Птицелов

Глава третья Тигги

Не все птенцы способны вернуться в гнездо. Это зависит от множества причин: не научились летать, не способны отыскать обратную дорогу, попали в пасть к лисе.

Я хочу, чтобы мой птенец вернулся. Чтобы она парила высоко-высоко, там, где её не достанет ни один хищник. И, конечно же, вернулась назад. В родной дом.

Всегда. При любых обстоятельствах. Даже если меня не будет рядом.

Даже когда меня не станет.

И поэтому Морхельнкригер учит её. Теперь. Хотя неделю назад не желал подпускать Элфи к Илу.

Я понял, что время вышло. И события вокруг меня слишком закручиваются, я перестаю контролировать их с тех пор, как мы с «Соломенными плащами» нашли Оделию. Девочке следует научиться всему прежде, чем станет слишком поздно.

Птенец должен уметь улетать и возвращаться в гнездо. Всегда возвращаться.

Как все в моей семье.

Она готова, и пройдёт путь до ближайшего андерита. Так, как когда-то пришлось сделать мне, несмотря на страх и неуверенность. И многим другим моим предкам.

И даже не буду говорить вам, как бы мне хотелось остаться, дождаться её здесь, среди крапивного поля, ведущего к мёртвому улью.

Очень хотелось.

Но я заставлял себя не думать об этом, идти, не оборачиваться.

Уверен, с ней всё будет хорошо. Кровь Элфи гораздо сильнее и ярче моей. Она очень заметна. Не для людей. И полагаю даже не для Светозарных. Но некоторые существа Ила чувствуют её, отступают в сторону, памятуя о прошлом. Именно так случилось с отсутствием присутствия.

Обо всём этом я думал, пережидая грозу.

Она, возможно, та самая, которую мы видели с Элфи возле дома Морхельнкригера, пришла из глубины Ила, догнав меня на следующий день, после того, как я вернулся через портал. И теперь нещадно поливала мир дождём.

Грозы в Иле опасны. Они всегда приходят со стороны Гнезда: лиловыми и фиолетовыми плотными тучами, полностью закрывающими месяц, гася его свет и погружая окружающую действительность в непроглядный чернильный мрак.

Хоть что-то можно различить лишь в моменты вспышек молний, или же если ты додумался захватить с собой свежую каштановую лампу. Но огонёк в ненастье привлечёт слишком уж прожорливых мотыльков. Так что в такое время лучше всего затаиться, переждать, загодя найдя подходящее убежище.

Я знал такое.

За полем кипящих луж, жёлто-охряных, едких, способных разъесть плоть за несколько минут, высилась поросшая зелёным лишайником, витая раковина моллюска, создания Осеннего Костра. Одного из тех, что ползает на шести руках по бескрайним алым равнинам и молится, глядя на розовый месяц, напевая бесконечное «ром-ром-ром».

Не знаю, как это существо оказалось так далеко от мест, где жили его собратья, но когда-то это случилось, и оно погибло здесь, навсегда оставшись на краю ало-бордового подлеска.

Обитателя раковины, вывалившегося из своего дома, давно обглодали местные жители, оставив лишь разрозненные кости, разбросанные среди сухой пряной травы. Череп, большущий, продолговатый, успевший врасти в землю, с кусками высохшей чёрной плоти на затылке и скулах, смотрел в быстро тускнеющее небо, распахнув челюсть то ли в немом крике, то ли в плаче. На нём всё ещё оставались фрагменты длинных, вьющихся золотистых кудрей.

Эти волосы, на фоне смерти, казались прекрасными нитями, отлитыми из драгоценного металла.

Проход в витую раковину напоминал пещеру. Тёмную и не сказать, чтобы уютную или выглядящую безопасной для большинства людей, плохо понимающих Ил. Но я знал, что обычно жители нынешних мест стараются держаться от пустых раковин детей Осеннего Костра подальше. Не все, конечно, но большинство, ибо существа этого мира очень быстро начинают срастаться с розовым перламутром, выстилающим внутренние коридоры.

Я, чуть пригнувшись, чтобы не задеть «козырёк», вошёл туда с первыми каплями дождя, обнажив Вампира и держа в другой руке маленький фонарь с каштановой свечой.

Здесь слабо пахло, как пахнет из раковины вываренного рапана. Неприятно, но терпимо.

Бывший хозяин этого дома размерами гораздо больше человека и размещался внутри с большим комфортом. Так что я не ощущал никакого стеснения, даже отойдя от преддверия на десяток футов, туда, где спираль раковины начинала закручиваться, скрывая от моих глаз дальнейшее пространство. Мне совершенно не было любопытно залезать дальше — там ничего интересного, всего лишь несколько всё более сужающихся изгибов складчатых стен бледно-розового перламутра, с ячейками керамических сот на потолке, отверстий дыхательных сопл и окаменевшей нервной системы странного создания.

Эта раковина не единственная в Иле. Моллюски дохнут, как и всё живое и даже условно-живое. Однажды с Рейном мы уже ночевали в подобном месте, так что мне было вполне привычно поступить именно так.

Я достал из поясной сумки щепотку сухих лепестков люпинов, засыпал путь, если кто-то, вроде седьмой дочери, всё же скрывается в глубине. Затем, тратя уже остатки, насыпал у входа. Опять же, не всех подобное остановит, но хотя бы можно быть уверенным, что поутру, проснувшись, не обнаружишь какую-нибудь драную совами тварь размером с комнатную собачку, присосавшуюся к твоей голени, вытягивающую последние капли крови.

Когда я закончил, из-за пришедших туч окончательно стемнело и на мир, под рокот грозы, обрушились тугие струи ливня. Он шумел, бил по раковине, словно по жестяной крыше, тысячами маленьких барабанных палочек.

Я расстелил плащ, сел на него, положил Вампира рядом, зарядил пистолет вместо ружья, которое оставил Элфи. Затем погасил фонарь, закрыв стальные шторки, и каштановая свеча сперва потускнела, а затем и вовсе затухла, уснув.

Глубокий мрак, что внутри, что снаружи. С той лишь разницей, здесь я хотя бы не вымокну до нитки за неполную минуту.

Сверкнула чудовищная молния и раковина, отзываясь, полыхнула внутренним светом: лиловые сияющие ящерки хаотичным фронтом поползли по перламутру в разные стороны, и я поспешно закрыл глаза.

Ваш покорный слуга хоть и устойчив к такому, но мигрень всё равно будет обеспечена, если стану встречать каждую предвестницу грома.

Моллюск давно мёртв, но его дом до сих пор отзывается на грозы, сверкая при вспышках молний на целую лигу и сводя с ума всех нестойких. Как-то, по счастью издали, я увидел два десятка этих созданий, отзывающихся болезненно-лиловым на каждый гнев неба. Моллюски пели песнь, приветствуя ненастье, их панцири пульсировали, словно только что вспыхнувшие звёзды из моих редких кошмаров.

И так случалось при каждой молнии.

Рейн говорил, что непогода для этих тварей — лучшее время для охоты. Все, кто видят их вспышки, замирают достаточно надолго, чтобы гадина подползла поближе и закусила ими.

Владелец раковины уже никем не закусит, скорее уж его сожрали более везучие хищники, но его дом, даже заросший лишайником, укоренившийся в земле, до сих пор служит мертвецу, пытаясь ослепить любого, находящегося в округе.

Вот такое вот «ром-ром-ром».

Я на удивление хорошо выспался и Ил меня не беспокоил, словно мне посчастливилось провести ночь где-то у алтаря Рут. Никто не покушался на мою плоть и разум, никто не шастал в округе, скорбно постанывая, что никак не может дотянуться до моей прекрасной персоны.

Гроза распугала всех хищников и, пройдя надо мной, врезалась в хребет Враньего кряжа, застряла в нём, излила злобу и к «утру» иссякла, вновь явив этому странному, многогранному миру, розовый месяц.

Я, кляня про себя затёкшую шею, видя, как от выхода льётся тусклый свет, выпил немного воды, достав из сумки сухарь и чёрствое вяленое мясо. Почти всю еду оставил Элфи, мне же, если растянуть, хватит до ближайшего андерита.

Снаружи был туман. Бледный, уже ослабевший. В лицо дохнуло утренней «свежестью». После дождя через эту местность протянулся «язык» холода, подобное в Иле встречается, так что трава вокруг стала белёсой, не успевшие впитаться в землю лужи покрылись тоненькой корочкой льда, а капли на ветвях кустарников только-только начали оттаивать.

Скажем так… свежо и влажно, впрочем, в этой области Ила редко бывает жара, не то что в глубине, среди джунглей.

Возле самого входа в убежище, возился морг. Точнее… возилась. Самка, судя по ярко-фиолетовым полоскам на раздутом сегментированном теле, удерживаемом над землёй тремя парами острых, точно спицы, ног, покрытых фиолетовым ворсом. Цветы, растущие на её спине — три похожих на кактусы «колбаски» — вот-вот готовы были раскрыть бутоны.

Морг была занята тем, что срезала с черепа моллюска оставшиеся золотые кудри.

Я кашлянул, обозначая своё присутствие, и та всем телом развернулась, перебирая острыми ногами, уставилась на меня выступающими шишками сетчатых глаз.

Морги опасны, но только в начале зимы, когда у них начинается гон, им сносит крышу и они готовы бросаться на всё, что шевелится, не важно, какого оно размера. В остальных случаях эти создания достаточно… скажем так, адекватны.

Она помедлила несколько секунд, покачиваясь на ногах, между прочим, острых, точно штыки.

Ближайший к голове бутон задрожал, начал раскрываться, лепесток за лепестком. Нежно-лилового цвета, заканчивающиеся маленькой полупрозрачной капелькой липкой росы. Аромат, донесшийся до моих ноздрей, оказался мускусным, тяжёлым и неприятным.

На лимонно-жёлтой сердцевине крупного цветка сидело нечто серое, похожее на лягушку, с той лишь разницей, что лицо у этой лягушки походило на личико уродливого человечка.

Оно сказало, и слова раздались у меня в голове:

— Моя находка. Я первая нашла.

Я совершенно не претендовал на сие крайне сомнительное сокровище. Но в Иле, при встрече с существами разумными, во время внезапных торгов непонятно за что, не следует сразу сдавать назад. Если это посчитают слабостью, закончиться всё может крайне неудачно.

Можно и пальцев на руках не досчитаться.

Так что я промолчал. Лягушка на цветке прищурилась, спросила с вызовом:

— Будем драться?!

— А ты хочешь?

Морг крупная, размером с волкодава, удар её лап быстр и опасен, а в этой живёт целых три цветка с хозяевами-личностями, которые прекрасно и слаженно могут управлять общим телом.

— Хочу решить миром, — весь гонор с неё как дождем смыло. — Зачем тебе волосы, чужак? Я сделаю пряжу, сотку занавески. Красивые. Золотые. Отнесу в нору.

— Ну, раз золотые, то забирай.

Лягушка с некоторым сомнением кивнула, протянула лапу, коснувшись лепестка, сняла с него росинку, всосала в себя.

— Заплачу новостями. Не хочу быть должна, — голос у неё стал низкий и довольный.

— Будь добра.

— Три дня назад, у высохших сосен, рухнул берег оврага. Там пряталась могила вашего колдуна. Из гроба высыпалось несколько рун. Седьмые дочери съели мёртвого, но руны никому не нужны. Это в часе пути, на месяц.

— Мне ни к чему руны. Скажи что-нибудь ещё.

Лепестки цветка начали медленно закрываться.

— Возле озера, среди алого, уже с неделю бродит волк. Тебе стоит быть осторожнее.

Полагаю, она о бересклете и отсутствии присутствия. Очень любезно с её стороны предупредить меня.

— Я знаю о нём. Скажи что-то полезное.

— За тобой по пятам идёт седьмая дочь, — бутон закрылся, морг отвернулась, потеряв ко мне интерес.

Седьмая дочь.

Я возненавидел эту породу с первой встречи, когда Рейн привёл меня в Ил. Гнусные, отвратительные, заискивающие, злобные и мстительные создания. Слишком слабые, чтобы вступать в прямое противостояние с человеком, но способные дождаться выгодного момента, чтобы сделать какую-нибудь гадость.

Их осторожные опасливые движения, заискивающие взгляды, мерзкое хихиканье — всё вызывало во мне бесконечное отторжение. Седьмые дочери, как тараканы — вездесущи, мерзки и от них хочется избавить этот мир.

За прошедшие годы, как вы понимаете, моё отношение к ним ничуть не улучшилось, а после событий в Шестнадцатом андерите и рассказа Фрок о них, ухудшилось в разы. И новость о том, что где-то в округе рыскает мелкая гнусь, нисколько не подняла мне настроение.

Что она высматривает? Ожидает, когда я где-нибудь потеряю «маленький аппетитный не нужный мне кусочек себя», как любят шептать эти человекоподобные проворные твари? Или следит за мной ради чьих-нибудь интересов?

Последнее, признаюсь честно, нервировало.

Я, пусть и невольно, ввязался в игры Светозарных и, возможно, после гибели Кровохлёба или Медоуса, один из них, не дай Сытый Птах, но обратил на меня внимание.

Как и почему про меня узнали — вопрос другой.

Морг заразила вашего покорного слугу проклятущей паранойей и теперь мне чудилось, что за мной крадётся неуловимая драная совами тень. Она мерещилась мне в густых зарослях бересклета, за серо-синими камнями в русле пересохшего ручья, под ветками больных сосен с длинными желтоватыми иглами, покрытыми восковым налётом дыхания Ила. Любой шорох или шевеление листвы я воспринимал как присутствие седьмой дочери, и курок на пистолете был взведён.

Честное слово, замечу её — выстрелю.

Но если она и была где-то рядом, то прекрасно скрывалась. Дери её совы и всех её шестерых сестёр, если конечно они существуют.

Впрочем, моя настороженность сыграла мне на руку, ибо я был готов к неприятностям, а они, как вы понимаете, в Иле только и ждут того, чтобы свалиться вам на голову, точно голодная сова на беспечную мышь.

Было всё также холодно, облачка пара, вырывавшиеся изо рта, сносил стылый ветер. Это случилось, когда он изменил направление, на старом пожарище, где в пламени, пожравшем смолистые кустарники, погибли живущие здесь создания. Теперь от них остались лишь тонкие прутики обгоревших чёрных косточек и оплавленные кляксы оловянных украшений.

Среди чёрной, отсыревшей за время грозы земли, пачкавшей мои сапоги дегтярной грязью; обугленных древесных стволов, поваленных в совершенно хаотическом порядке, словно здесь швырялись бочками с порошком солнцесветов, висела тяжёлая тишина.

Тварь, которую какие-то умники назвали отсутствием присутствия, выползла на пепелище с неспешным «изяществом» объевшейся коровы, не сводя с меня совершенно недружелюбного взгляда.

В тот раз, у озера, он не решился, отступил по только ему понятной причине, но не забыл. И вот, дождавшись меня, решил поквитаться поди пойми совы за что.

Бежать не имело смысла. Пускай он и размером с ту самую гипотетическую корову, но, когда надо, двигается быстро. К тому же не догонит сам — догонит его странная магия. А от неё точно не спрячешься.

Выяснять, чего он желает, тоже не было необходимости. Уж точно не приходилось ждать приглашения на весёлую пирушку в его логово, свитое из нитей речного песка и бусин мутного кварца.

Я выстрелил, целясь в торс, торчащий из покрытого бронёй корпуса, попал чуть выше ключицы, но это его совершенно не остановило, пусть бледное аристократическое лицо исказилось от боли. Он пёр на меня с неотвратимостью катящегося с горы булыжника, удерживая в руке короткий треугольный клинок, выкованный из бордового металла.

Простите, любезные мои, что я вновь использую для сравнения корову, но зато вы представите на её примере разницу в наших размерах, весе и возможности потоптать друг друга. Как вы понимаете, перевес отнюдь не в мою пользу.

Мой знакомый — Капитан, отличается завидным хладнокровием и мастерством. Он бы легко успел перезарядить пистолет, когда на него несётся разъярённая туша. Меня же Рут Одноликая подобными талантами не наградила, решив, что мне достаточно природной красоты, острого ума и легендарной скромности. Так что встретил я отсутствие присутствия обнажённым Вампиром.

Противник, наступив на обугленный ствол, сломал его, точно хлипкую спичку. С треском. Его обманчиво-тонкая рука пришла в движение, в воздухе сверкнуло.

Я даже не стал парировать саблей, понимал, сколь силён подобный удар — проломит мой блок клинком и такой натиск точно сломает мне руку. Отшагнул назад и в сторону, пропуская бронированную тушу мимо.

Я не стал атаковать. Лупить по его бронированным щиткам — занятие лишь для тех, кто желает затупить саблю.

Отсутствие присутствия извернулся торсом, выгнулся назад, попытался достать меня тычком ножа и тут же дёрнул «крупом», желая сбить с ног, раздробить рёбра. У него почти получилось. Я почувствовал ветер на лице, когда враг крутанулся, разворачиваясь в мою сторону.

Рубанул воздух, активируя свойство оружия, и из «разреза» реальности потекла бледно-жёлтая дымка. Подловить его не смог, он оказался гораздо умнее некоторых двуногих, что попадали в ядовитое облако — шарахнулся влево, сломав ещё один древесный ствол, похожий на обгоревший карандаш.

Теперь между мной и им был быстро исчезавший на ветру токсичный туман. Я счёл, что у меня есть пара десятков секунд передышки, но не тут-то было — над головой отсутствия присутствия стала формироваться грозовая туча.

— Дери меня совы! — выругался я. Петляя, кинулся прочь.

И… мир сошёл с ума.

Вокруг меня, вертикально вверх, начали взмывать лепестки мокрого пепла, песчинки, мелкие камешки, обгоревшие веточки, угольки. Они поднимались на уровень моих глаз и оставались висеть, медленно вращаясь.

За мелкими объектами ринулись крупные — камни, ветки, кости погибших здесь в пожаре. Затем валуны, обгоревшие стволы и… ваш покорный слуга.

Моё тело в зоне ударившей магии потеряло всякое представление о весе, как и все предметы вокруг. Я дёрнулся, пытаясь зацепиться хоть за что-то, но совы дери, вокруг не было ни одного надёжно закреплённого объекта, чтобы Раус Люнгенкраут не улетел к Сытому Птаху, на луну.

В итоге всё закончилось тем, что я остался висеть, болтаясь вниз головой и дрыгая ногами в воздухе, в безуспешной попытке перевернуться в нормальное положение. Давно я не чувствовал себя столь глупо и нелепо.

Бледно-синие губы моего врага растянулись в довольной улыбке. Ну, что же. Он вправе радоваться, поймал меня, как глупую жирную нелетающую птицу и теперь считает, что может делать со мной всё, что его душе приглянется.

Он спрятал кинжал, прижал рукой кровоточащую рану над ключицей, оставленную моей пулей. Для него я был отличной целью, и нимб, формирующийся у него над головой, не предвещал ничего хорошего.

Я помянул павлинов и, когда в меня ударил короткий свинцовый луч заклинания, выставил перед собой Вампира, закрываясь саблей, точно щитом. От удара, последовавшего за этим, у меня клацнули зубы, глаза залило алым светом, местность смазалась, закрутилась безумной каруселью.

Меня кидануло через голову, я выпустил из ослабевшей руки саблю, улетевшую в неизвестном направлении, а после появился вес, и земля немилосердно приняла меня к себе обратно, выбив дух, словно отец у непослушного, пытавшегося сбежать из дома сына.

Я, признаюсь вам, соображал с некоторой толикой усилия. Мысль, что отсутствие присутствия сейчас подбирается поближе, чтобы вспороть мне живот, крутилась… где-то. Основную часть моего разума занимал вопрос: каких сов случилось?!

Это точно не магия охотящейся на меня твари, иначе я бы уже был мёртв.

Я, забыв о боли от удара об землю, встал на четвереньки, ощущая, как сырым пеплом пачкаются руки, пополз, озираясь по сторонам. Вампир лежал в добрых десяти футах от меня. Самая желанная цель, на данный момент. Я ринулся к ней, с трудом встав на ноги, и пусть меня пошатывало, но добрался, схватил её и уже потом развернулся, выискивая врага.

Его нахождение указывал… клевер.

Узкая дорожка ароматных ярко-розовых сочных цветов тянулась на тридцать с лишним шагов и врезалась в лежащего на боку отсутствие присутствия. На его помятых бронированных щитках прямо на моих глазах появлялись свежие побеги, наливались бутоны.

Клевер, друзья мои, я теперь люблю примерно также, как розмарин. Ибо память о Кровохлёбе всё ещё живёт в моём сердце. Хотя, если подумать, стоит вспомнить и магнолию Осеннего Костра. Хм. Чем больше я узнаю о Светозарных или суани, тем меньше мне нравятся флористика, ботаника и садовые клумбы.

Я приближался к лежащему с должной степенью осторожности, не понимая, что происходит, и что он задумал. У этих созданий мрачный разум и они не прочь сотворить нечто тёмное. А я, как уже понятно, не вхожу в круг тех, к кому они склонны проявлять милосердие.

Реальность оказалась куда… забавнее.

Он был ещё жив, но умирал — рваная рана, проломленная грудная клетка, оплавленная плоть. Бока тяжело вздымались, бледные изящные пальцы со сломанными кровоточащими ногтями царапали почерневшую землю. Лицо, заострившееся пуще прежнего, искажено мучением. Он уже не видел меня, глаза туманились, а после, прямо из глазных яблок, ушей, рта, пророс клевер и я, снова помянув сов, отшатнулся назад.

Ну, порой я соображаю довольно медленно, не видя у себя перед носом очевидных вещей, но теперь, пожалуй, легко могу догадаться, что в этом безумии не обошлось без Кровохлёба. А точнее его руны. А точнее Вампира, в котором руна теперь живёт.

Как всем известно, новое свойство оружия после внедрения особенной руны — в первый раз раскрывается только в Иле. И когда мы с Элфи пришли сюда, я, конечно же, попытался узнать, что теперь умеет старая фамильная сабля. Но потерпел неудачу. Клинок не отзывался на приказы.

Моя подопечная даже стала переживать, что ошиблась, когда вплавляла в рукоятку руну, но я успокоил её, потому что просто пока не понимал, как работать с появившимся свойством, и решил отложить на более удобное и удачное время.

И вот… оно наступило, дери его совы.

Второе свойство сабли сработало самостоятельно, без моего ведома, когда меня атаковали магией. Это было что-то вроде колдовства из набора Зелёной ветви — пробудилась защита и ударившая в меня сила была отражена Вампиром в обратном направлении.

Надеюсь, отсутствие присутствия успел впечатлиться таким павлиньим выкрутасом, прежде чем превратиться в розовую клумбу.

— Дери меня совы, — пробормотал я.

— В этом мире всё возможно, — раздался за спиной насмешливый женский голос. Высокий и звонкий. — Но я бы не советовала их звать без нужды.

Я резко обернулся, разглядывая её.

Она стояла шагах в тридцати от меня, в длинном лохматом распахнутом плаще из зелёных и алых полосок, развевающихся на холодном ветру беспокойными змейками.

Шляпа у неё была как у Болохова, чёрная с широкими плоскими полями. Торчащие из-под неё волосы на контрасте — очень светлыми. Почти белыми, если бы не свет розового месяца, мягкой лапкой касавшийся их.

Она была росской, я знал эти черты: пухлые губы, высокие скулы, чуть вздёрнутый нос, лихие брови и бледно-голубые глаза.

Глаз.

Один, левый, отсутствовал, и вместо него в глазницу была вплавлена начищенная до блеска медная монета с едва различимой цифрой «пять». Уцелевший голубой глаз у этой персоны из-под полей шляпы сиял внутренним светом, словно уголёк.

Довольно зловещий уголёк.

Глаз был нечеловеческим. Впрочем, как и рост. Несмотря на то, что она сутулилась, в ней было никак не меньше шести с половиной футов. Внушительно для такой тощей дамы (светло-коричневая туника под плащом совершенно не скрывала её худобу и проступающие сквозь ткань рёбра).

Я в который раз подумал, каких сов эти твари становятся столь высокими? Конечно, ей далеко до Кровохлёба или Медоуса, но по сравнению с большинством женщин она просто гигант.

Никакого оружия на виду и, полагаю, ей этого и не требуется. Раз передо мной росска, то с вероятностью в сто сов и одного павлина, она дружит с Белой ветвью. Следовательно, способна вскипятить мою кровь одним движением брови.

У ног гостьи, прижимаясь к серым поцарапанным ботинкам, точно послушная собака сидела седьмая дочь. Та, что выслеживала меня. Теперь понятно для кого.

— Насмотрелся, родной? — в её голосе звучала насмешливая ирония.

Хотелось сказать, что век бы её не видеть. Но я не сказал ничего. Зловещий голубой уголь прожигал меня насквозь. До мурашек.

— Приветствую тебя, — она сняла шляпу, рассыпав волосы по плечам, поклонилась изящным, невероятно плавным движением. Теперь её лицо, больше не скрытое полями, выглядело гораздо старше, чем мне показалось. На правой щеке вертикальная вязь бледно-розовой татуировки — буквы квелла, которые я не мог прочитать.

— Кто ты?

Она, словно и не слыша вопроса, отправилась к отсутствию присутствия, и седьмая дочь, на подгибающихся ногах, крадучись последовала за ней, косясь на меня лемурьим глазом. Прошла близко, я бы отвесил тумака мелкой гадине, но вдруг этим действием разозлю её хозяйку?

Росска остановилась, изучая разломанные бронещитки, разорванную плоть, вытекающую кровь и цветущий клевер. Седьмой дочери, судя по суетливым движениям и слюне, серебристыми нитками потёкшей из пасти, хотелось есть.

Она проскулила что-то вопросительное, но её проигнорировали, точно также, как и меня ранее.

— Жалкий неудачник, — в голосе не слышалось ни жалости, ни презрения к погибшему. Лишь озвученный факт.

— Он исполнял твой приказ?

— Что? — нахмурилась она. — А. Нет. Я не об этом мясе. О Кровохлёбе. Это же его клевер. Ну-ка, дай сюда.

Она требовательно протянула ко мне длинную узкую ладонь, и когда я даже не подумал отдать ей Вампира, насмешливо хихикнула:

— Ах, маленький выродок. Ты, действительно, думаешь, что с ней у тебя есть хоть какой-то шанс? Нет-нет и ещё раз нет. Я отказываюсь верить, что ты настолько приземлённо туп.

— У тебя нет во рту руны.

Она хмыкнула, показала золотистый многогранник между указательным и большим пальцами:

— И как тебя это спасёт? Сунуть её под язык секундное дело. Хотела бы я превратить тебя в мокрое место, давно бы это сделала. Дай!

Звучало, как приказ. И судя по тону, она не сомневалась, что я выполню его. В глубине зловещего голубого уголька появилась лёгкая толика раздражения.

Стоит ли её злить, когда у меня для этого в ближайшее время ещё найдётся тысяча и одна причина?

Она получила от меня саблю, придирчиво изучила рукоятку с вплавленными рунами. Сказала с издёвкой:

— Ну. Я же говорила. Жалкий неудачник. Всегда им был. И умер, небось, совершенно нелепо. Как ты умудрился прикончить это унылое убожество?

— Не моя заслуга.

Так и было. Всю работу за меня сделали Капитан и Толстая Мамочка.

— Не хочешь говорить? Ха. А я не буду настаивать. Пусть правда о смерти Кровохлёба останется столь же никому не нужной, как и он сам. Совы с ним. Проклятый лизоблюд Осеннего Костра, готов был умереть ради холодной твари, лишь бы она одарила его хоть одной улыбкой.

Гостья в разноцветном плаще сделала движение рукой, подбрасывая саблю в воздухе, ловя её за рукоять.

— Помню эту красавицу. Ах, уж как я её помню. Смотри! — Свободной рукой она стала перебирать светлые волосы, показывая скрывавшийся за левым ухом едва заметный, тонкий шрам. — Её работа. Проворная тварь.

Последние слова были сказаны с одобрительным восхищением. Кажется, на Вампира зла у неё не было.

— Ты сражалась с Когтеточкой?

Отец говорил Рейну, что клинок принадлежал нашему великому предку, но бабка, хранившая саблю у себя, получившая её в наследство от моего деда, бурчала, что это полная чушь и доказать подобную теорию попросту невозможно. Сколько лет прошло. Да и пользовались в те далёкие времена в основном мечами. Ну, вот, любезные мои. Перед вами, кажется, тот, кто когда-то получил от Вампира рану и прекрасно помнит этот клинок.

Рейн, всю жизнь предпочитавший шпагу, оставил оружие мне, и поэтому оно не сгинуло вместе с ним в Иле.

Мой вопрос её рассмешил:

— Сражалась? Скажешь тоже! Нет, конечно! Ты это видишь?! — внезапно спросила она, глядя куда-то на выжженное поле.

Там не было ничего и никого.

Во всяком случае, я на это очень надеялся.

Кожа у неё посерела, на лице появился ужас, так что у меня по спине побежала очередная волна мурашек. По логике, если подобное создание чего-то боится в Иле, то уж мне точно следует кудахтать, словно трусливый цыплёнок.

Седьмая дочь, кажется, заметив мои опасения, гаденько хихикнула.

Внезапно волна страха, нахлынувшая на мою собеседницу, исчезла без следа, в глазе-угольке появилось глубокое сомнение.

— Не важно. Показалось… — она с внезапным отвращением бросила саблю мне под ноги. — Прошлое никого не оставляет, да?

Я поднял клинок и после недолгого колебания убрал в ножны, а она, скрестив руки за спиной, неожиданно сказала, отвечая на мой самый первый вопрос:

— Я Тигги. Возможно, ты слышал обо мне.

Конечно, слышал. И в последний раз совсем недавно. Из уст Фрок, когда я привёл к ней Элфи. Не скажу, что всю жизнь мечтал встретиться с этой, несколько… легендарной личностью.

— Тигги по прозвищу Удача. Тебя все знают.

Она склонила голову набок, словно удивившись.

— Удача? Хм. Это потому, что я приходила в Айурэ и каждый раз сбегала от ваших ленивых колдунов? Ха! Приятно. Но моё прозвище среди равных — Железные зубы.

Словно в подтверждение своих слов, женщина широко и неестественно улыбнулась, показывая ровные мелкие зубы из синеватого металла. Мне они показались довольно… неуютными.

Даже отталкивающими. Уверен, ей хватит сил при желании перекусить мне запястье.

— Ты служишь Рабу Ароматов, — об этом милом господине я тоже слышал недавно. От Морхельнкригера.

— Теперь да. Он принял меня, когда прежний учитель прогнал. Тому, видишь ли, не нравились мои методы. — Прозвучало с неожиданной грустью. — Хочешь знать, зачем я пришла?

— Не очень, — искренне ответил я, чем позабавил не только её, но и седьмую дочь, противно захихикавшую у ног хозяйки.

— Любопытство, маленький выродок.

— Меня зовут Раус, Тигги, — твёрдо сказал я. Довольно гнусно, когда тебя оскорбляют раз за разом. Даже если ты блоха, находящаяся напротив поезда.

Она потёрла левую бровь большим пальцем с видимым сомнением. Медная монетка в глазнице блеснула:

— Что мне в твоём имени, юный мальчик, когда я даже не знаю, что с тобой случится через минуту и куда заведут меня мои капризы? Чем тебе не по нраву «выродок»?

— Это слово печалит моё сердце. Почему вы так меня называете?

— «Вы»? — суани на мгновение прищурила здоровый глаз. — А. Ты же встречался с Кровохлёбом. Ну, а как нам называть таких, как ты? Вся ваша ветка Когтеточки — выродки, наплевавшие на магию. При тех дарах и талантах, что были вам доступны по праву рождения, вы превратились в меринов, выхолощенных людишек без всякой связи с рунами и солнцесветами. Я бы обняла тебя в утешение, но кажется давно забыла, как это делать. Да и по лицу вижу, тебе бы было это неприятно.

Тут уж она не ошиблась. К павлинам такие обнимашки.

— Так что ты выродок, родной. Хоть и не ты выбрал себе такую судьбу. Но не отвлекай меня, — Тигги с укором погрозила пальцем. — Я говорила о любопытстве. Хм… вот только не могу вспомнить чьё оно. Моё или всё-таки моего любезничного повелителя?

Хоть она и была росской, но всё это время говорила без акцента, без привычной для этого народа яркой буквы «р». Так что «любезничный» или «любезный», если по-нашему, первое слово, что было произнесено на её родном языке.

Затем решила:

— Наверное, всё же мое. Не думаю, что господину ты уж так интересен. Пока, родной, ты не совершил ничего достойного.

— Позволено ли мне узнать…

— Нет! — рявкнула она и со злобой пнула не ожидавшую этого седьмую дочь. Та взвизгнула от внезапности и боли, отлетела к телу отсутствия присутствия, врезалась в него, давя клевер и пачкаясь в крови. — С кем хочу с тем и беседую!

Лицо суани исказилось, глаз загорелся ещё ярче, нестерпимым светом. Вспышка ярости, к счастью направленная не на меня, превратила мою собеседницу в существо зловещее и отталкивающее. Она сунула руну в рот, сжала кулаки, выпрямляясь (я забыл дышать, чтобы она не обратила на меня внимание), затем как-то расслабилась, перекатила артефакт за щёку, вздохнула. Минуту молчала, выплюнула активатор магии, потом тряхнула головой:

— Ил шепчет, что вокруг тебя случаются разные события, выродок. Совсем не забавные. И я хочу разобраться, понять, несёшь ли ты беду или благо.

Понятно, что ничего не понятно. Она говорит от себя или от Раба Ароматов? И зачем таким, как Тигги, вообще разбираться? По легендам они берут, чего хотят. И стряхивают с игральной доски кого хотят. А если оставляют, то только ради выгоды для себя.

Чем я выгоден такой, как она?

Она наклонилась ко мне близко-близко, и я ощутил приятный запах. Чудесный лёгкий аромат первоцветов, ежевики и хвои.

— Соглядатаи Раба Ароматов шепчут, что в стане его… хм… соратников, долби их дятлы, происходит что-то непонятное. Словно некоторые из них проснулись после веков спячки и чего-то хотят. Это, знаешь ли, раздражает. Я до сих пор просыпаюсь от кошмара, что кто-то из них нашёл Птицееда и угли старой вражды разгорятся в новую войну, добьют тех, кого не добил Когтеточка. И мы сожжём этот гнусный мир дотла, на радость Сытому Птаху. Но из всей нашей милой своры меня больше остальных интересует Осенний Костёр.

Её взгляд был очень многозначителен, но в общении с суани я туп с рождения, так что не особо понял, на каких павлинов она намекает.

Росска сверкнула стальной улыбкой.

— Эта древняя заносчивая сука что-то задумала. Её раковина закрыта. Плотно-плотно. Ни одна седьмая дочь не подглядит. А её лучший дружок — погулял в Айурэ, где и сдох, судя по тому, как гниёт его мушиный дом. И ты с этим связан.

Я понял, что она говорит о Медоусе.

— Да ну? — ничего умнее я придумать не смог.

Она втянула ноздрями воздух:

— Слухи ходят. Думаешь, отчего я здесь? Ну и самое важное, родной. — Её пальцы, удивительно тёплые, провели по моей небритой щеке с насмешливой нежностью. — Говорят, Осенний Костёр обратила на тебя внимание после всех событий с полями солнцесветов. Мол, ты умудрился нарушить её планы. Такой маленький выродок растоптал такой хороший аппетитный план.

— Разве твой господин не принял в нём участия? Он тоже зол на меня?

— Хм… — я удостоился внимательного взгляда, затем улыбки и она, словно не услышав вопросов, проворковала: — Долби меня дятлы, а я понимаю Ваэлинт! Твоя кровь не могла её не соблазнить. Ты, маленький выродок, для Костра, точно аромат аденской ночной розы для моего господина. Ну, как устоять перед этими пленительными зелёными глазами? Даже моё сердце стало биться чаще.

Неприятный смех, шуршание полосок плаща, стальные пальцы взяли мою ладонь, прижали к острым выступающим рёбрам.

— Чувствуешь?

Она издевалась, хотелось отдёрнуть руку, было неприятно, но я сдержался. Во-первых, это не особо вежливо, даже если с тобой столь бесцеремонны. Во-вторых, ненароком обидеть суани, вещь несколько… рискованная.

Пальцы разжались, отпуская.

— Ты обречён, маленький выродок. Хоть сам и не знаешь об этом, — в голосе Тигги слышалась печаль. — Ведь не знаешь?

Я большую часть жизни обречён. Хотя бы потому, что прихожу в Ил раз за разом. Так что не то что бы она смогла меня испугать.

— На тебе метка Осеннего Костра. Вот здесь, — Тигги коснулась своих губ. — Сладок был поцелуй, родной? Теперь его не смоешь.

Я про себя проклял своё любопытство, несчастного ботаника, череду снов, преследовавших меня.

— Мы не встречались со Светозарной.

— Ну, раз ты так считаешь… Это не обязательно, — рассмеялась суани. — Главное, результат. Ты её собственность. Она заинтересована в тебе.

К павлинам, совам и воробушкам такой интерес от женщины, пускай она раньше и считалась самой прекрасной на свете.

— Точно не смою?

— Ну… — протянула Тигги игриво. — Если найдётся более красивая колдунья, которая сможет наградить тебя новым поцелуем, и ты очень хорошо попросишь…

Она подмигнула мне, намекая, кто тут «более красивая колдунья», но тут же стала серьёзной и с её лица пропало всякое благодушие:

— Магия Кобальта. Личная метка. Не задавай глупых вопросов. На тебе тавро[1]. Ну, знаешь, вроде «он мой» или «руки прочь». Кому надо, тот увидит.

— А кому надо?

— Ну, например моему хозяину. Поэтому я так с тобой любезна, как там тебя… Раус.

Полагаю, Светозарным видно. Но не нашим колдунам. Дрянь, что, по словам Тигги (если она, конечно, не врёт по каким-то причинам), никто из наших умников в Айурэ не различит даже с проклятущим микроскопом. Да что там. Даже с телескопом, способным заглянуть на обратную сторону луны, под кровать Сытого Птаха, где он прячет ночной горшок.

— Если ты интересен Осеннему Костру, то можешь быть и полезен другим. Она спряталась. Затаилась и что-то готовит. Всегда мечтала сломать ваши Небеса и вернуться в город. А значит, рано или поздно она придёт за тобой. Уж не знаю, по какой причине — то ли из привязанности к тебе и прошлому твоей крови, то ли потому, что ты вместе с Колыхателем Пучины… как бы это образно выразиться, долби меня дятлы? А… разгромил её в битве у полей солнцесветов.

Тигги хихикнула, довольная собой, прикрывая рот рукой. Но уже через секунду её лицо опять посерело и она, исказив рот, крикнула высоко и тонко:

— Заткнись!

Упала на колени, запустила руки в чёрную от мокрого пепла землю. Зарычала. Заплакала. Слезы потекли из единственного глаза. Было… странно. Я не очень понял, что мне делать.

— Не надо! — проскулила суани. — Пожалуйста! Ну, пожалу…

Её дыхание перехватило, грязная рука сунула руну в рот, седьмая дочь, взвизгнув, шарахнулась в сторону, подлетела в воздух, когда сотканная из крови шестерёнка, разрезала обезьяноподобную тварь на две неравные половинки, словно призрачная пила.

Густо запахло железом.

Тихо смеясь, Тигги поднялась на ноги, направилась к разорванному телу. Там, где её ноги оставляли следы, начинали прорастать тонкие, бледно-белые подснежники. Спустя несколько мгновений они застывали, превращаясь в стекло. Это было куда более странно, чем клевер Кровохлёба.

— Теперь ты перестанешь говорить, да? Теперь перестанешь! — в голосе суани звучала ненависть. Она обратила на меня пылающий взгляд.

Собственно, теперь-то я не сомневался, что с ней происходит. Ил свёл её с ума и она, постоянно находилась то в себе, то… совсем, дери её совы, не в себе. Безумие стало частью жизни этого существа.

Тут уж я думал мне конец, но по её плечам пробежала дрожь, она провела предплечьем по вспотевшему лбу, пробормотав:

— Ненавижу седьмых дочерей. Постоянно кажется, через них за мной следит кто-то ещё. О чём мы говорили? Да. И вот, мой маленький родной любимый выродок, мы подходим к самому важному, — голубой глаз засиял зловеще. — Когда-нибудь Осенний Костёр придёт к тебе. Чтобы отомстить или наградить ещё одним поцелуем. Когда произойдёт столь печальное для тебя событие, ты расскажешь об этом мне. А я передам любезничному господину.

Угу. Расскажу. Если выживу.

— Зачем ему это?

— Не забивай свою голову играми взрослых, родной, — она выковыряла из глаза медный пятак, показав тьму глазницы, положила мне кругляшок на ладонь.

Монета была удивительно горячей. Ещё немного и я бы сказал, что раскалённой.

— Это тебе подарок. Плата за помощь, — металлическая улыбка. Снова издёвка. — Я буду проверять тебя. И давай без вранья. Когда мне врут, я злюсь.

И она, развернувшись, немного сутулясь, пошла на месяц, шурша красно-зелёным плащом, отмечая свою дорогу стекленеющими первоцветами. Очень хотелось разбить их все.

Но я заставил себя сдержаться.