

Глава седьмая Метка колдуньи

Риттер Конрад Рефрейр, на первый взгляд, совершенно не походил на свою дочь. Невысокий, в отличие от высоченной Иды, светловолосый, краснолицый, с лохматыми бакенбардами и ярко-голубыми глазами. Он был неуместно шумен, бесконечно восторжен, занимательно назойлив, обходительно гостеприимен и непередаваемо благодарен.

Я, признаюсь честно, пришёл в гости больше из вежливости, ибо и так поступил довольно невоспитанно, откладывая приглашение. Больше такое продолжаться не могло, так что прибыл в Великодомье, в особняк родителей Иды, где меня приняли, словно родного, осыпав благостями (в основном состоящими из холодных закусок, горячего, и разнообразного хмельного) и воспев всякие славные песни за «великие подвиги» в Шестнадцатом андерите и Солнечном павильоне.

Званый обед, устроенный в мою честь, плавно перетёк в ранний ужин, каким-то неведомым образом для меня обернувшийся светским приёмом, куда нагрянуло несколько друзей семьи Рефрейр и представителей из их Великого Дома.

У Чаек множество ветвей, занимающих разное (но всегда высокое) положение в обществе, в городе, в правительстве, но больше всего влияния у этого рода в торговле. Деловые связи с Нуматием, Аденом и Донгоном принесли им много денег, а дружба с другим Домом — Грачами (или Синицами, как до сих пор называют по старой памяти), сделала их довольно… заметными. И теперь, внезапно для себя, я стал для них… хм… зримым.

Общество было хоть и небольшим, но любознательным, и рекомендации Конрада Рефрейра на мой счёт сыграли в положительном ключе. Как шепнула мне Ида, улучив момент — я всех очаровал.

Для этих господ ваш покорный слуга — всего понемногу: благородный затворник, как и вся его семья избегающий светской жизни; человек со странностями, рвущийся в Ил; храбрец (это не мои слова) и первооткрыватель новых земель; герой, столкнувшийся с самим суани и спасший (что тоже ложь) юную колдунью одной из ветвей Великого Дома.

Все хотели со мной поговорить и я, не собираясь расстраивать Иду, забил ногами в чулан своё нежелание быть на виду, став самым обходительным человеком этого дня. Рассказывая десятки историй про Ил, отвечая на сотни вопросов и проводя своё время в не свойственной мне болтовне.

Когда стемнело, в сад, к беседкам, принесли множество каштановых ламп, разожгли уголь, и над лугом, розовыми клумбами и зелёным лабиринтом начал распространяться аромат жареного мяса.

Над ним колдовал Ларченков. Огромный, в ливрее едва не лопавшейся у него на плечах, с волосами, убранными под сетку, он выглядел с одной стороны странно, с другой, совершенно органично, когда большой двузубой вилкой складывал на широкое блюдо очередные хорошо прожаренные куски ягнёнка.

Я стоял у беседки, наконец-то получив небольшую передышку от чужого внимания, слушая, как скворчит мясо и наблюдая за ловкими движениями росса, голой рукой подбрасывающего уголь в жерло садовой печи.

Ида подошла едва слышно, даже сквозь лёгкий дымок я ощутил запах её духов. Теперь магнолия пахла для меня не сладко, а свежо и очень приятно. Я моргнул несколько раз, отгоняя наваждение из своих снов. Как меня, дери совы, всё-таки зацепило в этих видениях. Стоит себе напомнить, что сейчас я в реальности.

Она смотрела с улыбкой, что сильно разнилось с той Идой, какой она была в момент нашей первой встречи. Платье цвета холодного пепла ей удивительно шло, в глазах отражались огоньки углей и каштановых ламп.

— Ты выглядишь потрясающе, — это была первая минута, когда за весь вечер мы остались без внимания окружающих.

— Спасибо. И что пришёл — тоже спасибо. Отец доволен. А ещё прости, пожалуйста.

— За что? — удивился я.

— Если бы я сказала про всё это, — она обвела рукой сад, распахнутые окна веранды, музыку, гостей, снующих по тропинкам лакеев с подносами, на которых стояли бокалы с игристым. — Ты точно бы нашёл причину не приходить в дом моих родителей ещё столько же времени.

Я рассмеялся. Да. Действительно. Очень даже возможно.

— Где твоя очаровательная племянница? Думала, ты возьмёшь её с собой. Неужели, как и ты, она не любит веселиться?

— Семейная черта, полагаю, — я развёл руками. — Такой весь наш род. Заманить в Ил нас легче, чем на светское мероприятие.

— Что же. Как видишь, здесь никто не кусается, — она с озорным блеском в глазах подмигнула мне. — Во всяком случае, стараются быть приличными и не затевают при тебе обычные свары чаек за кусочек тухлой рыбы. Так что в следующий раз обязательно возьми Элфи с собой. Мне она понравилась.

— Обещаю.

Я не врал. Племяннице пора познавать не только Ил, но и вот эту, светскую грань Айурэ.

Низкий рык раздался над поляной — Ларченков выговаривал слуге, который едва не опрокинул поднос с жареной на огне птицей.

— Кто он? — меня давно интересовал этот вопрос и, видя её озадаченный взгляд, пояснил: — Росс неплохо знает Ил, служит тебе, и видно, что парень непростой. Когда появился портал муравьиного льва, он держался слишком уж спокойно.

— Его нашёл отец, когда жил в Устюжени. Ларченков из челдонов.

Теперь я не понял.

— По-росски это беглый каторжник. Попал по молодости, отец выкупил его из острога. Взял к себе на службу. Это было ещё до моего рождения, в первую поездку семьи туда. Потом он служил дому, в том числе и во время рейдов в Ил.

— Необычно. Чем же он привлёк твоего отца?

Ида озадаченно хмыкнула:

— Хм… Знаешь… Я ведь никогда не спрашивала об этом. Всегда воспринимала Ларченкова, как… само собой разумеющееся, — меж её бровей появилась складка. — Он всегда был незыблемой и постоянной величиной. Из тех слуг, что уже стали частью тебя и без них никуда.

Я вспомнил Фридриха, который служит Фрок уже вечность.

— Прекрасно понимаю тебя. Он твой телохранитель?

— В некоторые дни, а так при отце. Но возится со мной с детства, и с братом моим тоже. Он надёжная опора, с ним безопасно.

— Верю. Такого сбить с ног можно только выпущенной из катапульты банковской каретой.

Смех. Она взяла меня под руку, шепнула:

— Идём. Хочу представить тебя одному человеку, как это полагается у приличных людей. Хотя помню, что ты отказывался.

— Кажется я знаю, кому.

— Не спорь, — теперь её голос был нарочито строгим. — Это знакомство может защитить тебя в дальнейшем, раз ты так любишь влипать в настолько большие неприятности. Никогда не отказывайся от подобного, особенно если это ничего тебе не стоит.

— Не спорю, ритесса, — покладисто сказал я. — И благодарю, что замолвила за меня слово. Как тебе удалось убедить Авельслебена?

— Я могла бы сказать, что использовала очарование.

— Но правда не в этом.

— Наши предки были соединены. Родственными отношениями. Если покопаться, найдём связь через пять поколений. Я знаю его с детства, мой отец учил Даана стрелять и охотиться. Он был на воспитании у Рефрейров, прежде, чем его отдали в военную академию. А потом уже Даан стал одним из двух поручителей для меня, в Школе Ветвей. Моя подруга его жена, по сути, я была той, кто их представил друг другу, и он испытывает ко мне некоторую долю симпатии. Достаточной, чтобы выслушать разумные доводы, без всякого колдовства и принуждения.

— Он оказался очень великодушен.

Она погрозила пальцем:

— Авельслебен не настолько хороший человек. Впрочем, как и все мы. Раз тебя отпустил, значит или ищет выгоду, или ему за это не будет никаких последствий. Истинных причин я не знаю, но моё слово, как и слова других, сказанные за тебя, повлияли едва-едва.

— Но достаточно, чтобы он вспомнил об этом. Кстати говоря — про последствия. Он всё ещё на коне? За тот провалившийся рейд в Иле?

— Звания его точно не лишили, полки не отобрали, двери во дворец Первых слёз не закрыли и в клетку к чайкам не посадили. Но что там происходит наверху, мне неизвестно. И отцу, полагаю, тоже. Тссс…

Даан Авельслебен, в мундире Дорского полка (по счастью Дорского, а не Третьего Линейного, к которому у меня накопилась уже масса вопросов) курил сигару на выходящем в сад балконе особняка, негромко беседуя с отцом Иды.

В дверях жердью торчал адъютант при шпаге и в кавалерийской каске. От его одежды резко и неприятно пахло лошадиным потом, в дальней части коридора маячили две фигуры в алых мундирах «Рослых парней» гвардии лорда-командующего.

Они сделали шаг в нашем направлении, но, заметив жест адъютанта, охрана наследника Дома Грача остановилась.

— Ид! — Авельслебен, увидев колдунью, заулыбался, положив сигару прямо на балконные перила, и поцеловал ей руку. — Ты как всегда — само восхищение.

— Даан, твоя жена и моя подруга очень ревнива. Будь осторожнее! — смеясь, ответила Ида, едва приобняв его.

— Только не к тебе.

— Риттеры, позвольте мне представить вас друг другу. Риттер Раус Люнгенкраут и риттер Даан Авельслебен барон Тон, из Великого Дома Грача. Надеюсь, вы станете добрыми друзьями и порадуете меня этим.

Мы поклонились. Он — едва, как и было положено по его статусу.

— Приятная встреча, риттер Люнгенкраут. И место. И компания.

— Вы совершенно правы, ваша светлость. Всё гораздо лучше, чем в наше первое знакомство.

Он вопреки всему расхохотался, сунул сигару в зубы:

— Отлично сказано, а, Поль?

Адъютант послушно кивнул.

— Просим нас простить, риттеры. Нам следует обсудить десерты. Мы оставим вас всего на несколько минут, — Ида взяла отца, сейчас удивительно молчаливого, под руку, одарив меня многозначительным взглядом.

— Передай Альбертине мои сердечные приветы. И извинись за меня. Я посещу её, как только закончу с делами, — попросил Авельслебен.

— Обязательно, — пообещала Ида. — Она будет расстроена, но простит тебя за коробку конфет с вишнёвым ликёром.

— Я помню её вкусы, — теперь улыбка этого человека была тепла и приятна, словно он оставил все заботы позади.

Мы остались одни, если конечно не считать Поля, застывшего в дверях символом офицерской доблести, героического самопожертвования (жизнь за командира он точно готов отдать, вон как рука в перчатке сжимается на рукояти сабли) и каменного болвана, который «ничего не слышит» в разговорах вышестоящих.

— Надеюсь, у вас нет обид за нашу прошлую беседу, риттер? — прямо спросил Авельслебен.

— Никаких обид, ваша светлость. Напротив, я благодарен вам за то, что не томлюсь в той опостылевшей гостинице ещё лишний месяц. Самый бесценный ресурс любого человека — это время. А у меня его совершенно бесцеремонно собирались отобрать.

— Ну, причины были вескими, вы не будете это отрицать. Они до сих пор остаются, признаюсь я вам.

— Помню каждую минуту.

— Желаете сигару? — он вытащил из отворота мундира металлический чехол. — Аденские.

Я принял её:

— Благодарю.

— Не откроете? — брови насмешливо приподнялись.

— Оставлю, как дар от Дома Грача. Не курю. В Иле с табаком часто перебои, а страдать там можно и без вредных привычек.

— Я сразу понял, что человек вы очень предусмотрительный, — одобрительно проронил он, локтем опираясь на перила. — Признаюсь, я здесь не ради вас. Но крошка Ид сочла нужным дать нам побеседовать. И знаете, я не против. Вы мне интересны, риттер. Позвольте не перечислять чем, иначе я могу пробудить в вас тщеславие.

Мы тонко улыбнулись друг другу, оценивая сказанное.

— Против вас я ничего не имею, скажу прямо. Не считаю виновным во вреде Айурэ. Напротив, полагаю, что ваши знания полезны. И мой дом в будущем может нуждаться в ваших советах и рекомендациях.

Как… мягко. Полагаю это не в его стиле, при его-то власти. Но я принимаю… игру. Обычно подобные люди сразу требуют услуг и обязательств за то, что вытащили твою шкуру из клетки.

— Советы и рекомендации — если я в силах их буду вам оказать — сколько угодно, ваша светлость.

«Если» и «силы» вещь очень зыбкая и куда менее надежная, чем «конечно, всегда готов» или «разобьюсь в лепешку ради драного совами Дома Грача, который мне вообще не сдался». Не стоит отказывать прямо. К тому же — я, и вправду, задолжал услугу и, если это будет мне мало стоить, отчего бы нет? Возможно, такой шаг обезопасит меня, если Фогельфедер слишком уж начнёт мешать.

Он тоже понял, что я хочу сказать, хмыкнул, выпустил сизый дым изо рта:

— Чудесно. Тогда будем честны друг с другом.

— Люблю честность, ваша светлость.

— Третий Линейный полк. Мой полк. Вы действительно считаете, что некоторые солдаты из него состоят в Племени Гнезда?

Ответ он прочитал по моим глазам, ругнулся, стиснул кулаки и неожиданно признался:

— Я тоже. И теперь мы с Полем намерены выяснить, кто из моих офицеров знал об этом. И самое главное, кто из них носит проклятый медальон и поклоняется Птицам. Есть детали, о которых вы раньше не могли вспомнить?

Опять тонко. Он мне начинает нравиться. Думал, станет палить из пушки, а тут настоящий мастер клинка. Не удивительно, что он выживает перед лордом-командующим после проваленного рейда, а не кормит чаек.

— Сомневаюсь. Но, может, я не вижу чего-то важного, ваша светлость.

На всякий случай я пересказал ещё раз историю о том, как мы с «Соломенными плащами» нашли тела в кратере, оставшемся после магии Оделии. Авельслебен ничем не показал, помог ли ему мой рассказ. Просто принял к сведению, произнеся:

— Дело чести разобраться с этим, раз уж мой полк замешан. Благодарю вас. Тяжёлые времена наступают, риттер Люнгенкраут. Полагаю, мы станем свидетелями начала новой тёмной эпохи, разумеется, если выживем.

— Довольно мрачные мысли, ваша светлость. Есть ли для них причины?

— Они вам прекрасно известны.

Я в этом сомневался и он, заметив, что я не понимаю, сказал негромко:

— Подождите меня в коридоре, Поль.

Адъютант козырнул и вышел, прямой, точно палка.

— Вы же в курсе ситуации на Каскадах, — понизив голос, произнёс Авельслебен. — Я знаю, что вас приглашали для оценки случившегося.

Странно такое слышать. Странно, что его беспокоит то, что было, и уже исправлено. Я осторожно кашлянул в кулак:

— Это так, но разве… проблема не пришла к своему логическому завершению?

— О чем вы говорите, дери меня совы?!

На ветке в моей голове прочирикал тревожный воробушек.

Нагло и насмешливо.

Что-то вроде: «чирик-чирик».

— Хм… я полагал, ваша светлость, что гниль принёс Медоус. Он сидел в Айурэ, поддерживал её существование своей силой, слабел, но уничтожал цветы. Именно по этой причине учёные и ботаники не могли справиться с напастью. Но теперь Медоус мёртв, и я искренне считал, что беда миновала Каскады.

— Гниль не ушла.

Если в вас когда-нибудь била молния (и вы случайно выжили), то примерно понимаете, какой был эффект от этой фразы. В меня, без всякой жалости, угодил этот самый заряд и поджарил все мои светлые мысли и тайные надежды, что Оделия погибла не зря.

Она убила эту проклятую гадину из Ила, но не добилась спасения Айурэ. Лишь отсрочила его гибель.

Проклятье. Стоило бы пролить слёзы, но кажется я давно уже не умею плакать, теряя тех, кто мне дорог и то, что дорого им.

Задавать ему вопрос вроде «вы уверены?» или «быть может это какая-то ошибка?» означает навеки прослыть глупцом. Поэтому я спросил:

— Все также плохо, как и прежде?

— Головастые говорят, что скорость распространения снизилась. Если решение не будет найдено, то всё закончится к началу следующего года.

Ну не два месяца, как пророчил Тим Клеве, но всё равно хорошего мало.

— Гниль поддерживал Медоус. Если он мёртв, то… кто ещё есть в городе?

— Не имею ни малейшего понятия. Вряд ли к нам пробралась пара Светозарных, это перебор даже для них. Подозреваю, что мы пожинаем остаточные явления чужой магии, но, конечно же, не готов поручиться, ибо не являюсь специалистом. В любом случае, с этим разбираться буду не я, — он неожиданно протянул мне руку. — Надеюсь, мы останемся добрыми знакомыми, риттер Люнгенкраут. А теперь вынужден откланяться, надо переворошить один из собственных полков. На удачу или на беду, это уж как Рут решит.

— У нас есть чудесный бальный зал, — сказала Ида.

— Вот как? — мой «энтузиазм» был доволен показателен. — Не могу отказать ритессе в танце, раз она просит. Просто предупреждаю, что я не танцевал лет пять и мои навыки далеки от идеальных. Боюсь, если твой отец увидит, как я двигаюсь, он выгонит меня, чтобы я не позорил ваш Дом.

— Резонный аргумент. И моя репутация пострадает от общения с таким риттером, — она сделала вид, что задумалась, взвешивая на весах все риски. — Тогда отложим танец для лучших времён. Оправданием нам будет служить, что сегодня нет музыкантов. Но обещай, что когда-нибудь ты пойдёшь со мной туда, и первый круг обязательно будет моим.

— Это обнадёживает. То, что я пока тебе не надоел и есть шанс второго приглашения.

— Ну, номинально это дом моих родителей. Я здесь не живу. Все колдуньи, знаешь ли, довольно независимы и предпочитают держаться поодаль от близких. Но здесь к концу года случаются чудесные балы. Уверена, ты не должен такое пропустить.

— Зачем ты свела меня с Авельслебеном?

— Для тебя.

— Мне ничего от него не надо.

Ида показательно закатила глаза, но выглядело это не раздражающе, а мило. Впрочем, в последнее время мне все, что она делает, кажется милым.

— О. Я прекрасно помню наш разговор в Солнечном павильоне, Раус. Что тебе не интересны подобные знакомства. Но они интересны тем, кто стоит выше тебя и тем, кто способен вытащить твою очаровательную персону из той ямы, в которую ты угодил. И будешь, а в этом я уверена, попадать туда впредь. Поэтому человек, который хотя бы не против тебя — это ценное приобретение. Во всяком случае, это первая причина, которая сразу пришла мне на ум. Вторая же в том, что Даан на тебя посмотрел, послушал, сделал выводы и не счёл опасным. Или каким-то фанатиком, из того же Племени Гнезда. А значит, с тебя снимут все подозрения. Мне это, знаешь ли, тоже выгодно. Иначе появляться в твоей компании в приличном обществе будет довольно проблематично. Но, шутки шутками, а я должна представить тебя ещё одному человеку, — оживилась Ида, вновь беря меня под руку. — Идём. Матушка жаждет тебя увидеть.

Я мало что успел узнать про её мать за сегодняшний вечер. Лишь вскользь упомянутое риттером Конрадом Рефрейром извинение, что его супруге нездоровится и она просит простить её за отсутствие при встрече.

Третий этаж, белые с золотом двери. Нас встретила женщина со смуглой кожей, аденка с сединой в волосах, собранных в причёску по моде Айурэ.

— Риттесса, риттер, — она легко и с достоинством склонила голову.

— Это Наль, — представила меня Ида. — Компаньонка матери. Наша первая помощница и спасительница.

— Ритесса преувеличивает мои скромные достижения, — аденке была приятна похвала. — Госпожа с нетерпением вас ждёт. Позвольте, я провожу вас.

Окна были распахнуты настежь и в покоях властвовала ночная прохлада, пришедшая на смену жаркому дню. Приятный холодок тянулся из парка, от прудов, сквозняком скользил по полу. Вокруг каштановых ламп витали ночные мотыльки, создавая иллюзию хаоса, их стремительные тени мельтешили по стенам и потолку. Кажется в этом месте мотыльки были добрыми вестниками, друзьями, которых никто не собирался гнать, а наоборот приветствовал, выставив на балконе, словно указывающий маяк, яркие каштановые свечи.

Ритесса Рефрейр, госпожа дома, сидела на большой кровати, опираясь на несколько подушек, ноги и правая рука укрыты одеялом. Платье, украшение, причёска, макияж — безупречны. Она была такой, какой должна стать Ида через двадцать-двадцать пять лет.

Красива, скажу я вам. И интересна. В ней чувствовалась та же старая кровь, что и в моей бабке и проявлялась она гораздо ярче, чем пока проступила в Кобальтовой колдунье.

В светло-карих глазах, отражавших теплоту оранжевых ламп, сияло и участие хозяйки и… любопытство.

— Матушка, позволь представить тебе моего доброго друга риттера Рауса Люнгенкраута, — Ида была очень церемонна.

Женщина протянула мне левую руку для поцелуя.

— Ритесса Рефрейр, я рад знакомству и польщён вашим приглашением. Надеюсь, в скором времени вы будете в добром здравии.

— Просто Альбертина, пожалуйста. Для друзей моей дочери и моего дома ни к чему церемонии, Раус. Вы ведь позволите так называть вас? — голос у неё был мелодичным и спокойным. Звучало в нём и достоинство умной женщины и совершенная юность девчонки.

— Конечно, Альбертина. Мне будет приятно.

— Замечательно. Присаживайтесь. Позвольте предложить чаю.

Компаньонка госпожи подвинула ко мне глубокое кресло, стоявшее в углу, налила в алую фарфоровую чашку тёмный напиток, пахнущий бергамотом. Ида, отказавшись, присела напротив.

— Я, как и мой муж, хочу поблагодарить вас за участие и неоценимую помощь, которую вы подарили моей семье, оказав поддержку моей дочери. Подумать только — вам пришлось противостоять настоящему суани, а после мозготрясу.

— Вы преувеличиваете мои заслуги, Альбертина. Я польщён. Но спешу сказать, что ритесса Рефрейр, сама отлично справлялась, и без её способностей я бы не выжил.

— Что же, — она не смогла спрятать улыбку. — Значит вы ещё более ценное знакомство, чем я считала, раз столь щедро делитесь славой. Нет, нет. Не убеждайте меня. Я вполне осознаю и оцениваю таланты моей дочери. Не только как мать, растившая это дитя, но и как колдунья, способная оценить силу и дар другой колдуньи.

— Я не говорила ему о твоём даре, — произнесла Ида. — Как-то не было случая.

— Сразу поняла это, дорогая, оценив его пожелание мне доброго здравия. Неведенье простительно, Раус. — Альбертина увидела, что я приподнял брови, не понимая, о чём речь, и избавила от одеяла правую руку.

Только воспитание, вбиваемое с детства в людей, подобных мне, а ещё долгие путешествия по Илу, заставили моё лицо остаться бесстрастным, когда я изучал её предплечье, запястье и пальцы.

Они были из аметиста, фиолетового кварца, прозрачные и невероятно красивые, когда грани ловили свет. А ещё… живые.

Разумеется, живые.

Пальцы, теперь не очень-то человеческие, созданные из тяжей кристаллов, прекрасно шевелились, обладая завораживающей грацией.

— Не могу понять вашу реакцию, Раус, — теперь её рука лежала рядом со здоровой, уже не скрываясь. — Какие чувства у вас сейчас?

— Сострадание, ритесса.

— Оно меня утомило много лет назад. И что-то еще?..

Я помедлил:

— Удивление. Колдуны Аметистовой ветви редко доживают до тридцати. Простите. Это довольно бестактно.

— Рут благоволит ко мне. Тридцать давно миновали, а я ещё жива. И, надеюсь, так продолжится и впредь.

— Я тоже, Альбертина.

— Но, скажу честно, жаль, что мы, отправляясь в Школу Ветвей и пробуждая свой дар, касанием к руне и солнцесвету, не знаем, какую ветвь нам уготовано получить, исключая россов, разумеется. Иначе, я бы десять раз подумала, прежде, чем ставить своей целью дорогу колдовства. Я разговаривала об этом с Идой, когда в ней тоже нашли способности и она собиралась начать учёбу. Риск получить такую же ветвь, как у меня, был довольно велик.

Ида смотрела прямо:

— Это не остановило тебя. Не остановило и меня. И твои страхи не оправдались.

— Разум приходит с возрастом. Только тогда начинаешь жалеть об упущенных возможностях. А когда я была, как ты, меня тоже никто бы не отговорил. Вполне помню себя и понимаю тебя. Но была обязана попытаться предупредить любимую дочь об опасности.

Я кашлянул в кулак, прерывая этот, как видно бесконечный и старый спор о рисках призвания:

— Простите, я, как и любой обыватель, не связанный с колдовством, знаю лишь примерные особенности аметиста. То, что вы можете забирать жизнь у живых существ, их силу, оставляя её себе или передавая другим. И то, что чем чаще колдун использует свой дар, тем сильнее и быстрее «откат» в виде кристаллизации тканей. Обычно, когда приходит смерть у колдунов и колдуний поражены пальцы или ладонь…

Мой вопрос повис в воздухе. Точнее я просто не решился его задать. По всем расчётам, мать Иды уже давно должна быть мертва. Потому что повреждений у неё намного больше, чем просто пальцы и ладонь. А она всё ещё жива.

— В вас говорит любопытство исследователя Ила, Раус? — она ничуть не смутилась. — В колдовстве есть правила, но исключений в них не меньше. Мы до сих пор не знаем всех секретов волшебства. И я тому примером. Потому что половина моего тела — аметист. И поражён даже позвоночник, не говоря о ногах. Я не чувствую ничего ниже груди, не могу двигаться, навечно прикована к кровати, или креслу, когда меня переносят на нём в другую комнату.

— Сочувствую, ритесса.

Она мягко улыбнулась:

— Вижу по вашим глазам, что вы сделали правильный вывод. Да. Всё так. В молодости я без всякого намёка на самосохранение использовала дар, без сожаления растворяя руны и опустошая солнцесветы. Но смогла разгадать секрет, и найти тот баланс, что позволяет мне использовать особенности Аметистовой ветви, принося себе не только вред, но и пользу.

— Матушка говорит о том, что она научилась выживать, — пояснила Ида.

— Скорее обманывать смерть, — усмехнулась Альбертина. — Но проще показать.

Она потянулась к табакерке на прикроватной тумбочке, открыла крышку, достала оттуда порядком оплавленную руну, сунула под язык. Её глаза на мгновение полыхнули фиолетовым, пожрав зрачки и радужку.

Я почувствовал на коже лёгкое дыхание, словно кто-то подкрался сзади и дунул мне в шею. Мотыльки, кружащиеся вокруг каштановых ламп, со стуком просыпались на пол аметистовыми фигурками. Драгоценными, но безжизненными.

— Впечатляет, — признался я. — А что делать зимой, когда из сада не летят эти ребята?

Альбертина отдала руну компаньонке. Аденка протёрла её салфеткой, убрала обратно в табакерку, сказала за госпожу:

— Есть сверчки. Сверчки из аметиста тоже выглядят красиво, риттер.

— А сколько сил даст человек, ритесса? — вопрос был закономерен, хотя и несколько бестактен. Но раз уж у нас столь откровенный разговор, я позволил его себе.

— Много, — она и глазом не моргнула. — Но заберёт столько, что не стоит и пробовать. С людьми я не связывалась со времён походов в Ил.

Ида поделилась со мной:

— Сразу после Школы Ветвей она стала работать не только для дома, но и для государства. Вместе с родителями Авельслебена ходила через Шельф. Я выросла на её историях об Иле.

— Многих привлекает Ил, — согласился я.

Альбертина шевельнула заискрившимися пальцами:

— Признаюсь вам, что Ил меня никогда не привлекал. Но порой юность идёт рука об руку с глупостью, а я была достаточно глупа, чтобы теперь это признать. В какой-то миг меня настигло очарование Птицами. Хм… Вы не удивлены? И не возмущены? Тем лучше. Я в какой-то момент своей жизни просто жаждала встретить одно из этих существ. Увидеть, понять, познать… научиться. Уж сама не знаю чему, — звучало горько. — Поэтому я стремилась в Ил, искала любой повод там оказаться, а где, как вы понимаете Ил, там угроза жизни, и мне приходилось…

Женщина подняла полупрозрачную руку к глазам, глядя сквозь неё на меня и Иду. И без слов понятно, к чему её привела Аметистовая ветвь.

— Полагаю, вы были в курсе цены, Альбертина.

— За мечты следовало платить, это я знала уже тогда. А тридцать лет, стандартный срок жизни для моей Ветви — казались довольно далёкой перспективой, так что я проявляла… скажем так… беспечность, — слово она произнесла по слогам, словно проверяя, подходит ли оно к её случаю. — Ваш отец неоднократно предупреждал меня о последствиях тех решений, что я принимала.

Я моргнул, осознавая.

— Не знал, что вы были знакомы.

— Он был старше, но поверил в меня и брал к себе в отряд во время нескольких походов в Ил. Ещё до моего замужества. Вместе мы исследовали излучины Жёлтой реки и Дремлющие Кратеры. Ваш отец, как и я, был одержим поиском. Я искала Птиц, он же — следы вашего легендарного предка. Забавно, что эти поиски привели к смерти каждого из нас. Пусть моя пока и отсрочена.

— Нас всех ждёт дорога к Рут, — в голосе Иды чувствовалась печаль. — Хотя, наверное, это слабое утешение.

Альбертина тряхнула головой и сказала весёлым тоном:

— Мои манеры сегодня просто отвратительны, Раус. Умоляю, простите! Я хотела побольше узнать о вас, а в итоге погрузилась в тёмную сторону магии, болезни и смерти. Когда мой муж проведает об этом, то заклеймит ужасной хозяйкой!

— Полноте, ритесса. Я сам проявил назойливое любопытство к вашей грани колдовства. Надеюсь, наша беседа не причинила вам неудобств.

— Отнюдь. Я пригласила вас зайти не только чтобы поблагодарить за спасение моего ребёнка. Конечно же, мне было интересно встретиться с сыном Аберхта и внуком Фрок, хотя о ней я знаю только из рассказов Иды. Лично мы не знакомы. Потомки самого Когтеточки среди нас. Это ли не удивительное чудо? Я немного боготворю его. Он стольких людей вдохновил на изменения! Хотя моя дочь со мной не согласна. Вчера мы спорили о нём несколько часов.

Я хлебнул остывшего чаю:

— Как интересно. Похоже, все думают о моём предке куда больше и чаще, чем я сам.

Немного слукавил, конечно же, друзья мои. Из-за Птицееда и прочего в последнее время я думаю о великом колдуне довольно… часто.

— Моя матушка считает, в нём жила искра, вдохновляющая людей на великие свершения. И всё остальное не важно, это можно отбросить, словно незначительное, необязательное. Забыть и растоптать. Идти дальше, держа на ладони эту искру, освещая путь и не оглядываясь назад. На трупы, кровь и грязь, что осталась в его следах, — голос у Иды стал хриплым, словно она волновалась или даже… нет, словно она переживала о том, что происходило когда-то. — Я же остаюсь при мнении: искра великих свершений, действительно великих, всегда, какой бы дорогой ты ни пошёл — приводит ко злу. Простому. Большому. Бесконечному злу. Которое так сильно сливается со всем этим светом, что его не отмоешь никакой водой и никаким мылом. Остаётся лишь повыше поднять ладонь с искрой и смотреть на свет, пока не станет больно глазам. Лишь бы не оборачиваться назад. Хотя бы для того, чтобы не сойти с ума.

Альбертина вздохнула с терпеливой покорностью матери:

— Ты молода и судишь слишком резко.

— Я оцениваю его подвиги. Его силу воли. Храбрость. Удачу. То, что он бросил перчатку самим Птицам. Принёс нам солнцесветы. Научил нынешней магии всех, кто был готов учиться. Мы сбросили гнёт рабства, но цена обретённой свободы оказалась ужасна. Тогда она была ужасающа, сейчас же просто ужасна. Тысячи погибших, гражданская война, освоение Ила, появление Светозарных. Он не герой. Он просто человек, который совершил множество ошибок и принёс бед не меньше, чем благ. Нельзя оставить лишь одну грань для истории — только доброту, скрыв зло. Я сужу только об этом, матушка.

Альбертина перевела взгляд на меня:

— Рассудите вы, Раус. Кто из нас прав?

— Вы хозяйка, как я смею с вами спорить, ритесса? — рассмеялся я, поднимая обе руки в жесте мира.

— И не надо. Я вижу, что вы на стороне Иды. Это свойственно молодости, идти рука об руку друг с другом, — улыбка у неё вышла понимающей. — Времена меняют традиции и отношение к вещам, которые казались незыблемыми прежним поколениям. Моя бабка считала Когтеточку богом, моя же дочь считает его лишь человеком, допустившим множество ошибок. А я, наверное, застряла где-то посередине и не смогла передать традицию поклонения… хм… праху, дальше. Ну и совы с ним.

— Позволю себе сказать, матушка, что речь идёт о выживании. Выживании человечества перед опасностью Гнезда. Не в нашей традиции передавать старый прах следующему поколению, с мёртвых можно взять немного, если ты не Лорд Кладбищ. А в традиции у нас — передавать знания. Тот самый огонь познания, что принесла нам Одноликая из Хаоса, вложив в наши руки. И, как я вижу, с этим в Айурэ есть проблемы. Пламя тускнеет и начинает греть не всех. Некоторые так вообще от него отворачиваются и предпочитают смотреть во мрак.

— Сегодня ты необычно… образна, девочка моя. И дерзка. Мне нравится. Но знания всегда исчезают, ибо время беспощадный едок. Зачем далеко ходить для примера? Ответьте на простой вопрос, Раус: почему Штефана Хонишблума прозвали Когтеточкой?

— Хм… — я потёр подбородок. — Единой версии не существует.

— Я именно об этом. «Версии»! Только послушайте! Мы забыли, почему у него прозвище, которое так порой веселит россов! А ведь была причина — одна-единственная. О которой мы просто успели позабыть. Откинули за ненужностью, и она затерялась в веках. Думали, что всегда будем помнить, а теперь, — аметистовые пальцы мелодично щёлкнули друг об друга. — Забыли.

— Вы совершенно правы, ритесса. Кто-то говорит, что он был в услужении у Птиц, рабом, и точил им когти. Кто-то считает, что это именно Птицы однажды так исполосовали его когтями, что прозвище ему дали в насмешку. У военных в моде теория, будто свои первые полки, которые вели те, кто потом стал Светозарными, Когтеточка назвал Когтями и уж этих-то солдат, Храбрых людей, он заточил в боях так, что они били Птиц на полях сражений. Философы же из университета расскажут об образности прозвища, и под когтями следует полагать весь род человеческий, ставший из рабского ослиного копыта острым кошачьим когтем. И таких версий наберётся десятка три.

Я подумал о том, что меня можно назвать довольно тупым парнем, который имеет возможность раз в десять лет общаться с современником Когтеточки, но ни разу не помыслил задать Морхельнкригеру вопрос, отчего его ближайший друг носил столь смешное прозвище?

До сегодняшней минуты мне это было абсолютно не интересно, дери меня совы.

— Так что да. Вы говорите разумные вещи, Альбертина, — продолжил я. — Знания со временем исчезают. Но не все. Только ненужные. От истины, почему так назвали моего предка, не изменится мир. Ибо она не важна. Другие же знания хранят и приумножают. Потому что знания правят человечеством.

Ида улыбнулась, а её мать покачала головой:

— Вы безнадёжный романтик, Раус. Мне это по сердцу. Сразу видно, что вы не испорчены высшим светом Айурэ. Но человечеством никогда не правили знания, ибо они лишь бриз, что исчезает и появляется в головах меньшинства.

— Тогда что же управляет всеми нами, ритесса?

— Даже моя милая упрямая спорщица в курсе. Скажи ему.

Ида ответила не очень-то и охотно. Но уверенно:

— Страх и любовь, Раус. Вот две силы в Айурэ, да и вообще в мире, которые управляют и подчиняют. Я бы добавила — поверь Кобальтовой колдунье, но это слишком грустная шутка.

Я подумал над её словами немного и попросил:

— Очень интересно послушать. Расскажи.

— Всё просто. Большинство людей считают, что править с помощью страха куда эффективнее, чем любовью. Потому что получаешь более яркий эффект и более быстрый. А также легко предсказуемый. Причини боль, напугай, убей, разори… — Ида помрачнела. — Сразу видишь результат. Люди, правящие другими с помощью страха, не верят в любовь. Она кажется им ненадёжной. Непредсказуемым мерилом. Ведь совершенно непонятно, как поведёт себя человек. Пойдёт ли он в этой любви до конца. Насколько сильное чувство любви у него? Насколько оно надолго? А при страхе — у человека нет выбора, он должен делать то, что ему скажут, иначе будет уничтожен. Я много думала об этом. Суть того, чтобы править любовью — в том, что все, на кого ты опираешься в своей власти, должны быть равными тебе. И такими же сильными. И свободными в выборе. А у тебя должно быть достаточно сил, чтобы не сомневаться в их любви. И никогда не делать их ниже себя.

— Понимаю, куда ты ведёшь. При управлении страхом, тот кто главный — выбирает более слабых, а затем ставит их рядом с собой, чтобы всегда быть выше всех. Чтобы, имея силу, казаться лучше, важнее, ценнее остальных.

В её глазах было нечто… древнее. Словно пробудился дракон, который спал веками, уже не надеясь услышать то, что я сейчас сказал.

— Правильно. И в итоге страх пожирает того, кто его породил. И уничтожает того, кто на него опирается. Рано или поздно это случается, Раус. Всё разваливается. Как случилось у Когтеточки.

— Мы этого не знаем, — погрозила пальцем Альбертина. — Домыслы, девочка моя.

Ида вздохнула и поникла головой:

— Любовь должна побеждать и боль, и силу, матушка. Просто это очень долгий и очень редкий процесс.

— Хороший девиз. Можешь взять его, если вдруг когда-нибудь задумаешь основать новый Великий Дом, — в голосе хозяйки слышалось отнюдь не ехидство, а ласка. — А у вас, Раус? Есть девиз?

— Каждый день новый, ритесса. Сегодня я предпочту сказать, что следует не перекрывать свет другими людям. Тогда в нашем мире будет куда больше гармонии.

Она улыбнулась:

— Ну, что же, риттер Люнгенкраут. Сообщаю вам, что мой дом открыт для вас. Столь интересно я не беседовала с гостями по меньшей мере с начала года. Ещё чаю?

— Надеюсь, она тебя не утомила. У неё мало осталось развлечений в жизни. Лишь разговоры и книги.

Было за полночь, Ида провожала меня к воротам по тенистой ночной дорожке парка, где меня уже ждал экипаж.

— Отнюдь. Вечер вышел великолепным. Я ожидал худшего.

— Вот как? — Она скосила на меня глаза с насмешкой. — Твой знаменитый предок, наверное, был таким же. Не любил веселиться.

— Ему уж, полагаю, точно было не до веселья, — хмыкнул я.

Смех.

— Я не знала, что мать была знакома с твоим отцом. Иначе бы ещё в Иле поняла, кто ты.

— У всех есть тайны и прошлое. Я тоже не знал. Дай мне совет, пожалуйста. Как эксперт в очаровании.

— Прости? — она даже с шага сбилась.

— Кобальтовая колдунья — это та, у кого я могу попросить совета, — с совершенно серьёзной миной ответил я ей.

Ида поняла, что я не склонен шутить, чуть прищурилась.

— Ну, хорошо. Удиви меня.

— Несколько недель назад я встретил в Иле суани.

— Я помню.

— Гм. Эм… Нет. Другую суани. Не Кровохлёба.

— Что?! Раус! Если это шутка!..

— Увы.

Несколько секунд она переваривала информацию:

— Давай-ка с начала.

— История долгая…

— У меня вся ночь свободна. Вернёмся в дом.

— Нет, — отказался я. — Об этом больше никто не должен знать. Я доверяю только тебе.

— Хорошо. Тогда едем в мою квартиру. Что ты так смотришь? Я колдунья, у нас свои правила жизни, и светские нормы Айурэ выходцам Школы Ветвей не указ. Могу жить, где хочу. Там всё расскажешь.

— Но вопрос я задам сейчас, если позволишь. Он мучает меня уже столько дней.

— Хорошо.

— Суани сказала, что на мне метка Осеннего Костра. На губах.

Брови Иды поднялись очень высоко.

— При чём тут Осенний Костёр, Раус?! Не пугай меня!

Тут следовало рассказать ещё и о несчастном ботанике, и кошмаре, и поцелуе. Я пока сократил это до:

— Так сказала суани. И я подумал, что если это правда, то Костёр — Кобальтовая ветвь. И ты тоже. Возможно, увидишь то, что во мне не разглядели ребята на допросах?

Ида, хмурясь, взяла меня за подбородок. Пальцы были тёплыми, как тогда, в андерите, среди инея, холода и начавшегося хаоса. Повернула мою голову сперва в одну сторону. Затем в другую.

Ещё сильнее прищурила глаза, приблизилась, обожгла дыханием. Чуть отпрянула:

— Нет никакой метки. Я ничего такого не вижу. Но для твоего спокойствия, чтобы ты не волновался, поставлю свою метку, если ты не против. Чтобы Осенний Костёр знала, чей ты на самом деле.

Её поцелуй был прекрасен. Куда лучше, чем в кошмарах, где мы с ней были под взором Сытого Птаха.

И даже лучше, чем у Светозарной.