Птицелов

Глава двадцатая Птицелов

Ветер крепчал, злился, вот-вот грозился обернуться ураганом. Я сидел в каменном распадке, укрываясь от стихии за нависшим лиловым камнем, изъеденным временем: холодным и растрескавшимся. Ветер выл словно безумный, не собираясь стихать и уже несколько дней тревожил меня страшными звуками, словно желал выгнать из укрытия, обмануть, убедить, что рядом ходят Светозарные или ещё кое-кто похуже. Он не знал усталости, рвался точно цепной пёс, злился, не имея возможности укусить.

Прошло шесть дней, как ушёл Рейн, и я терял всякую надежду. Брат строго-настрого приказал мне уходить, если он не вернётся к концу третьего дня. Не ждать и не дёргать сову за хвост, но я считал иначе.

Я желал его возвращения и не верил, что он может не вернуться. Только не Рейн. Раз уж мы смогли вдвоём с ним зайти так далеко, то вместе возвратимся обратно в Айурэ. Поэтому я решил ждать его до самого конца, но сам не знал ответа, когда придётся принимать тяжёлое решение и бросить старшего, повернув к Шельфу.

Было холодно, я, кутаясь во все вещи, какие у меня были, укрылся соломенным плащом, словно плотным одеялом, и наблюдал за безумной каруселью сизо-фиолетовых туч, грозными исполинами закрывавших небо.

Ветер и тучи — основа этого недружелюбного к человеку мира, говорили, что эти пространства не были предназначены для людей и не ждали их. Мне показалось всё куда более чуждым, странным, нереальным и куда более зловещим, чем сам Ил. Я понял это ещё в первый день, как только мы оказались здесь и на горизонте из фиолетовой дымки появились пики Гнезда. Мы шли, пригибаясь под стылым ветром, через долину из спёкшегося стекла, узкой полосой протянувшуюся на несколько десятков лиг. Мёртвая, безжизненная, чудовищно-ледяная, произведшая на меня зловещее впечатление от того, что когда-то сделал наш предок, призвав на помощь Небеса.

Всё стало ещё более жутким, когда огромные горы, похожие на термитники, нависли над нами, а в небе, играя с ветром, на недосягаемой высоте, появились силуэты крылатых существ, которым не было никакого дела до чужаков.

Весь восторг от того, что мы сделали с Рейном, давно улетучился, на смену ему пришли страх, усталость и медленно подкрадывающийся голод. Гордость, что мы смогли сделать то, о чём так мечтал наш отец — повторить подвиг Когтеточки и дойти до Гнезда, была сожрана тревогой. И уже совершенно не важно, что я и Рейн — единственные, кто после великого героя сумели добраться до Гнезда.

Весь путь через Ил, с риском, опасностями, открытием странных новых мест и ещё более странных тварей, слился для меня в долгие месяцы труда, боли, лишений и недосыпа. Порой мне казалось, что я не сделаю больше ни одного шага, упаду и не встану. Возможно, так бы и случилось, если бы не Рейн. Он поддерживал меня, заставлял, унижал, хвалил, стыдил и использовал всё возможные способы, чтобы я не сдавался. Брат был тем, кто видел во мне то, чего не видел я сам, и верил в меня больше всех на этом свете.

Своё четырнадцатилетие я встретил под розовым месяцем, зайдя уже так глубоко, что проще было идти вперёд, чем повернуть в обратную сторону. Неделя сменяла неделю, месяц истончался, пока не стал толщиной в волос, в одну розовую изогнутую нитку, которая однажды перевернулась рожками вниз, а потом и вовсе исчезла, скрывшись за сизо-фиолетовыми тучами. Сперва я не мог смотреть на них долго, слишком уж быстро они летели над головой, от них кружилась голова, и чудилось, ещё немного и я провалюсь прямо в центр этого водоворота.

Теперь же они больше не волновали меня. Существовал иной, куда более серьёзный повод для беспокойства — Рейн так и не возвратился. Я должен был пойти с ним, но за последние недели слишком устал, и он не стал рисковать, оставив меня здесь.

— Вернусь, — сказал он. — Посмотрю, что впереди, принесу солнцесвет. Нам нужны доказательства, что мы дошли. Иначе нам не поверят.

Я хотел сказать ему, что мне всё равно поверят или нет. Обратный путь долог и лучше думать о том, как добраться до андерита, чем о том, чтобы принести туда дикий цветок. Но не стал. Во-первых, он не понял бы. В некоторых вопросах Рейн слишком одержим идеями, оставшимися после нашего отца. Во-вторых, я не желал быть ещё более слабым в его глазах.

Время шло. Я мёрз, старался как можно меньше тратить еды, которой осталось и без того немного, иногда съедая за сутки лишь крошку, оставляя брату. Пил холодную воду, собиравшуюся на камнях, и ждал, ждал, ждал, сжимая под плащом рукоятку тяжёлого пистолета.

Часто засыпал. С каждым днём всё чаще. Проваливался во мрак и выкарабкивался из него, видя всё те же тучи. Иногда выбирался из логова, когда становилось слишком невыносимо и страх перед мифическими Птицами отступал.

Признаюсь, что за дни, проведённые в одиночестве, я никого не слышал и не видел. На границе Гнезда их не было, что и не удивительно, земля здесь слишком пуста и бесплодна, чтобы жизнь желала на ней закрепиться.

На исходе недели я услышал шаги, шорох сыплющихся камушков и несколько секунд сидел, не шевелясь, думая, что мне почудилось, что это очередная насмешка ветра. Рейн, прижимая к груди свой мешок, обмотанный тёплой курткой, очутился рядом.

— Малыш, а ты упорный, — улыбнулся он. — Не сомневался, что дождёшься.

От него странно и незнакомо пахло — миром, которого я не знал, а ещё тёплым молоком, кровью, немытым телом, грязной одеждой и цветами. На левой скуле кровоподтёк, на лбу мелкие царапины, но глаза живые, весёлые, словно он и не устал.

Очень хотелось обнять его, так я был рад, но Рейн не одобряет такого. Конечно же скажет, что я уже не ребёнок и должен держать себя в руках. Поэтому я сказал:

— Думал, тебя уже сожрали совы.

— Подавятся. Нам надо уходить.

— Ты нашёл солнцесвет?

— Нет. Возможно, они растут где-то ещё.

— А Птиц? Птиц ты видел?

Брат сразу же помрачнел:

— Небеса устроили здесь чудовищный разгром. Даже спустя века ничего не изменилось — разрушены даже горы, а два города, что я видел, лежат в руинах, превратились в стекло. И этот удар уходит далеко в их страну. Но кое-что я видел. Потом, Малыш. Нам надо уходить.

Я стал собирать сумку под его взглядом:

— Значит, у тебя никаких доказательств для Айурэ?

Лицо у него стало загадочным, с тем выражением, которое я помню с детства, когда он задумывал проказу в доме Фрок, и Фридриха отправляли за розгой.

— Кое-что есть, — он начал расстёгивать тесёмки своего, обмотанного курткой рюкзака, затем вытащил сверху грязный шерстяной шарф и с улыбкой наклонил ко мне, показывая содержимое.

Я, наверное, с минуту смотрел туда, сперва пытаясь понять, что вижу, а затем стараясь заставить себя поверить, что это правда.

В рюкзаке, занимая большую его часть, обёрнутое в солому и чью-то окровавленную шерсть, лежало птичье яйцо. Ярко-бирюзовое, в чёрную неровную крапинку.

— Это… — мой вопрос повис в воздухе, я страшился задать его полностью.

— Да. Это яйцо Птицы.

Я едва сдержал приступ тошноты, от накатившего на меня ужаса.

— Зачем, Рейн?

Его победная улыбка чуть померкла. Он явно ожидал другой реакции.

— Потому что я могу.

— Мы покойники. Ты что, думаешь, они это так просто оставят? Когда мать придёт за ним…

— Не придёт. Там их десятки на горячей земле, в пещерах. Они просто оставляют их и…

— Но потом вернутся за ними! — я испытывал отчаянье.

— Мы будем уже далеко.

Я очень сомневался, что расстояние остановит настоящую Птицу, потерявшую собственное потомство. Рейн, видя моё выражение лица, испуг, неуверенность, произнёс веско:

— Мы потомки Когтеточки. Мы знаем Ил.

— Ты знаешь Ил. И куда меньше, чем наш отец.

— Нам достанет опыта обмануть глупых куриц. Нас не найдут. К совам солнцесвет, его уже принёс Когтеточка. Мы сделали большее — мы поймали саму Птицу!

Я шмыгнул носом:

— Ты поймал. Точнее взял. И не Птицу, а всего лишь яйцо. Ты, правда, хочешь отнести его в Айурэ?

Усмешка:

— Спрашиваешь. Меня будут называть Птицеловом.

— Тебя будут называть дураком, если это даст жителям Гнезда повод снова прийти в наш город.

Теперь он смотрел зло:

— Не будь ребёнком и нытиком! Ты как Фрок, боишься тени! Оглядываешься на последствия, когда надо просто делать то, что следует.

Сравнение с Фрок мне не понравилось.

— Лучше бы ты ничего не находил. Не крал, — я посмотрел на яйцо и, подчиняясь наитию, коснулся его. Оно оказалось горячим, почти раскалённым, а скорлупа не затвердевшей, всё ещё мягкой и податливой. — Мы не донесём его.

— Попытаемся.

— Ему потребуется тепло.

— Будем греть по очереди.

— В Айурэ у нас его отберут.

— Сделаем так, чтобы этого не случилось.

Его вера была безумна. А я не могу бороться с тем, кто старше меня, опытнее и чьё лидерство в мои четырнадцать было безоговорочным.

— Ты правда предлагаешь мне выбросить его? — он посмотрел с прищуром, злясь. — Оставить здесь?

— Тогда его найдут.

— А если нет? Если они приходят в тот момент, когда из кладки кто-то вылупляется? Спустя сколько? Неделю? Месяц? Год? Оно погибнет здесь в холоде. И даже не убеждай меня вернуться и отнести его назад. Понесёшь ты?

Я не желал идти в Гнездо. А ещё мне было жалко птенца и Рейн, хорошо меня знавший, улыбнулся и его злость как водой смыло:

— Жалеешь чудовище.

— Это птенец.

— И чудовище, Малыш. Настоящее, разумное чудовище. Одно из тех, что когда-то правило нами. Пожалуйста, не забывай это.

— Что ты будешь делать, когда оно появится на свет?

Рейн беспечно пожал плечами:

— Пусть сперва это случится, братишка, а там поглядим.

— Не ври мне, — тихо попросил я, глядя, как он снова кладёт поверх яйца теплый плащ и, поколебавшись, снял с себя дырявый свитер, отдавая ему. — Ты обещал когда-то.

Теперь он смотрел на меня серьёзно, как на равного:

— У меня есть план. Мы принесём его в город, через разрушенный андерит, и дождемся, когда появится птенец. Они обладают магией, Малыш. Говорят, в прошлые века некоторые колдуны могли забирать силу у Птиц.

— Серая ветвь. Она у всех забирает силу, блокируя волшебство, — и тут я понял. — Ты хочешь попробовать вернуть нам магию. Ту, что не досталась нам по наследству. С помощью неё?!

— А вдруг получится? Правда, ещё не знаю как.

Мы вышли из убежища и быстро пошли прочь, повернувшись спиной к пикам-термитникам.

— А если нет? А если птенец и вправду чудовище?

— Тогда мы сразу убьём его.

Это мне не понравилось ещё больше.

— А если он окажется чем-то большим, чем тварь из легенд, жаждущая крови и смерти человечества. Что тогда мы будем делать?

Он услышал моё отчаянье и хлопнул по плечу:

— Мы обязательно что-нибудь придумаем. Как всегда. А теперь не ной и иди побыстрее, если не хочешь, чтобы тебя сожрала злая Птица, Птицелов.

Я не чувствовал ничего. Лишь отупение и полную пустоту. Раб Ароматов исчез вместе с Элфи, ушёл куда-то в кварталы Айурэ, где у него спрятан портал.

Об Отце Табунов я подумаю чуть позже. И о том, что случилось. Что делать. Куда идти, бежать и у кого просить помощи.

Мой дом, в котором всегда кто-то ждал меня, встретил пустотой коридора. Я поднялся наверх, и древо потянуло ко мне ветви, утешая, шелест листьев без всякого ветра был словно голос, говорящий, что дорога найдётся.

Рассвет стучался в окна серым и совершенно опустошающим призраком. Я коснулся древа, говоря, что понимаю, и благодарю его за поддержку. Радуясь, что оно уцелело.

Банку с микаре я просто опрокинул на пол, и она разбилась, плеснув водой, превращаясь в острые куски стекла, захрустевшие под ногами. Медузо-гриб, который ради какой-то глупой шутки считают цветком, забился под ногами, словно выброшенная прибоем рыбина.

Я без колебаний сунул монету Оделии ему в рот, ощущая, как немеет кожа на пальцах и наблюдая за ростом отростков, собирающихся в блестящее зеркало.

Рейн смотрел на меня, сидя среди изумрудных камней, ловящих на себе частые блики костра. За его спиной возвышалась плоская, точно парус, скошенная с одной стороны скала с колоссальным, почти круглым отверстием в центре — в породу когда-то ударила магия, которая прожгла камень, заставив тот пузыриться по краям, словно от встречи с кислотой. Я знал ветвь, которая наносит такие повреждения — когда-то здесь поработал Перламутровый колдун. Розовый месяц, словно любопытная соседка, висел в этом окне, зловещим серповидным зрачком гигантского жеребёнка.

Мой брат выглядел осунувшимся и уставшим. С ввалившимися, заросшими бородой щеками, погасшими глазами и окровавленной тряпкой, перемотанной вокруг пальцев на левой руке. Лишь улыбка была прежней: весёлой и неунывающей. Из моего детства.

Я почти успел забыть её.

— Привет, Малыш, — сказал Рейн. — Мы нашли его. Прямо здесь.

Сказано это было без всякой радости, лишь с усталой обречённостью человека, который очень долго нёс на своих плечах тяжёлую ношу, и вот теперь он закончил свой путь, но испытывает совершенно не то, что ожидал.

— Хочу извиниться перед тобой за день нашего расставания. Мне жаль, что я наговорил все эти слова. И жаль, что не попрощался с Элфи. Очень по ней скучаю, — он усмехнулся горько. — Помнишь, когда-то я думал, что она лишь инструмент к исполнению моих желаний? Оглядываясь назад, я могу назвать себя большим глупцом. Думал, что буду держать зверушку в клетке, а получил нечто куда более… бесценное. То, что часто…

Рейн прервался, вздохнул.

— Не ценил как должно. Не был рядом. И снова исчез, полагаю, что теперь уже надолго. Пожалуйста, извинись перед ней и передай, что я очень горжусь ею. Знаешь, я рад, что ты не пошёл с нами — это того не стоило. То, что мы с Оделией нашли, и то, что открылось нам. Фрок была права, старые кости лучше не трогать, а прошлое не тревожить. Иначе оно может пробудиться и обратить на тебя внимание, как случилось с нами. Хорошо, что этого не увидел отец, он был бы разочарован…

Тень, не принадлежащая Оделии, широкоплечая, со странной деформированной головой, упала на него, но Рейн даже не посмотрел в ту сторону, продолжал говорить.

А я думал, что теперь знаю, где искать его следы.

И следы Когтеточки.

Не ради истории моей семьи. Не ради того, о чём так мечтал наш отец и чему так противилась Фрок. Не для Айурэ, власти, магии, Птицееда в конце концов.

Я найду их ради той, кого когда-то без спроса украли из семьи два глупых дурака. Той, что стала моей сестрой. Той, кто нуждается во мне и теперь ждёт помощи.

И тогда, когда я приду, я спрошу с каждого, причинившего ей зло и, если это потребуется, без колебаний подожгу Ил и обрушу на них даже месяц вместе с Сытым Птахом…