Птицелов

Глава восьмая Время, завтрак и монета

Утренний свет по векам, гомон оживлённой улицы за окном, волнующиеся от слабого ветерка лавандовые занавески.

Горячая кожа бедра под моей рукой. Её волосы, пахнущие магнолией, у меня на лице, дыхание глубокое, ровное.

Солнечный зайчик на потолке медленно перемещался вглубь комнаты под мерное тиканье настенных часов и пляску медного маятника. Течение времени. Неспешное, но совершенно неукротимое.

Её сердце билось в унисон с часами. Затем, когда ветер отодвинул занавеску и полоска света приветливо лизнула её лицо, длинные ресницы затрепетали.

Она проснулась, с минуту лежала неподвижно, пристально рассматривая меня пытливыми глазами:

— Люблю часы.

— Да? — удивился я.

Она положила голову мне на плечо:

— Удивительный, сложный механизм. Только подумай, пять сотен лет назад, в годы расцвета магии, о нём никто и не знал. Точность определения времени теперь не сравнится с прошлым. Часы — прекрасны. Они неумолимо считают секунды, не зная к нам никакой жалости. К нам. И к истории. Точно непреклонный судья, оглашающий приговор. Меня завораживает их тиканье, ибо нет ничего более правдивого, чем время.

— Возможно, ты и права.

— Но?.. Ты ведь хотел сказать «но».

— Время, может, и правдиво, однако оно как рассеянный старик, часто забывает прошлое, стирает его. А вот часы не правдивы. Они нередко лгут. Иногда торопятся. Иногда отстают. И требуют большого внимания к себе. А также проверки часовщиком. Но я тоже люблю слушать их ход и бой. Есть в этом что-то очень величественное…

— Пожалуй, — согласилась Ида. — В мире нет ничего идеального. Ну, разве что кроме тебя.

— Ты явно желаешь заставить меня краснеть.

— Не уверена, что ты умеешь. Когда я увидела тебя в первый раз, то довольно сильно ошиблась.

— В чём? — полюбопытствовал я.

— Ты лучше, чем кажешься на первый взгляд. И даже на второй.

— О. Это моя величайшая способность, — я проснулся настолько, чтобы вспомнить об иронии. — … Ты говорила во сне.

— Надеюсь, только учтивые слова и никаких ругательств. — Я ощутил в её бархатистом голосе веселье.

— Не знаю. Ты разговаривала на квелла, а я его не понимаю.

— Всегда любила этот язык. Хотя изъясняюсь на нём, точно башмачник, по словам моего преподавателя из Школы Ветвей. Им интересно мыслить, он сложный.…Иногда мне снятся слова мёртвого языка.

— Не такой уж он и мёртвый. Мой друг свободно ведёт беседы на нём и читает, — я вспомнил Амбруаза. — И учит Элфи. Довольно большой пласт старых книг написан на квелла.

— Эти знания не лишние для аристократки. Раньше квелла был куда популярнее.

— Это универсальный язык колдунов и колдуний.

— Ещё раньше — язык, на котором говорила Рут, придя сюда. Во времена восстания Когтеточки на нём говорили свободно.

— Конечно. Все Светозарные, их прихвостни, Храбрые люди… и целый Айурэ когда-то общался на этом наречии. А потом то самое время, о котором мы только что вели беседу, вытеснило ставший ненужным язык из истории.

— Скорее он устарел, но… — она произнесла певуче несколько фраз и перевела: — Всё ещё живёт в сердцах тех, кто использует руны.

— Если ты говоришь, как сапожник, интересно, как на нём говорили бы королевы.

— Остаётся только гадать, — Ида перевернулась на спину. — Вчера мы… хм… прервались. И я не успела сказать свои выводы насчёт услышанного. По поводу метки Светозарной: нас никогда не учили такому заклинанию. Я не знаю и не слышала ни о чём подобном. Допускаю, что это возможно. Очень сомневаюсь, чтобы она могла дотянуться до тебя через мысли…как это странно звучит… уже мёртвого, на тот момент, ботаника, через видение личинки. Но, опять же, допускаю такую вероятность, потому что личинки это совершенно неизведанные создания, малопонятные, как и Ил… Полагаю, никто из колдунов в Айурэ ничего не скажет тебе ни о чём подобном. И если такой знак существует, то не снимет его.

Шум крыльев. Какая-то птица, наверное, голубь, села на подоконник, мы услышали цоканье коготков по металлу. На волнующейся занавеске появилась гротескная увеличенная тень.

— И что ты предлагаешь?

Ида посмотрела мне в лицо:

— Жить. И ждать, к чему всё придёт. Особенно если мы бессильны повлиять на ситуацию. Если Осенний Костёр нагрянет за тобой, обещаю, что буду рядом.

Не хочу. Я уже потерял Оделию при встрече со Светозарным. Достаточно смертей.

Более чем достаточно.

Ларченков дул чай с лимоном из высокого гранёного стакана и закусывал кренделем с маком. Точнее, у россов этот крендель назывался бубликом и был довольно популярной выпечкой в той же Талице, но сейчас не об этом.

Вчера никакого Ларченкова здесь не было, а теперь он появился, точно сова из дупла. И выглядел довольно… хм… довольным. Словно это он спускался из покоев ритессы, а не я.

Великан ткнул пальцем на чайник, произнеся вопросительно:

— Хм?..

Я счёл, что он предлагает мне напиток, а не обвариться кипятком ему на радость и заменяет этим «хм» — «доброе утро, риттер».

— Откажусь.

Пожатие плеч. Я перевёл как: «не хочешь, мне больше достанется». На столе лежал топор. Я его приметил у Ларченкова ещё при встрече в Иле. Хороший топор, с длинным чёрным топорищем, широкой рабочей частью и «зубом» вместо обуха. Для меня подобное оружие ближнего боя тяжёлое и совершенно неудобное, а ему, подозреваю, это как травинкой махать.

Я заметил бугорок на рукояти и сказал:

— Свойство? Ты не перестаёшь меня удивлять, родной.

— Он фамильный, — росс макнул бублик в тарелочку с мёдом, куснул, оставив лишь четверть.

— Что он умеет?

— Простите, риттер.

Ну, что же. Попытаться стоило. Как и проверить, насколько он осторожен и умён.

Секрет свойств оружия умные люди стараются беречь. Ведь мало ли против кого им придётся выйти биться. Порой дороги судьбы настолько извилисты, что иногда сталкиваешься с тем, кому когда-то проболтался о своих козырях, и он будет к ним готов.

Служанка Иды в белом накрахмаленном переднике появилась в дверях, чтобы проводить меня и закрыть дверь.

— Его имя тоже секрет?

— «Авось», — он растянул губы в улыбке.

Я усмехнулся. Это росское слово давно вошло в лексикон Айурэ — выражение недостаточно обоснованной надежды на случай.…Интересно, для кого? Владельца? Или того, кому этот топор прилетит в черепушку?

— Могу ли я сказать? — Он улыбался, но глаза у него чуть прищурились, как у хищника, который ищет слабину. Чуть заметное движение толстого пальца по столу, словно росс прогонял муху, и служанка тихо исчезла.

— Говори, — я позволил. Ларченков не из тех, кто любит почесать языком. Особенно со мной.

— Вы хорошо проявили себя в андерите, риттер. И вам, думаю, всё равно, но я благодарен, что вы помогли ритессе. За мной должок.

В принципе, получить услугу от Ларченкова не так уж и плохо. Он, к примеру, легко может перетащить всю мебель из моего кабинета в библиотеку и даже не запыхаться. Или прикончить какого-нибудь мерзкого злодея топором. Злодеи в моей жизни появляются время от времени и, если честно, я упарился уже справляться с ними собственными силами.

— Буду помнить. Что-то ещё?

— Только одно. Я знаком с ритессой с её рождения и качал госпожу на коленях, ещё в ту пору, когда она не умела говорить. Иногда мною овладевают сентиментальные чувства. В такие моменты я думаю о разных правильных вещах, риттер.

У меня яркое воображение, и завести оно может крайне далеко, особенно когда передо мной находится такой мрачный душегуб, способный есть на завтрак свинцовые шарики, перетирая их крепкими зубами в порошок. Так что я поторопил его:

— Долго ходишь вокруг, родной. Вперёд, в атаку.

— Если так случится, что вы разобьёте ритессе сердце, я вырву ваше, — он всё ещё улыбался, держа в руках огрызок проклятущего бублика.

— Полагаю, ты это сделаешь со всем уважением к моей скромной персоне.

— Именно так, риттер. С бесконечным уважением.

Это была прямая угроза. И спускать такое не следовало, но Раус Люнгенкраут порой человек не менее сентиментальный, чем могучий росс. Я ценю, что он заботится об Иде. На свой прямой, неуклюжий манер. Так что лишь улыбнулся, впрочем, довольно здраво оценивая риски прямого противостояния с великаном, и направился к выходу.

— Эй, Люнгенкраут! — негромко окликнул он меня.

— Риттер Люнгенкраут, — веско напомнил я ему. Сентиментальность сентиментальностью, но некоторые границы я всё же переступать не позволю.

Ларченков легко исправил свою ошибку:

— Риттер Люнгенкраут, она гораздо ранимее, чем вы думаете. После андерита госпожа проплакала целый день. Она до сих пор сама не своя. Ил не место для женщин.

— Ил не место ни для кого. Но многие из нас попадают в его ловушку и меняются. Не думай, что я чёрств, но человек до Ила и после Ила — это два разных… существа. В нюансах. Деталях, мелочах. Это нормально. Ты там бывал не раз и должен понимать.

— Я лишь к тому, что она ненамного старше вашей прелестной девчонки, — нисколько не сомневался, что Элфи он запомнил. — Будьте с ней повежливее.

— Всегда.

Мы расстались вполне довольные тем, куда пришёл наш разговор.

Никто не умер. Великое достижение в нынешние времена.

Человек — существо довольно ненадёжное в собственных мечтах и желаниях. По себе сужу. Что касается погоды, то уж точно.

В Иле, особенно когда приходят холода, куда более жёсткие, чем в Айурэ, мёрзнешь, точно проклятущая синичка и просишь у Рут — хоть бы было потеплее. К Сытому Птаху пробирающую до костей погодку, дайте мне тепла!

А затем, это самое тепло (на самом деле жара) настигает тебя в Айурэ, со всем, так сказать летним размахом, солнечной кувалдой падая сверху. Почти с самого утра и… до сумерек. Раскаляя камень, осушая воду в каналах, извлекая вонь со всех окрестных помоек и канализации, сжигая растения и заставляя всё разумное живое прятаться в тени, искать прохладу и не высовываться до того момента, пока солнце не опустится к горизонту.

Поэтому крысы, вороны, собаки, кошки, летучие лисицы, черепахи, цапли, дельфины и прочее-прочее-прочее, попрятались от Сытого Птаха подальше, и по летним улицам слонялись исключительно создания малоразумные.

То есть люди.

И ваш покорный слуга в их числе. Уже успевший снять вымокший шейный платок и с тоской думающий о зимней прохладе, которую я так не ценил, когда она витала вокруг.

Стоило попросить Одноликую о дожде. По счастью, она должна откликнуться, ибо летние ливни в Айурэ не редкость. Здесь главное соизмерять просьбы, иначе польёт так, что каждый мелкий ручеёк со склонов Курганов Рут возомнит себя горной рекой, весь этот поток хлынет в Эрвенорд и река обезумеет ничуть не меньше, чем от магии Медоуса.

О всех этих пустых глупостях я думал после визита на площадь Когтеточки, двигаясь к дому по знакомой аллее, перепрыгивая из тени в тень, стараясь поменьше находиться на прямом солнечном свете.

Не то что бы я был уж таким неженкой, но сегодня жара, действительно, перешла все возможные нормы приличия и пыталась распилить лучами мой череп.

Ещё я думал о Альбертине Рефрейр. Мне было жаль мать Иды — становиться живым кристаллом, не самая приятная участь. Аметистовая ветвь не редкость в Айурэ. У многих людей, склонных к колдовству, находят её, но не все из них готовы ради магии отдать собственную жизнь, поэтому аметистовых ещё называют — спящими колдунами. Они часто, очень часто, сразу после Школы Ветвей, до конца жизни заставляют себя забыть о способностях и никогда не вкладывают руну в рот, чтобы аметист не коснулся их тела. Альбертина поступила не как большинство, и это вызывало моё уважение. А еще… печаль.

Слежку за собой я заметил, когда до дома оставалось минут пятнадцать неспешной ходьбы. Сперва хотел попенять на Фогельфедер, но шедшие за мной не отличались особым опытом. Скорее валяли дурака, исполняя свою работу из рук вон плохо.

Так что я нырнул в переулок, благо Совиная Башня — мой район, и покрутился немного, найдя один из чудесных пустующих двориков, с розовыми стенами, развешанным на верёвках сырым бельём и домашним фонтанчиком, плюющимся бликами во все стороны с тем уютом, что возможен только в самый полдень.

Они вылетели ко мне через долгих четыре минуты, сильно запыхавшиеся и раздражённые на себя тем, что потеряли вашего покорного слугу.

Я посмотрел на раскрасневшиеся знакомые рожи с некоторой долей досады и, поколебавшись, сомнения всё-таки оставались, вернул Вампира в ножны.

— Жарко, — сказал я им. — А вы носитесь по моему району, точно испуганные коршуном цыплята.

— Дери тебя совы, Медуница, — с ворчанием сплюнул Манишка. — С хрена ли ты петляешь, точно пчелой ужаленный?!

Коротышка Жан, его вечный приятель, сопя протопал к фонтанчику, окунул туда голову в цветастом бордово-голубом платке и, отфыркиваясь, стал тереть помятую рожу большими мозолистыми ладонями.

— Тебе мама явно забывала мыть по утрам рот с мылом, — любезно ответил я знакомому по «Соломенным плащам».

Манишка усмехнулся щербатым ртом:

— Меня бабуля воспитывала.

— И хлестала мокрой тряпкой по роже за каждое грязное слово, — подтвердил Жан, вытирая лицо рукавом. — Всю улицу нашу хлестала. Но это не очень-то помогло нам стать паиньками.

Эта парочка из одного района — Пальмовой Рыбы. В отряде Капитана они у нас и разведка, и курьеры. Наши глаза, уши, да ноги.

— Всё ещё жду от вас объяснений, ребята.

— Ты как-то не очень рад нас видеть, — Манишка стал что-то подозревать.

— Потому что пока не решил, насколько вы неприятный сюрприз и каких сов за мной шли.

— А. Это просто, — Жан снял с головы цветастый платок, рассыпав светлые волосы по плечам. — Это очень просто, Медуница. Мы за тобой, типа, следим.

Вот кто никогда не юлит и рубит правду, не оглядываясь на последствия.

— Мог бы как-нить поизящнее, что ли, дери тебя совы. Сказал бы, что шли за ним в надежде, что он угостит нас пивком, — Манишка любитель опустошить пару кружек за чужой счёт. Полагаю, до сих пор страдает, что ныне покойный Колченогий так и не проставился, хоть и обещал.

— Ты Медуницу как будто в первый раз видишь. Так он и поверит глупостям. Раз попались, так уж проще сразу всё выложить. Обед на носу, не досуг мне юлить, братец.

Манишка пожал плечами:

— Ну, хорошо. Мы за тобой следили, один хрен он уже проболтался. Но пивка, драть его совы, я бы всё равно выпил. По такой жаре в горле словно Сытый Птах нагадил.

Этот в своём репертуаре. Бабке стоило приложить больше усердия в воспитании внука и взять вместо тряпки хорошую розгу.

— Ладно, умники. Угощаю вас обедом. Пока не лопнете. И лучший эль в этих кварталах тоже вас ждёт.

— Вот это разговор! Вот это брат Медуница! — расплылся в улыбке Манишка, потирая руки. — А то прямо как не родные.

— Теперь выкладывайте, каких сов вы за мной таскаетесь?

— Так это Капитан нам приказал, — Жан отжал платок. — Он платит, мы делаем. Всё просто.

Угу. Август, значит. Ну, этого стоило ожидать.

— И давно ваша парочка этим промышляет?

Они быстро переглянулись.

— Чего это парочка, дери тебя совы? — обиделся Манишка. — Мы, вообще-то, не одни. Ян, Януш, Громила, Колбаса, Косточка и Колосок. Просто сейчас наш черёд. Ведём тебя считай от дома смазливой колдуньи, а до этого Громила с Колбасой ночь дежурили, в кустах комарьё кормили.

— Чего ты треплешь?! — возмутился Жан тому, что его товарищ назвал другие имена. — Тебя он не о том спросил. Почитай ходим за тобой сменами с момента, как тебя выпустили из тюряги. Как Голова шепнул, так и вот.

Ага. И без Тима не обошлось.

— Ну, а теперь, как настоящие друзья, вы, вне всякого сомнения, просто обязаны поведать, каких сов происходит.

Иронию про «друзей» они не уловили. Что поделать, мне порой приходится влачить жалкое существование среди чёрствых людей.

— Наш славный Капитан счёл, что тебе требуется поддержка товарищей. Если кто-то придёт по твою душу, — Жан щурился на солнце, его глаза, цвета бутылочного стекла, казались почти прозрачными. — Так что мы ваша охрана, любезный риттер.

Час от часу не легче. Следует поговорить с Августом и как можно скорее. Иначе мне начнёт наступать на пятки весь отряд «Соломенных плащей», сопя от усердия и мешая жить. И так Фогельфедер, уверен в этом, бродит неподалеку.

Я отвёл их в «Пчёлку и Пёрышко», перепоручив Тиа и предупредив, что мои знакомые едят в три горла. А пьют и того больше.

Аденка лишь равнодушно пожала плечами:

— Могу скормить им хоть весь мой погреб, раз вы готовы быть щедрым, риттер. Вы будете обедать?

Я не стал отказываться, попросив что-нибудь лёгкое. Мне перепали сливы, вывалянные в смеси сахара и острого перца, обожжённые пламенем, выложенные на тяжи белого молодого сыра. И стакан холодного розового вина.

Манишка через час жалобно стонал, отодвигая пустые тарелки. Жан пучил глаза, но впихивал в себя абрикосовое варенье, заливая тёмным элем, который был так по нраву моему древу.

— Дери меня совы, — Манишка кажется собирался переродиться в какое-то новое создание, которое должно было появиться в зале сразу после того, как его разорвёт от съеденного. — Почему мы не знали об этом месте?!

Жан в ответ протяжно и оглушительно рыгнул, поймал свирепый взгляд Тиа, стушевался (до этого он попытался так сказать «полюбезничать» с ней, протянул руки чуть дальше, чем следовало, и получил лопаткой для жаркого по пальцам, после чего стал тихим и смирным) и пробормотал:

— Лучше спроси, отчего Медуница до сих пор не похож на шарик на таких харчах?

— Я умерен в еде.

— Жизнь слишком коротка, чтобы так себя мучать, — не согласился Жан. — Я щас, кажется, усну.

— Дери меня совы, — согласился с товарищем Манишка.

— Только не здесь. Вам меня ещё охранять.

— Издеваешься? — вновь простонал Манишка. — Я не в силах даже думать.

— Тогда проваливайте по домам.

— Этого-то ты и добивался, а?

— Тебе грех жаловаться. Но прежде, чем вы уйдёте, скажите-ка, когда видели Никифорова?

— Да почитай с рейда и не видывали, — подумав, ответил Жан. — Он не особо рад, что потерял глаз. Плакса вместе с Бальдом его тогда отвезли в больницу в Талицу.

— Где живёт, не знаете?

— Не. Капитан, полагаю, в курсе. Ну, бывай, Медуница. Спасибо за обед.

И они осторожненько, чтобы ничего не растрясти, отправились.

Тиа пришла убирать тарелки самостоятельно, вместо служанки, что означало одно — её терзает любопытство.

— Куда пропал Ретар? — поинтересовался я, пока она складывала тарелки на поднос.

— Уехал на несколько дней, риттер. Хозяин дал ему поручение.

Сказано было ровно, так что не поймёшь, насколько велико её недовольство, что муж отсутствует.

— Позволено ли мне будет спросить, риттер, где Элфи? — взгляд у неё стал прямой. — Признаюсь, я волнуюсь, всё ли хорошо. Вы тоже пропадали.

Я подумал, как сказать. Ничего хорошего в голову не пришло:

— Гостит у своей прабабки.

— Очень хорошо, риттер, — тон остался ровным. Но температура в зале ощутимо понизилась. Мне не поверили.

— С ней всё будет в порядке.

— Раз вы так говорите… — и после паузы, которая была чуть длиннее, чем требовалось. — Риттер.

— У Элфи мало друзей. Я рад, что ты волнуешься за неё.

Она уже собиралась унести поднос, но опустила его, поколебалась мгновение, отодвинула назад стул, на котором совсем недавно развалился Манишка, села напротив, давая мне восхититься её внешностью.

— Да. Наверное. Друг. Чуть-чуть, риттер. Она мне нравится. Я видела, как девочка росла. Умна и добра. Доброта сейчас редкость, риттер. Хм… всегда была редкостью. Её очень легко потерять в нашем мире. Слишком уж тяжёлая ноша, а вы, мужчины, простите риттер, но иногда мозгов у вас меньше, чем у этих объедков. Делаете всё, чтобы Элфи потеряла доброту раньше времени.

Я подумал:

— Уверен, что моя племянница способна сохранить это свойство души, не растратить его и не потерять.

— Но вы толкнули её в Ил, риттер. Ведь она там. Слишком рано для юности. Как бы мы все не пожалели об этом. Ил ранит каждого.

Я ещё немного подумал.

— Спасибо.

Чёрные брови взлетели:

— За что?

— За то, что говоришь о ней мне. Показываешь другую точку зрения.

— Тогда пожалуйста, — Тиа встала.

— Всё было очень вкусно, — напоследок сказал я ей.

— Я передам кухарке, риттер.

— Сегодня готовила ты. Я узнаю твою руку.

Кажется, ей было приятно.

— Меня учила мать. Забавно… — глаза Тиа затуманились. — Я уже почти не помню, как она выглядела, но помню её еду. До того как я пришла сюда, не готовила какое-то количество лет. А тут… процесс создания завтрака позволяет мне не убить человечество, когда этого так хочется, риттер. Я становлюсь почти смиренной. Почти…

И ушла. Странная она всё-таки.

Я допил вино, подумал о том, как скучаю по Элфи и как пуст мой дом без неё, и направился наверх, собираясь переодеться, а после нагрянуть к Капитану. Следовало решить с ним несколько вопросов.

Владельца «Пчёлки и Пёрышка» я встретил на втором этаже, поднимаясь по лестнице к своей квартире.

Он спускал вниз коробки, которые опасной стопкой вздымались в его руках к потолку, угрожающе кренясь то в одну, то в другую сторону.

— На тебя страшно смотреть, — посочувствовал я ему. — Ты в шаге от катастрофы.

— Так предотврати её.

Я снял с «пирамиды» три верхних куба, они оказались достаточно тяжёлыми:

— Ого! Что там?

— Знаешь, есть такие вещи, которые в принципе не нужны, но выбросить жалко. Или дороги как память, или вдруг понадобятся лет через сто? Вот, освобождаю комнаты, переношу в подвал до лучших времён. Если они настанут.

Я почти не обрастаю вещами (конечно, это не касается книг в библиотеку). У меня их не очень много, и я не держусь за прошлое. Всё лишнее отправляется радовать старьёвщиков или же антикваров. Элфи, в отличие от меня, та ещё барахольщица и бережно хранит каждую ленточку или всякую коробочку из под эклеров, руководствуясь тезисом: «Так приятно вспомнить…» В итоге мне пришлось освободить ей кладовку и один из самых больших шкафов в прихожей, чтобы она могла со спокойной душой коллекционировать свои никому (кроме неё) не нужные сокровища.

Пока хозяин возился с ключами, отпирающими дверь, я поставил коробки на пол, заглянул в верхнюю. Несколько книг в железных кованых обложках, ржавый нож, фарфоровый стакан с завинченной крышкой, в котором клубился дым; охотничий рог, инкрустированный голубоватой резной костью.

Большой, тяжёлый, красиво сделанный, он привлёк моё внимание и из совершенно детского любопытства очень захотелось послушать, какой у него звук.

— Не балуй! — пригрозил мой знакомый, когда я уже почти поднёс рог к губам. — Ты дунешь, а разгребать неприятности мне. От него половина улицы оглохнет. Хватило прошлого раза.

Я внял предупреждению и положил вещь обратно в коробку:

— Не знал, что ты охотник.

— Что? — Он поднял взгляд от замка. — А, нет. Ты ошибся. Никогда не любил охоту. Позаимствовал этот рог на могиле одного парня, довольно давно. В своё оправдание хочу сказать, что ему он был ещё менее нужен, чем мне.

— Не знал, что ты грабил покойников.

— Ошибки молодости, — он беспечно пожал плечами. — Я не всегда был примерным гражданином Айурэ и владел лучшей таверной на Золотом Роге. Раньше от моих пальцев порой страдали карманы простофиль.

Он показал мне крупную круглую серебристую монету, зажатую между указательным и средним пальцами правой руки. Я узнал моё «наследие», доставшееся от Оделии.

— Ловко, — оценил я. Надо было отменно постараться, чтобы вытащить её из внутреннего кармана. — Могу я получить назад свою собственность?

Монета исчезла из его рук:

— Пожалуйста.

Он не коснулся меня, так что я довольно скептически отнёсся к тому, чтобы проверить карман. И, к своему удивлению, обнаружил утраченное на месте.

— Ты опасный человек.

— Несправедливый поклёп.

— Видел такие монеты раньше?

— Не приходилось. Ей цена — росский пятак.

— Как ты можешь судить, если никогда не видел такой?

— Предчувствие, Раус. Выкинь её. Или поменяй на что-нибудь. За этот кругляк в приличном заведении (я говорю о своём) даже омлета не купишь.

— Сохраню как память.

Он прищурился.

— Она Рейна? Я так решил, потому что ты не больно сентиментален, если это не касается твоего брата.

— Быть может.

Хозяин «Пчёлки и Перышка» пожал плечами:

— Ну, как знаешь. Спасибо, за помощь. Дальше я сам, — он наконец-то справился с замком, распахнул дверь и без всякого пиетета пихнул коробки ногой в чёрный прямоугольник погреба. Они загрохотали по лестнице, проваливаясь в хищный зев мрака.

— Радикально.

— Я стал ленив и беспечен в последнее время. И просто сижу, да жду.

— Чего?

Он озорно глянул на меня:

— Чудес, Раус. Чтобы всё сложилось так, как я хочу.

— «Как хочешь»? Ух. Такого можно ждать веками. Рут вечно подсовывает нам совсем не то, чего мы желаем.

— Вот. Ты меня понимаешь, — важно кивнул мой собеседник. — Впрочем, лучше поболтаем позже, а то твоя дама будет расстроена тем, что ты так долго её игнорируешь.

— Прости? — я не понял.

— Ритесса, которая сегодня на заре отправилась в твою квартиру, — последовал любезный ответ. — Та, прошлая, мне конечно, понравилась больше. Эта на мой вкус слишком высоковата и куталась в плащ. Явно не желала, чтобы видели её лицо. Надеюсь, на моём пороге не появится ревнивых мужей.

Я хмурился и соображал. Можно было бы подумать, что речь идёт об Иде, она высокая, но «на заре» она была рядом со мной и уж точно не пряталась под плащом, в противоположном районе города.

— Она не представилась?

— Нет.

— Ты её не остановил?

Я получил взгляд из серии «за кого ты меня принимаешь»?

— Я не твой привратник, риттер. К тому же, достаточно воспитан, чтобы не спрашивать у дамы, по какой причине она решила нанести визит моему жильцу сверху. Вот в этих вопросах я точно не любопытен.

Всё очень странно.

— Когда она ушла?

— Плохо слушаешь. Я сказал, она будет расстроена, что ты к ней не спешишь. Она никуда не уходила.

Я поторопился наверх, усиленно соображая, что происходит.

Дверь в квартиру была закрыта.

Почти.

Так на первый взгляд и не заметишь, что замок отперт и есть маленький зазор.

Я потянул на себя, входя, слыша отдалённую игру клавесина. Проверил все комнаты по пути, никого не нашёл. Амбруаз был на половине бутылки красного и предавался светлой меланхолии, его тонкие кисти рук порхали над клавишами. Я не собирался ждать, когда он завершит композицию, щёлкнул пальцами, заставляя старого учёного посмотреть на меня:

— Кто-нибудь приходил?

— Приходил? — он нахмурил кустистые брови. — Нет, риттер. Не припомню такого. А что?

— Дверь не заперта.

— Хм. Странно. Я никуда не отлучался и никого не впускал. Служанки сегодня дом не посещали.

Я махнул, мол, занимайся дальше, заглянул в кабинет, проверил комнаты Элфи, уже начиная подозревать, что старина Гаррет столь странно пошутил. Хотя это не в стиле владельца заведения.

Поднялся на второй этаж, в оранжерею. Древо приветствовало меня шелестом листьев, дверь к личинке была надёжно заперта.

Ни-ко-го.

Остаётся спрашивать сов: «что это было?»

Я вернулся в кабинет в некотором ошеломлении и даже смущении. Выдвинул кресло, сел и только тогда заметил несоответствие на моём рабочем столе.

Возле чернильницы, на чистом прямоугольнике белой бумаги, лежала большая медная монета.

Росский пятак.

Тот самый, который я выбросил по пути в андерит и о котором так легко забыл.