Птицелов

Глава девятая Седьмое письмо

Я мог бы сказать, что Август Нам — большой оригинал, если бы не был ещё большим клюнутым совой чудаком, чем он.

Обычно благородные, особенно если им повезло принадлежать к одному из Великих Домов, вроде Жаворонка, селятся в Айурэ согласно традициям. Локально и обособленно. Поближе к своим.

Сия традиция возникла в прежние столетия, когда конфликты между Домами были не чета нынешним и кровь на улицах лилась рекой. Тогда толпой отбиваться от врагов было проще.

Впрочем, и нападать тоже.

Теперь же, в нашу странную сонную эпоху, времена наступили гораздо более мирные. Горячая кровь выдохлась или же ей помогли стать куда менее… так сказать… густой, выбирайте, что хотите. Поэтому новые поколения Чаек, Жаворонков, Журавлей, да Грачей вылетают из фамильных гнезд, расселяясь в местах, которые им куда больше по нраву, чем кладбищенская тишина Великодомья.

Благородные постепенно расселяются по Айурэ и даже его отдалённым пригородам, все дальше и дальше уходя от дворца Первых слёз.

Август Нам решил поселиться возле отвесного берега Соловьиной Купели и его бежевый трёхэтажный особняк нависал над золотистой водной гладью городской бухты, узким каналом связанной с Эрвенорд. Этот бойкий, всегда живой район, зажатый на перешейке между Пляской Страниц и Птичьим Колодцем, украшенный огнями, даже для меня был слишком шумен.

И… слишком жив.

Его вечная кутёжная суета, продолжающаяся от заката до рассвета, куда более ярка и неуемна, чем в Кожаном Сапоге или Талице. И я, пожалуй, не готов припасть к подобному бодрящему потоку за все сокровища мира. После Ила, где кровь порой кипит из-за свалившихся на тебя событий, ваш покорный слуга желает толику спокойствия и отдыха.

А на северном берегу бухты Соловьиной Купели с этим довольно большая напряжёнка.

Впрочем, сам дом Августа мне нравится, в отличие от той суеты, что творится вокруг него. Здесь высоченный надёжный забор, три связанных между собой висячими переходами круглых садика, тенистых и в некоторых местах больше похожих на фехтовальные площадки (что недалеко от истины).

Над самой Купелью, выдаваясь вперёд футов на пятнадцать, находилась мраморная открытая терраса. Здесь особенно приятно по вечерам, когда вода на краткое время принимает золотистый цвет, под стать смысла Купели.

Века назад, ещё до прихода Птиц как говорят, поклоняющиеся Рут первые поселенцы, пришедшие из-за моря, хоронили на берегах бухты своих умерших. Погребальные костры загорались за час до рассвета, встречая поднимавшееся в тумане и дыму солнце. Некоторые прогорали к закату, в миг, когда священники выходили с пятнадцатирядными лампадами на обряд проводов светила и ежедневную молитву о том, что рубиновый месяц не имеет сил проникнуть в нашу часть мира.

Тогда прогоревший пепел и золу бросали в золотую воду, под песни прощания, и Эвернорд уносила то, что было некогда людьми, к своей дельте, а потом и дальше.

В море.

Но теперь всё изменилось. Уже никто не помнит, как называлась бухта прежде. Теперь по берегам вырос современный город, а Соловьиной Купелью это место стало называться с традиции айурцев бросать в воду монетки. Причин так поступать нашлось множество, и так до сих пор не устоялась какая-то одна.

Кто-то это делал ради удачи, кто-то в память об ушедших. Некоторые так просили Одноликую о помощи и заступничестве, хотя знающие люди из Собора Рут на подобное действо лишь качали головами да называли древними предрассудками.

Но большинство рассудили, что хуже точно не будет. Поэтому айурцы часто приходят со своими желаниями, молитвами и памятью к обрывистым скалистым берегам и нет-нет да бросают в глубокий омут монетку. Кто воробья, кто сову, а кто и полновесного золотого соловья.

Монеты ложились на дно годами, и достать их оттуда могли лишь на редкость удачливые горожане. По двум причинам. Во-первых, глубина здесь была этажей в пять, а вода мутной. Во-вторых, если тебя поймают за подобным занятием, то с удовольствием поколотят за кощунство, да выбросят обратно в воду. И шанс, что ты дождёшься прихода грачей (и что они захотят заметить тебя), а не пойдёшь на дно вслед за добытой монетой, крайне невелик.

Никто не любит тех, кто отбирает деньги у Рут.

Если только это не городские власти.

Раз в двадцать лет город опускает у выхода из бухты заслоны старой плотины, ставит помпы и выкачивает в реку всю воду, обнажая илистое, полное рыбы и монет дно. Рыбу отправляют на рынки, монеты же город делит между Собором и казначейством, получая довольно хорошие суммы.

Впрочем, я отвлёкся.

Вид с веранды у Августа прекрасный. И на воду, и на прогулочные лодки, и на разноцветный район.

Сегодня Капитан встретил меня в Третьем круге — саду, обрамлённом шелестящими на ветру пальмами, на площадке, засыпанной мелкой каменной крошкой, шуршащей, стоило подошвам мягких туфель коснуться её. Обнажённый по пояс, вращая короткий ребристый чёрный нуматийский боевой посох из граба, он обменивался быстрыми ударами с Бёрхеном.

Личный слуга Августа, ещё один детина (пускай и не такой мощный, как Ларченков), мускулистый, с лицом похожим на кирпич, и усами, которым позавидовал бы какой-нибудь таракан, столь длинными и пышными они были, дрался с холодной головой, избегая касаний вражеской палки по пальцам, предплечьям, бокам и лбу.

Для Капитана это был вполне себе равный противник, ибо фехтованию они учились оба, одновременно, и чуть ли не с самого детства, что в традициях у Жаворонков, готовивших слуг для своих детей с рождения.

Бёрхен тёртый калач, отслуживший в «Рослых парнях», а после отлично покуролесивший по Илу вместе с «Соломенными плащами», пока этот Ил его не достал. Теперь, стоит ему лишь ощутить запах пространства за Шельфом, как происходит припадок, и здоровяк разом теряет всю суровую брутальность, становясь не опаснее кочана капусты. Поэтому, как вы понимаете, с вояжами в мир розового месяца ему пришлось покончить и теперь лишь провожать господина в походы.

«Встречать» я не говорю, ибо не знаю, встречает ли Бёрхен, ставший дворецким, хозяина — одежда которого прованивает Илом так, что о его возвращении должны выть все окрестные собаки с соседних улиц.

Служанка, что привела меня сюда — с седеющими волосами и ровной спиной — указала на беседку, предлагая подождать, а затем удалилась, рукой прогнав вышедшего из кустов олеандра бордово-оранжевого фазана.

Посохи стучали друг об друга, крутя круги и восьмёрки, переходя в быстрые тычки и обманные восходящие удары. Двое двигались, потея, блестя на солнце, шурша по гравию, и Август, ловкий совиный сын, ибо уж я-то знаю, на что он способен, никак не мог подобрать ключик к обороне Бёрхена.

Посох мелькнул у Капитана над головой, и он отклонился назад, когда ловкий выпад, остановленный в последний миг, проник сквозь его оборону, застыв в дюйме от подбородка.

Я пять раз хлопнул в ладоши. Со всем уважением, между прочим. Подловить Августа — это не цыплят украсть.

— Бёрхен, ты, как и прежде — хорош.

— Благодарю, риттер, — усач поклонился, не скрывая довольную рожу.

— Конечно, он хорош, — проворчал мой добрый знакомый, бросая посох слуге (тот ловко поймал его левой рукой). — Иначе каких сов я плачу ему соловьями? Рад тебя видеть, Медуница.

— Живым и свободным?

— Живым и свободным, — серьёзно подтвердил командир отряда.

— Спасибо, что замолвил за меня словечко перед Авельслебеном.

— Пустое.

Он развязал тесёмки коротких штанов, сбросил их, оставшись обнажённым. Расторопный Бёрхен вылил на господина целое ведро воды, смывая пот после тренировки. Подал раскрытое огромное полотенце, а после махровый халат фисташкового цвета.

— Как поживает ритесса Рефрейр? — спросил Капитан, когда отфыркался и вытер волосы.

— С чего бы мне это знать? — невинным тоном поинтересовался я.

Он глянул на меня одним глазом, выражая этим взглядом всю степень своего несуществующего возмущения:

— Не заставляй меня думать о тебе хуже, чем ты есть, мой друг. Как истинный риттер, ты должен был первым делом посетить её, а не меня.

— Каюсь. Первой я посетил свою бабку. А потом уже заглянул в гости к Чайкам.

— Как поживает ритесса Рефрейр? — повторил он, возвращая полотенце слуге. — Впрочем, прости мои дурнейшие манеры. Я слишком одичал за время тренировки. Это непростительно.

— Прощаю со всей сердечной теплотой.

Он ухмыльнулся:

— Я договорился о встрече, как ты и просил. Бёрхен?

Тот достал из кармана штанов часы, щёлкнул крышкой:

— Риттер Зеехофер прибудет через десять минут.

— Прекрасно. Встреть его. Прикажи накрыть стол на три персоны, — Капитан посмотрел на меня, вспомнив что-то. — И исключи креветок и крабов.

— Будет сделано, риттер.

— Необычную вещь ты попросил, Медуница. Я удивлён и даже сперва не поверил, — сказал мне Август.

Я протянул ему светло-жёлтый конверт. Это было седьмое письмо, которое мне пришлось проигнорировать, когда я прочёл сообщение от брата Оделии.

Август пробежал взглядом, посмотрел на дату:

— Ты не спешил.

Это да. С ответами на письма у меня порой случаются большие… скажем так… задержки. Моя дурная черта.

— Сам помнишь, что произошло в последнее время. Было не до того. И я думал, как решить проблему. Зеехофер из Дома Журавля. Но вы родственники.

— Всего лишь троюродные братья. Впрочем, я пользуюсь у него авторитетом, ты это знаешь, так что ваш разговор пройдёт куда более гладко, чем без меня. Вижу, отчего он ищет встречи с тобой, — махнул конвертом. — Но твоё решение?..

— Его не обрадует, — усмехнулся я.

— Надеюсь, у тебя есть логичный и не обидный отказ.

— Ты мне нужен для того, чтобы риттер случайно не оскорбился. Враждовать с целым Великим Домом я совершенно не готов.

Его усмешка была многообещающей. Вроде: «я конечно приложу усилия, но поди пойми этих спесивых Журавлей. Сам знаешь, каков их дом». Я знал, потому и попросил Августа организовать встречу.

Риттер Хего Зеехофер из Великого Дома Журавля, оказался не так симпатичен, как его сынок, с кем я имел честь познакомиться возле анатомического театра, когда забирал Элфи после лекций.

Он был высок, болезненно-бледен и ещё более болезненно-худ, с длинными седыми волосами до плеч, лицом плоским и угловатым. Запакованный в чёрный сюртук, застёгнутый на все пуговицы, гость больше походил на гробовщика, который ночь провёл в собственном гробу, сделанном не по меркам очень тесным, а поэтому теперь мужчина двигался, словно краб с пробитым клювом чайки панцирем, опираясь на внушительную, окованную серебром трость.

С Августом они обнялись, мне он поклонился. Я извинился за долгий ответ и назвал причиной обстоятельства, происходящие в Айурэ. Пусть сам придумает, как я с этим связан. Выпили кофе, съели несколько сэндвичей, обсудили погоду и даже налоги на шёлк из Донгона. Я не спешил, ожидая, когда он придёт к важному для него.

— Риттер Люнгенкраут, — сказал этот неулыбчивый человек, показав служащему у стола Бёрхену, что чашку для кофе стоит наполнить вновь. — Полагаю, несмотря на весьма туманные фразы в моем письме, вы прекрасно поняли, для чего я искал встречи с вами.

— Понял, — признался я. — Но предпочёл бы, чтобы вы, по возможности, говорили прямо, дабы между нами не было никаких недопониманий.

— У меня есть сын.

— Имел честь видеть этого достойного молодого человека совсем недавно.

— Тем лучше, — он ничуть не удивился. — Ему семнадцать. И закон старших семей Дома требует, чтобы в ближайший год я назвал ту семью, с которой моя желает породниться. Его заинтересовала ваша племянница и, признаюсь, я не из тех людей кто прислушивается к юнцам, разум которых далёк до идеалов.

— Как и у всех нас в этом возрасте.

Его бледные губы тронула улыбка согласия.

— Но я навёл справки через знакомых. Чтобы прежде, чем искать встречи, понимать, с кем имею дело.

Полагаю, он узнал больше, чем желал. И был немного удивлён. Мы не скрываем, чьи мы потомки, но и не орём об этом на ближайшем перекрёстке. Так что кому надо, тот найдёт информацию.

— Изначально я обратился к ритессе Хайденкраут, — Зеехофер помедлил, так что я примерно представил, что Фрок могла ему сказать. Усмехнулся про себя. — И узнал, что опекуном юной ритессы Люнгенкраут являетесь вы.

— Так и есть, риттер. Скажите вслух, чего вы желаете?

— Чтобы вы подумали о союзе между нашими семьями.

Это то, о чём я предупреждал Элфи. Рано или поздно подобное должно было случиться.

— Полагаю, вы знаете, что ей ещё не исполнилось шестнадцати и до возраста, когда можно войти в Собор Рут рука об руку, ещё далеко.

— Поэтому я и прошу о том, чтобы вы подумали.

Перевожу, любезные мои. Под «подумали» от меня ждут предварительного согласия, которое через год само собой превратится из предварительного во вполне… реальное.

— Я бы не торопил события, риттер, — признался я.

Он посмотрел на Августа, передумал считать мои слова оскорблением, ровно попросив:

— Будьте любезны объяснить.

Ох. Вот уж чего я не люблю, так это объяснять очевидные вещи:

— Вы знаете, чей она потомок.

— Разумеется, я узнал.

— И даже после этого всё же согласны принять в столь уважаемую семью? Взять на род такие риски?

Тот молча смотрел на меня, совершенно не понимая, о чём я.

— Мой троюродный брат не видит подвоха, — улыбнулся Август, бросая в рот оливку. — Скажи-ка, Хего, сколько колдунов появилось в твоей семье, скажем… за сто последних лет?

— Как и в твоей. Трое, — нахмурился гость.

— Раус. Будь любезен, скажи моему любимому родственнику, сколько колдунов появилось в твоей семье, скажем за пятьсот лет?

— Ни одного.

— Смекаешь? — подался к Зеехоферу Капитан.

— Хм… Хочешь сказать…

— Ни одного колдуна. При всех возможных связях с другими родами за все века со времён восстания против Птиц. Такова участь одного из детей Когтеточки, которую он передал всем последующим поколениям.

Это заставило его задуматься. Колдун в семье для любого Великого Дома — большое подспорье. Разумеется, носителей дара можно и нанять, но одно дело, когда чужой, а другое — свой, вхожий во внутренний круг. Знающий то, что чужакам знать совершенно не полагается. И я видел в глазах Зеехофера, как работает его мысль: раздражение, что не учёл эту лежащую на поверхности переменную, сомнение — не ошибается ли Август и… упрямство.

Ах, любезные мои, знали бы вы только о легендарном упрямстве всех Журавлей. Это такая же обыденная в Айурэ вещь, как логика Жаворонков, мстительность Чаек или же вспыльчивость Пеликанов (впрочем, последнее по моему приятелю Голове точно не скажешь).

— Всегда есть шанс на исключение.

Август пожал плечами:

— Мир состоит из этих исключений. Они случаются неожиданно, непреднамеренно и в тот самый момент, когда даже совам не нужны. Ты в любом случае останешься в проигрыше, прости Раус, что я такое говорю о крошке Элфи. Она чудесная юная ритесса и мудра не по годам, но для Великого Дома ситуация смертельная.

— Скажи то, чего я не знаю, — усмехнулся я. — Иначе с чего никто из высочайшей современной знати до сих пор не сплёл ветви крепких уз с моей древней фамилией.

Зеехофер поёрзал на стуле, в раздражении всплеснул руками:

— Дерите вас совы, риттеры! Добейте меня!

В глазах Августа заплясали озорные сычики, он приподнял бровь, как бы спрашивая, кто из нас будет это делать?

Я счёл нужным двинуть уголком рта, показывая этим глубокий скептицизм, что моё мнение оценят адекватно и в полной мере. Пусть командир «Соломенных плащей» разбирается с собственным родственником.

— Если мы правы — все твои потомки обречены лишиться магии, потому что кровь изъяна ребёнка Когтеточки крайне сильна. Никаких колдунов в этой ветке Журавлей. Никогда. Сам знаешь, что лет через сто на твоих правнуков начнут коситься, а потом… Ну, помнишь, как это бывает в воспитанных, уважаемых, старых семьях, где имеются отсохшие ветви, которые не приносят кусту никакой пользы. Их отрезают. Довольно печальная перспектива, пускай и растянутая на долгие годы.

— А если прав я? Почему я останусь в проигрыше?

— Последняя ветка потомков Когтеточки выжила в гражданских войнах во время борьбы за власть во дворце Первых слёз только потому, — Капитан стал загибать пальцы, — потому что Люнгенкрауты не участвовали в борьбе за власть и не поддержали родичей, владеющих колдовством. Это первое. Второе — потому что у них не было дара к магии и их не сочли опасными. Особенно когда они доказали пользу предку нынешнего лорда-командующего. Понимаешь, на что я намекаю? Породниться с Великим Домом. Появиться колдуну, потомку Когтеточки. Как эта карта будет разыграна Журавлями?

Зеехофер нахмурился.

— Немного не тот вопрос, — я был очаровательно мил. — Правильный: как это воспримет лорд-командующий и его окружение? Не возникнет ли у них мысли, что в прошлом они допустили ошибку, оставив некоторых из нас в живых? И что будет дальше? Что бы ты сделал, Август, будь на месте правителей?

— Конец Журавлям, — жёстко ответил он. — Великий Дом, смешавший свою кровь с кровью прошлых правителей, да ещё и обладающих колдовской силой — это вызов для власти. Потому что кто-нибудь однажды обязательно вспомнит об утраченных правах и потребует их назад. Кто поддержит Журавлей? Один Дом точно. И ещё два, сейчас колеблющихся — вдруг возьмут и перейдут на вашу сторону? Полки, военные, часть Школы Ветвей. Это гражданская война, мой друг. Её лучше купировать сразу.

Он пошевелил указательным и средним пальцами, изображая ножницы. Чик-чик. И нет проблемы.

— Так что получить магию от его крови — плохая идея. Гораздо хуже, чем не получить её для всех грядущих потомков, до той тёмной эпохи, когда Сытый Птах спустится с луны и пожрёт мир, созданный Рут.

Я видел в глазах гостя разочарование. Потому что он, действительно, грезил о выгодном варианте, когда его Дом заполучит старую кровь и сможет использовать для укрепления своей семьи. Что же. Не он первый. В прошлом уже пытались, но быстро приходили к мнению, что играть с пустой картой на руках против лорда-командующего и Небес — тухлое дело.

Не стоит оно того.

Зеехофер своим умом до этого не дошёл, но по счастью рядом был добрый Капитан, который объяснил очевидные вещи буквально двумя пальцами.

Чик-чик.

И всё же он сомневался. До сих пор сомневался. То ли из-за упрямства, то ли… совы его знает, что было в башке у этого скособоченного лорда.

Он взял трость, задумчиво протёр платком серебряный набалдашник, критически оценил результат. Судя по лицу, не остался доволен (скорее всего нами, а не своей тростью), проворчал:

— Ты всегда был сметливым, Август. С самого детства. Это я тугодум и медленно оцениваю очевидные вещи. Но я помню, что если делать не так, как ты советуешь, обычно бывают последствия. И всё же… И всё же я хотел бы… — он осёкся, понимая, что слова «хотел бы» не очень продуктивны, ибо все мы чего-то хотим. — Я был бы благодарен, если смог бы увидеть юную ритессу в моём доме. Разумеется, вместе с вами, риттер. Скажем, через три дня?

— Стоит ли давать ложную надежду твоему сыну? Зачем смущать юные умы, если дело не пойдёт дальше званого обеда? В таком возрасте всё очень… хрупко, — Капитан неожиданно открылся для меня с совершенно иной стороны.

— Дери тебя совы, братец! — едва не вспылил Зеехофер. — Я вбил себе это в голову. Хочу увидеть ту, кем заинтересовался мой сын!

— Сейчас это всё равно невозможно, риттер, — ответил я, глядя поверх его головы, на листья пальмы, шелестящие под свежим ветром, дувшим над бухтой и прогонявшим тяжесть жары, которую, казалось, отдавали даже камни вокруг нас. — Юная ритесса не в городе.

— Как удобно… — буркнул Журавль. — Где же она, если мне позволителен такой вопрос. И когда вернётся?

— Она в Иле. В самостоятельном путешествии. И в данный момент я не могу предсказать день её возвращения.

Зеехофер уставился на меня, едва не распахнув рот. Затем потребовал объяснений у Августа, но тот лишь развёл руками с очаровательнейшей из улыбок, словно я только что сообщил, что Элфи отправилась в дендрарий парка у дворца Первых слёз, чтобы любоваться бесконечными сортами лилий, а не шастает по пространству, где любая встреча может закончиться смертью.

— Он никогда не шутит с такими вещами. Айурэ полон девиц с густой кровью, братец. Достойных твоей семьи и сына. Не над одной Элфи Люнгенкраут распахнула крылья золотая птица. Советую обратить внимание и на других достойных юных ритесс. А то выйдет история, как с Оделией Лил. Помнишь же её? Ничего хорошего. Сплошная головная боль для семьи.

Когда он ушёл, мы некоторое время молчали. Капитан, чему-то улыбаясь, беспечно намазывал утиный паштет на сдобный белый хлеб и щурился, довольный жизнью так, как этим может быть доволен только… Капитан.

В любых обстоятельствах.

— Может, мне жениться на ней? — задумчиво произнёс он, откусив от сэндвича, прожевав и запив толикой уже порядком нагревшегося вина.

— А? — довольно глупо спросил я, забыв о виде с веранды.

— На Элфи. Как думаешь?

— Эм… — я был несколько обескуражен открывающимися перспективами, а Август, словно не замечая этого, всё с такой же беспечной меланхолией продолжил рассуждать.

— Жизнь постепенно перекатывается за половину, и я скучаю. В Айурэ, ты удивишься, не так уж много развлечений, а те, что есть — давно приелись.

— Не то, что молодая жена.

Он звонко щёлкнул пальцами:

— Попал прямо в сову! С той лишь разницей — что умная молодая жена ещё лучше. А уж то, что она может ходить в Ил… с ней точно не будет скучно.

— Ты первый человек, кто не осудил меня за то, что я отпустил её.

— Отправил, — Август погрозил мне пальцем. — Не открыл калитку, а просто толкнул ритессу в распахнутый зев. Не осуждаю. И понимаю. Потому что неоднократно видел тебя там и твоё преображение.

— Моё преображение? — я желал объяснений.

— Как у пловца, который долго жил в пустыне, мечтал о море и, вот, он ринулся в волны, а теперь с наслаждением плывёт куда-то в сторону почти погасшего у горизонта солнца. У вас одна кровь, так что потомков Когтеточки должно необъяснимо тянуть в Ил. Этого не остановить никакими запретами.

— И отчего же я должен выбрать Жаворонков, а не Журавлей?

Капитан делано возмутился, скопировав физиономию тех расфуфыренных повес, которых я иногда вижу среди нашего общества в момент, когда кто-то начинает спор о париках.

— Разве недостаточно того, что Журавли невероятно унылы?! А мой Дом, пускай и имеет некоторые незначительные недостатки (о коих я предпочту умолчать, так как негоже о таком говорить опекуну ритессы), но куда лучше многих. Мы сторонимся политических битв. Тех, которые рискованны, разумеется. И предпочитаем наблюдать, а не влетать на белом коне в коронационный зал.

Тут я его раскусил и рассмеялся:

— Валяешь дурака и пытаешься меня напугать.

Он стал серьёзным:

— Чуть-чуть. Элфи милый ребёнок, но, боюсь, я сделал бы её несчастной. «Соломенные плащи» занимают все мои мысли. Однако просто имей в виду, что если кто-то из тех, кому опасно отказывать прямо, очень насядут, я готов отвести её под венец, как говорят россы.

— Ценю, друг. Что ты готов лишить свой род магии ради меня и спокойствия Элфи.

Его смех был раскатист и звонок. Молод. Ярок.

— Поражаюсь тебе, Медуница! Ты можешь часами говорить об Иле, рассказывая про какой-нибудь проклятущий лиловый корешок или кочку, знаний об этом месте в тебе хватит на целую библиотеку, но ты абсолютно несведущ во всём, что касается браков, потомков, предков, семей, отношений и всей остальной важной составляющей Айурэ. В том числе и в жизни тех, кто является твоими друзьями.

— Ну, о том, что Зеехофер твой дальний родич я постарался узнать, — хмуро оправдался я. Он, конечно же, прав. Я драных павлинов не знаю ничего ни о его жизни, ни о жизни Головы. Всегда в этих вопросах старался держать дистанцию и не лезть туда, куда меня не приглашали.

— Я не боюсь навсегда заглушить колдовскую ветвь потому, что моя младшая дочь заканчивает Школу Ветвей в следующем году. Дар уже передан. Так что я свободен от обязательств перед Домом.

— А старшая?

— Не склонна к колдовству. Выдана замуж. Я в скором времени могу стать дедом.

Я должен был спросить о его жене, но не спросил. С учётом того, что он может жениться во второй раз, в его истории не будет ничего хорошего, а ковыряться там при помощи ранорасширителя и пинцета я не желаю. Предпочту перевести разговор на другую тему:

— Что это было? Я о Зеехофере.

— Хм? Тебе надо объяснить?

— Везде ищу подвох последнее время. Или двойные мотивы. К примеру, не был ли весь этот разговор проверкой.

— На что? — он спросил уж слишком небрежно.

— На лояльность.

— Я подумал также, как только ты показал мне письмо. Хотя оно и попало к тебе, по твоим словам, до событий в Кварталах Пришлых. Сейчас ты — тот человек, судьба которого всё ещё болтается между луной Сытого Птаха и землёй с голодными хищниками. Кто-нибудь может захотеть сбить щелбаном или вверх или вниз. С одним и тем же неутешительным итогом. Нужен лишь повод.

— Государству не нужны поводы, чтобы делать это с людьми, даже старой крови.

— Государству возможно, а вот заинтересованным людям — очень даже нужны. — Капитан взял с тарелки с фруктами персик, покрутил его в руке, передумал, положил на место. — Заинтересованным людям такой повод требуется. Иначе с них спросят. Скажем так… другие заинтересованные люди. Силы, управляющие Айурэ, находятся в хрупком балансе, и никто не желает, чтобы тот разрушился из-за опрометчивых действий конкурентов. Хего неплохой человек, хоть и не всегда понимающий, что происходит вокруг. Поэтому он и не на главных ролях среди Журавлей. И я бы сказал, что вряд ли он тот, кого отправят проверить, не грезят ли Люнгенкрауты возвращением власти и готовы ли ради этого объединиться с Великим Домом. Но, мой добрый друг, не поручусь за него полностью. Потому что до сих пор власть нынешнего лорда-командующего…

Август огляделся, подался ко мне и прошептал таинственным театральным шёпотом:

— Скажем так, номинальна. А твоя маленькая семейка, если посадить её на трон, да приподнять повыше силами Домов, всё ещё имеет право называться наследниками. Когтеточка был вторым правителем, когда Отец Табунов отказался от власти, которую ему дал как раз Когтеточка.

— Века прошли.

— А кровь помнит. И некоторые люди тоже.

— Если бы мы имели хоть какой-то шанс стать правителями этого города, нас бы уже уничтожили.

Капитан поднял обе ладони, покачал ими:

— Помнишь, я говорил тебе о балансе? Пускай хрупком, но таком важном? Вы в балансе с Айурэ, с Домами и лично с семьёй лорда-командующего. Уничтожить вас, может, и просто, но что от этого потеряет государство? Ваши уникальные знания, к примеру.

— Соглашусь. Хотя хочу тебе напомнить, что мы не являемся монополистами на знания об Иле.

— Разумеется. Но именно твоя бабка вхожа во дворец Первых слёз и ездит туда по первой просьбе…многие годы.

— Я в курсе. Как и в курсе того, что когда её не станет, эта обязанность будет взвалена на меня, — тут до меня дошло, раз Фрок уезжает из города, то это «не станет» дери его совы как близко.

— А после на твою Элфи. И так до тех пор, пока ваш род не угаснет или не найдётся дурак, который бросит вызов лорду-командующему. Впрочем, что мы о всяких глупостях в такой чудесный и ленный день? Как твоё настроение?

— Не очень.

— Отчего же. Тебе не нравится еда?

— Она бесподобна. Но меня жутко раздражают ребята, что по твоему приказу ходят за моей спиной. Уже даже не скрываются.

Этот совиный сын даже не дрогнул и не стал ничего отрицать. Отправил в рот чёрную виноградину, прожевал, бросил небрежно:

— Зачем, если ты знаешь об их присутствии. Кто там сегодня?

— Сычик и Ян. В отличие от Жана и Манишки отказались от обеда. И даже от нескольких монет на выпивку.

— А, — понимающая улыбка. — Так ты пробовал их перекупить?

— Пробовал. Но, оказалось, они совсем не любят деньги.

Мы оба хохотнули из-за услышанного. Ребята из «Соломенных плащей» слишком уважают Капитана и не желают его гневить, чтобы продаваться другому даже за гору соловьёв.

— Моя опека тебя раздражает?

— Ужасно, — признался я. — И мешает. Поверь, я благодарен за заботу, но каким-то образом до этого справлялся собственными силами.

— Тогда в Айурэ не приходили Светозарные (во всяком случае, в последние десятки лет). А ты не ввяз по уши в птичий помёт. Но, воля твоя, найду им новое задание.

— Звучит подозрительно.

— Один пост будет дежурить на улице. Сниму им комнаты напротив твоего дома. И приставлю охрану к нашей Элфи.

Отказываться от такого было глупо. Девочку стоило поберечь. Потому что тот, кто отправил за нами ночью Серебряного колдуна (пускай он и умер после встречи с Оделией), всё ещё жив. Вряд ли забыл обо мне. Хотя, полагаю, не будет мной заниматься, когда всё сорвалось с Медоусом и я оказался под бдительным вниманием подозрительного Фогельфедера. И всё же, стоит исключить риски для Элфи.

— Очень любезно с твоей стороны.

— Значит, решено! — он хлопнул ладонью себя по колену. — Это меньшее, что следует сделать. Какие у тебя планы на вечер? Я ожидаю, что твоей изворотливый разум преподнесёт мне что-нибудь интересное.

— Ты человек с не меньшим «приветом», чем я. Поэтому «интересное» в твоём понимании пугает любых нормальных людей. Если тебе требуется нечто столь же удалое, как события в Шестнадцатом андерите или же Солнечном павильоне, то вряд ли я смогу тебя порадовать.

— Буквально разбиваешь мне сердце. Я и так пропустил твоё приключение с Медоусом.

Не сказал бы, что это можно назвать приключением. Оно закончилось паршиво и вышло мне боком. Со всеми вытекающими… последствиями.

— Ты не поинтересовался, что произошло.

— Зачем? Голова мне рассказал в подробностях. Спешу заметить, всё случилось так, как я и предполагал, когда мы нашли Сонную Оделию — добра это не принесло. Но по-человечески мне её жаль… Так что происходящее в Кварталах Пришлых мне более-менее известно.

— Полагаю, тебе неизвестна история с Плаксой.

— А что с ним такое? Опять куда-то влип?

— Ну, это вторая причина, по которой я пришёл к тебе.

Я рассказал о наших ночных приключениях с Элфи и участии в этом деле Плаксы.

Капитан посмотрел на меня с укоризной:

— И ты ещё посмел отказаться от дружеской опеки «Соломенных плащей». Воистину ты последний из уцелевших в списке моих самых беспечных знакомых. Ладно… Значит, Никифоров… Протащил в глазнице семя с седьмой дочерью.

— Вроде всё логично.

Он пожал плечами:

— Или мы выдаём желаемое за действительное. Хочешь задать ему вопросы?

— Очень хочу, — признался я. — Ещё с той поры, как узнал, но столько всего навалилось, что приходится это делать с задержкой почти в два месяца. Где он живёт?

— Без понятия.

— А как ты с ним связывался, когда отряд собирался в рейд?

— Никак. Сообщения большинству наших отправляет Бёрхен. Именно для этого нужны слуги, Медуница. Чтобы освободить твоё время. Разгрузить тебя от дел. Попробуй как-нибудь. Но всем, что касается россов, занимался кое-кто другой. К нему нам и надо пойти, — он довольно улыбнулся. — Кажется, нас всё же ждёт небольшое приключение среди невыносимо скучных будней.

— И к кому мы идём? — я не разделял энтузиазма Августа.

— О, тебе точно это не понравится, — сказал этот павлиний сын.