Птицелов

Глава шестая Храм, могила и колыбель

Розовый месяц, брошенный невидимой рукой, возможно рукой самого Сытого Птаха, летел сквозь вечность, по остывающему кармину небосвода, рассекая редкие перистые облака, подобно ржавому крестьянскому серпу в руках сборщика колосьев.

Я стоял, уперев руки в колени, стараясь восстановить дыхание, втягивал в себя холодный, пахнущий едкой смолой воздух. Дёрнул завязки порядком растрепавшегося соломенного плаща, сбрасывая его.

Пот застилал глаза после долгого бега. Шутка ли — петлять по руслам высохших ручьёв и лабиринту колючего кустарника, оскальзываясь на светло-синих потёках смолы, плёнкой расстилавшейся по земле.

Я напился, опустошив остатки воды во фляге, и отбросил её вслед за плащом, избавившись от лишнего веса. Разряженные пистолеты были отправлены этим же путём ещё полчаса назад. Хорошие пистолеты, дери меня совы, подарок Рейна, который он сделал мне пару лет назад. Интересно, что бы сказал брат, если бы увидел вашего покорного слугу в данную минуту.

Поминанием сов явно бы не обошлось.

Я сплюнул, и нитка слюны, совершенно жалко повиснув на губе, упала на мой пропылённый ботинок.

Действительно, неудачный день.

Прислушался, но было удивительно тихо. Ни ругани, ни воплей, ни перекликавшихся между собой преследователей. То ли они отстали, то ли решили вести себя умнее и не орать на весь Ил о своём присутствии, как делали последний час. Даже странно, что на вопли не сползлись все окрестные обитатели.

Я извлёк из ножен саблю, сориентировался по месяцу, который всё также кромсал облака с ожесточённостью маньяка, дорвавшегося до невинных жертв. Поспешил прочь.

Эта часть Ила — неизведанный край. До Шельфа несколько конных недель переходов и, как назло, мой конь сошёл с ума ещё десять дней назад, пришлось потратить пулю прежде, чем он успел измениться настолько, чтобы сожрать меня. После утраты, я шёл пешком, продолжая исследовать новый регион, решив углубиться в него, до того, как начать возвращение назад.

Неприятности начались из-за очередной грозы, беззвучно подмигивающей чередой зарниц на кровоподтёке горизонта. Я был вынужден спешно искать убежище и сперва хотел соорудить себе логово среди леса странных растений, похожих на хвощи, только в десятки раз крупнее. Они сворачивали стебли наподобие улиток, высясь надо мной мясистыми гигантами, медленно дыша через лимонно-жёлтые сопла, выпуская в воздух едва различимый пурпурный пар, распространявший вокруг аромат свежих огурцов.

Но чуть дальше, среди стволов, обнаружил круглый вход в пещеру старого подземного города народа, сгинувшего ещё в эпоху Сытого Птаха. Подобные есть и у Шельфа — пустые, продуваемые ветром, навсегда оставленные. В большинстве своём, всегда безопасные. Бестии Ила отчего-то не любят лезть в эти просторные прохладные коридоры.

Так что я спрятался там, но, когда ненастье миновало и свет вновь вернулся в Ил, выход на свободу оказался недоступен. Из-за драного совами дождя, мир вокруг существенно изменился.

Хвощи, как оказалось, ранее пребывали в долгом сне, а теперь решили ожить и развернулись, выпрямив стебли, устремившись в небо на несколько десятков футов, превратив весь горизонт в сплошной зелёный частокол.

И эти проклятущие растения теперь выплёвывали из себя не пурпурный пар, а бесконечный сок, распыляя его во все стороны мелкой взвесью. Она висела в воздухе бледной пеленой, и я заметил, что везде, где капли касались других растений, насекомых или шныряющих у земли мелких зверьков, шёл ядовитый дымок. С очень характерными последствиями (читай: смертью любого создания, кроме самых хвощей).

Совсем не хотелось проверять на себе, прожжёт ли меня насквозь. Я решил подождать, пока оживший «лес» не успокоится, но он, даже спустя двенадцать часов пробуждения от спячки, не собирался вновь становиться паинькой.

Я знал, что каждый заброшенный город неизвестного народа имеет по крайней мере шесть выходов на поверхность, расположенных на разном расстоянии друг от друга. И так как уже путешествовал в подобных тоннелях, решил поискать более дружелюбное место, чем долина, где трава-переросток плюётся кислотой.

Пришлось потратить каштановую свечу и пройти чередой прямых путей, мимо древних огромных червей на стенах, превратившихся в розовый кварц ещё в прошлую эпоху. Внутри мёртвых тварей можно было рассмотреть кости существ, попавшихся на обед к этим хищникам, да так и оставшихся в чужих желудках навечно.

Я выбрался из прохладного подземелья через три часа, в месте совершенно незнакомом и не менее странном, чем лес хвощей, решив, что, возможно, я первый человек в истории, добравшийся сюда.

Белый мир: каменистые высоченные утёсы с прямыми растрескавшимися стенами, острые гребни песчаных дюн, глубокие пересохшие русла ручьёв, галька на их берегах, пыль, похожая на кофе самого мелкого помола, песок, скрипевший под подошвами и… кустарник.

Здесь всё поросло им.

Выше меня, густой, непролазный, с искривлёнными, выгибающимися дугой ветвями, украшенными редкими треугольными дюймовыми шипами и мелкими беловатыми листочками, он был главным жителем этого места.

Узкие тропы петляли среди зарослей, порой исчезая, и тогда шипы царапали по моему плащу, пытаясь добраться до кожи. На них выступали ярко-синие блестящие шарики смолы, росли, не удерживались, падали, накапливаясь, возможно веками. Здесь всё было в смоле, и её запах пьянил тяжёлым непривычным ароматом.

Интересно, как сильно удивился бы мой брат, если бы увидел это место, совершенно не похожее на другие уголки Ила. Вдруг именно здесь нашёл свой покой Когтеточка?

О предке я забыл, когда увидел, как восемь человек, больше похожих на оборванцев, так истрёпана была их одежда, разделывают девятого, рубя покойнику руки и ноги. Булькающий котелок на огне наводил на не самые приятные мысли.

Экая невидаль. В Иле на что только не наткнёшься. Я бы прошёл мимо, но эти ребята, Птицы только знают как забравшиеся столь далеко, заметили меня и бросились навстречу, прихватив острые и опасные для здоровья предметы.

Я счёл, что вряд ли они хотят спросить у меня дорогу к Шельфу, слишком уж бодро рванули, поэтому пальнул сразу из двух пистолетов, не целясь и не видя результата, бросился прочь под прикрытием вонючего дыма от сгоревшего порошка солнцесветов.

Собственно, именно это и привело меня к тому самому началу, когда я порядком запыхался, вспотел, выбросил пистолеты и плащ. Сплошные потери, но я смог запутать их в колючем лабиринте и крики преследователей наконец-то смолкли.

Право, в такие моменты я немного жалею, что у моего рода отсутствует магия. Сейчас был бы уместен какой-нибудь Кобальт и руна за щекой. Лучший вариант, когда твои же недруги делают за тебя всю грязную работу.

Следовало уходить, как можно дальше, как можно быстрее и как можно тише. Возможно, эти оборванцы забудут обо мне и решат порубить на куски ещё кого-то из своей компании. В конце концов, после обеда всегда наступает время ужина и к столу требуется новый доброволец.

…Он выскочил на дорогу прямо передо мной, лохматое драное нечто, без ботинок, с безумными выпученными глазами и кривой щербатой щелью рта, прятавшейся в зарослях спутанной пропылённой бороды. Тускло сверкнул клинок, метя мне в горло.

Я двигался слишком быстро, чтобы мгновенно остановиться или парировать саблей. Поэтому просто рыбкой «нырнул» ему под ноги, сбивая. Он рухнул на меня, едва не проткнув своей железякой. В нос ударила отвратительная вонь немытого тела, гнилых зубов и… ещё чего-то из категории ароматов: «Запрещён допуск в приличное общество».

Я заехал ему рукояткой в челюсть, но замах вышел так себе, он лишь охнул, попытался встать и тут я увидел то, чего не заметил сразу — у этого умника была третья рука, пускай и довольно хлипкая, растущая из живота, а ещё деформированное лицо, отчего нос походил на раскрывшийся цветок со множеством лепестков.

Сие наблюдение меняло положение вещей кардинальным образом. Сил мне придала Одноликая, и я так пнул этого совсем не риттера, что мои ноги едва не отвалились, а он отлетел прочь, угодив прямо в кустарник, завопив, когда шипы стали впиваться в его тело и драть плоть, словно стая бешеных кошек.

Я не дал ему времени опомниться и рубанул саблей несколько раз, чтобы уж он наверняка потерял ко мне всяческий интерес.

— Уф! — сказал я, отшатываясь, и добавил, поразмыслив несколько мгновений. — Дери меня совы!

Люди пропадают в Иле, словно мелкие монетки из дырявого кошелька. В достаточном количестве, по десяткам тысяч причин. Я говорил об этом уже не раз и не вижу смысла повторяться. Но про этого парня и его друзей, полагаю, не менее странных внешне, чем он, следует сказать особо.

Иногда людям «везёт» и «везёт» невероятно. Они, в поисках сокровищ и тайн, заходят далеко и глубоко, но за весь путь их никто не приглашает к себе на обед. Разумеется, исключительно в качестве блюда.

Охотники за удачей благодаря этой самой удаче выживают, и Ил меняет их. Отрезая все шансы пройти Шельф, вернуться в Айурэ, ибо изменения видны, и никто в здравом уме их не пустит.

Да что там, не пустит. При первой же возможности убьёт любой солдат гарнизона или разъезд разведчиков.

И они остаются в Иле и меняются всё больше не только внешне, но часто и внутренне, превращаясь порой в диких зверей, лишённых всякой морали, памяти прошлого и былых привязанностей.

Они сами становятся существами Ила. И с такими мне не по пути.

Этот бедолага, несмотря на раны, всё ещё был жив, хоть и растерял всякий интерес ко мне, заливая песок вокруг кровью. Зато его товарищи, как видно услышавшие вопли, перекликались где-то совсем близко, за кустами.

Их слишком много. И я не мог рисковать, сражаясь с каждым. Решение пришло случайно и казалось единственно верным, поэтому я швырнул под ближайший куст кисет с остатками порошка солнцесвета, достал огниво.

Пламя рвануло в небо, словно ждало этого веками, взревело, заглушая крики ярости и боли, отталкивая меня жаром, заставляя бежать прочь.

Розовый месяц, брошенный невидимой рукой, испуганной птицей скрылся за тёмным дымом лесного пожара.

Он поднимался высоко, пачкая равнодушное небо, закручивался спиралями, вихрями, и где-то там, наверху, под дыханием Сытого Птаха, обращался в крупные, больше ладони, хлопья пепла. Тот сизой бумагой, подгоняемый ветром, странным дождём падал за спиной.

Пожар двигался огненным валом, спешно, неотвратимо, продвигаясь вперёд и в стороны, пожирая все, кроме дюн и обтекая белые утёсы, пачкая их чёрной копотью. Из-за смолы на земле он одичал, получил невиданную силу, перескакивая через русла ручьёв, уничтожая всё и всех.

От него, спешащего по пятам, спасался не только я, но и множество совершенно разных созданий, в том числе и опасных, в другое время ни за что не оставивших бы меня в покое, но теперь, в момент этого огненного «перемирия» думающих лишь о том, чтобы выжить и не стать пищей для пламени.

Я попытался обмануть стихию, стал забираться на дюну, песок уходил из-под ног, волнами стекая вниз, но, оказавшись на другой стороне, увидел, что пламя, подобно росской задорной девчонке, танцевавшей весёлую плясовую, перепрыгивало через преграды.

Оставалось только бежать прочь, надеясь, что изменится ветер, но он, как назло, постоянно дул в спину, подгоняя огонь, и я теперь молился Рут, чтобы где-то впереди оказалась река или хоть какое-то настоящее препятствие для чудовища, которое я пробудил.

Кустарник быстро поредел, но это ничуть не помогло, передо мной раскинулась долина с высокой сухой травой, а за ней начинался желтеющий лес. Сперва редкий, а потом густой, непролазный.

Вокруг падали хлопья пепла, напомнившего мне серый снег, и я порядком устал, начиная ощущать себя загнанным зверем, спеша по лесной тропе, не видя за деревьями огня, но зная, что он никуда не делся и наступает на пятки.

Присутствиенечтоя ощутил внезапно.

Точнее… услышал.

Это был лёгкий, печальный и в то же время очень мелодичный перезвон. Я сразу же нашёл источник звука — сотни мёртвых ярко-зелёных жуков, так похожих на обычных бронзовок, висели на длинных золотистых нитях, привязанных к нижним ветвям деревьев, аллеей тянущихся вдоль перпендикулярной, едва заметной тропы. Слабый ветер тревожил их, и они стукались металлическими панцирями друг об друга.

Меня потянуло на тропу жуков совершенно непреодолимой силой. Только через несколько минут я понял, что это не моё желание и не моё любопытство. Люди не занимаются глупостями и не суют нос, куда ни попадя, ради любопытного места, когда убегают от огня.

Мной нельзя управлять. Кобальтовая магия, любое насилие над разумом, контроль со стороны чужаков — невозможен. Впрочем, это было нечто иное. Не насилие.

Зов.

Просьба о помощи.

Мольба.

Я оказался перед ним. А оно было передо мной.

На поляне росло дерево.

Я стоял, ощущая мурашки, забыв дышать, задрав голову вверх, пытаясь осознать размеры этого растения, возвышавшегося надо мной на сотни футов, зонтом раскинувшего ветви над лесом, властвующие над целым полем люпинов, цветущих посреди леса. Оно было огромно, непостижимо, столь… чудовищно в своих исполинских размерах, что казалось единственным значимым объектом во вселенной.

Шелест кроны умиротворял и дарил спокойствие, листья источали мягкий приглушенный свет. На бугристой бледно-оранжевой коре сплошные вертикальные рваные линии лилового цвета.

Не знаю, сколько.

Много.

Оно было столь… необычно для Ила. Столь прекрасно, что я потерялся во времени, изучая его.

И не сразу понял, что и меня тоже изучают.

Древо смотрит. Оценивает. Решает.

У этого древнего (а оно было древнее, судя по размерам куда старше любого дуба Айурэ) создания было нечто похожее на разум.

Ветер переменился, запах дыма коснулся моих ноздрей и я, придя в себя, вспомнил о пожаре. Его ещё не видно, но я уже слышал отдалённый гул пламени, начавшего пожирать лес.

И тогда это случилось. Раздался низкий гул, исходящий из глубины ствола, все огромные ветви над моей головой завибрировали, листья зашелестели, и я взмыл вверх, в самое сердце тенистой изумрудной кроны. А вместе со мной воспарили камушки, веточки и бесконечные металлические жучки бронзовки с оторванными золотыми нитками.

Я предстал перед этим местным богом, понимая, полагаю, как и он, что будет дальше. Пожар придёт сюда и древо, в отличие от меня, корнями связанное с Илом, не сможет никуда убежать.

Оно было обречено сгореть. Превратиться в пепел. Исчезнуть.

И кажется мы оба знали, по чьей вине это случится.

Я ощущал его силу. Могучую. Древнюю. Способную раздробить мне кости, швырнуть вниз, на далёкую землю.

Мир завертелся, но отнюдь не резко, когда оно перемещало меня над полем люпинов, опустив на цветы, отказавшись от возмездия.

— Мне жаль, — я не желал его гибели.

Одна из его ветвей, могучих, похожих на корабельную мачту, способная превратить меня в отбивную одним неосторожным движением, внезапно опустилась вниз, коснувшись земли в пятидесяти ярдах от меня. Я поколебался, затем подошёл туда и увидел среди люпинов маленький бледно-зелёный росток, всего-то в три дюйма высотой, с тремя нежными, покрытыми восковыми волосинками листочками, миниатюрными копиями широких листьев, умоляюще шепчущих у меня над головой…

Розовый месяц, брошенный невидимой рукой, здесь был не властен.

Люди, куда более религиозные, чем я, рассказывали мне о своих эмоциях при входе в старые храмы Рут, появляющиеся иногда из прошлого на тропинках Ила: там снисходит спокойствие, умиротворение, радость, счастье — великая редкость в нашей суетной жизни. Подобные ощущения невозможно купить ни за какие деньги.

То же самое я испытываю, приходя к моему древу.

Оно — мой храм. Моя могила. И моя колыбель.

Я принёс его из Ила, спасая от пожара, унося частичку того непостижимого существа, с которым когда-то пересёкся. Маленький, слабый росток, едва живой, с трудом перенёсший путешествие, однажды даже политый моей кровью, когда оба мы едва не загнулись. Он остался со мной лишь благодаря благословению Рут, бесконечной удаче и той заботе, что я вложил в уход за ним. Первые полгода после того, как всё это случилось, я не был уверен, что у меня получится и растение приживётся на новом месте.

Но в итоге, я стал обладателем (хотя можно ли так говорить, обладаю ли я им или мы просто живём под одной крышей, как добрые друзья?) крошечной (уж поверьте, несмотря на нынешние размеры — всё же пока ещё крошечной) копией того огромного божества.

Оно отцвело уже больше месяца назад, гудение шмелей смолкло, и остался лишь шелест листвы, наполняющий оранжерею приветственным шёпотом. Я вошёл под сень знакомых ветвей, ощущая рассеянный свет на коже, приложил руку к стволу, здороваясь. И благодаря, конечно же.

Я не знал механизма нашего странного симбиоза. Не понимал его и просто принимал, как данность, догадываясь, что вряд ли я когда-нибудь узнаю, почему это происходит со мной. Неужели в его действиях лишь благодарность за то, что я не дал огню убить его, как это случилось с его прародителем?

Кстати говоря, по моей вине.

Но оно явно не было в обиде на случившееся. В противном случае, вряд ли бы я сейчас с кем-то мог разговаривать. Из-за смерти.

В первый раз это случилось, когда я уже переехал сюда и древо стало быстро расти.

В тот год я искал следы Рейна к «западу» от земель Комариного Пастуха, среди мшистых кольцеобразных скал, подступающих к Червивым топям, тянущимся отсюда почти до самого Гнезда и занимающим пространство, сопоставимое с размерами некоторых стран.

Там было пусто и одиноко, а ветер выл в дырах колец, пролетая сквозь тысячи этих странных объектов, заставляя их дрожать и светиться, а к утру истекать туманом, саваном, собиравшимся над забытыми костями людей эпохи восстания Когтеточки.

Именно в этом скорбном месте, сыром, исполненном тоски и странных миражей — меня настигла судьба.

Я попал в ловушку, старую магическую сеть, расставленную кем-то из колдунов, а может и суани, на того, кого и в мире-то уже давно нет. Полагаю, как и создателя этой дряни.

Я угодил в лабиринт, из которого не было выхода, как ни старайся. Куда бы ты ни пошёл, всегда оказываешься на одном и том же месте, двигаясь по кругу, словно заблудившаяся крыса.

Это была плохая смерть от голода и жажды. С мучительными мыслями о том, что я подвёл Элфи, оставив её одну, не смог найти брата и Оделию. Я был полон разочарования на свой счёт.

Потом сделалось тёмно. А после я стал древом. Ощущая все грани мира, наслаждаясь его свежестью и упиваясь соками, которые насыщали меня и лечили.

Смерть была не так уж и плоха на её последнем этапе, и подобная вечность меня вполне устраивала.

Но я был рождён.

Исторгнут из ствола, оставив на коре древа ярко-лиловый шрам. Валявшийся в опавших белых лепестках. Мало что понимающий, но всё ещё живой.

Опять живой.

Видит Рут и все драные совы, я искал решение. Перерыл и свою библиотеку, и университетскую. Зарылся в ботанику и дневники путешественников. Даже поднял старые хроники времён Когтеточки, но так и не разобрался. Решив, что мне подарили новый шанс непонятно ради чего.

Ещё год после этого воскрешения я просыпался в кошмарах, и сидя взмокший смотрел на мерцающую каштановую свечу или розовый хищный месяц, не понимая, где сон, а где… явь.

Я жив? Или мёртв? Это прошлое или будущее? Всё реально или у меня лишь длительная агония из-за голода, и я до сих пор нахожусь среди мха, лишайника, да ветра, несущего с болот запах тухлой воды.

Я заставил себя поверить в реальность и жить дальше. Заботился о древе и Элфи. Всё чаще отправлялся в Ил вместе с «Соломенными плащами». Искал следы брата, иногда уходя в долгие рейды по белым пятнам чуждого мира.

И… умер.

Во второй раз. Даже не поняв как.

Появился перед Элфи, читавшей книгу, потерявшей надежду, что я вернусь из Ила.

Если между моей первой гибелью и «рождением» прошло не больше пары дней, то во второй раз минуло пять долгих месяцев.

Так мы поняли, что возвратиться я могу лишь после того, как древо зацвело. С учётом, что цветение не всегда происходит ежегодно, время возвращения назад получается величиной очень относительной. А порой даже… сомнительной.

Позже мы не один раз говорили с Элфи о нашем «подопечном». Пытаясь понять логику, механизм. Конечно же, никакого Сытого Птаха ничего не поняли. Но моя воспитанница высказала очень разумную вещь — ни одна яблоня не будет плодоносить вечно. Рано или поздно, даже зацветая, даже живя ещё десять или двадцать лет, на ней больше не появится ни одного яблока.

Очень простая и изящная аналогия. Сколько ещё раз у меня осталось? Два? Три? Сто? Или ни одного? Когда — оно больше не сможет спасать меня? Или не захочет?

Я не готов был проверять. И совершенно не чувствовал себя неуязвимым, став куда более осторожным, чем прежде. И, признаюсь вам, отлично получалось (тут я вру, конечно) до тех пор, пока на моём пути не оказался целый Светозарный.

Рут трижды дарила мне шанс. Совершенно не хочу проверять, есть ли четвёртый. А ещё страшусь узнать, чем или кем я должен буду заплатить, когда ко мне придут и объявят цену за воскрешение.

Вряд ли у меня будет возможность отказаться.

Ах, совсем забыл. Я человек, склонный проявлять любопытство, время от времени, быть может на свою беду. Так что где-то через год после той второй смерти (а точнее появления после неё), я оказался в местах, где меня не стало. И нашёл самого себя. Точнее то, что от меня осталось. В черепе была дыра от ружейной пули — кто-то ловко меня подкараулил.

В Иле такие неприятности случаются. Люди — такая же угроза, как и местные хищники. Порой даже хуже.

Но не всем уготовано хоронить самого себя. Думая, кто из нас двоих более настоящий.

Я?

Или он?

Или тот, самый первый, кто до сих пор лежит где-то в магической ловушке, в лабиринте у Червивых болот.

Знаю лишь одно: древо создавало идеальную копию. Ничем не отличавшуюся от истинного… хм… меня. Ни мыслями, ни памятью, ни телом.

Розовый месяц, брошенный невидимой рукой, сверкал в глазах Элфи призраком Ила, помечая её, как свою собственность.

В маленькой, похожей на пенал комнате было душно из-за летней жары. Пахло сухой травой, солью, старыми половыми тряпками, мёдом и затаившейся угрозой.

Элфи сидела на стуле полностью обнажённая, встретив меня гаденькой улыбочкой.

— Серьёзно? — холодно вопросил я, плотно закрыв за собой дверь. — Ты, действительно, думаешь, что можешь этим смутить меня?

Она победно улыбнулась:

— А что? Разве не получилось?

— Пока только вышло зародить во мне мысль, что тебя не стоит кормить тем, что ты так любишь.

Её белки почернели, ввалились внутрь, растаяли, обнажая тёмные провалы пустых глазниц. Элфи нырнула в ворох зелёной шерстяной шали, горой возвышавшейся над полом, повозилась там, выбралась назад старым скособоченным чудовищем, щеголяя привычным образом маленькой несчастной старухи.

— Я всего лишь пошутила, — шёпот Личинки был лепестками миндаля, подхваченного ветром. Чуть отвлёкся и уже упустил момент, когда и куда они улетели. — Ты просто не понимаешь шуток. Я уже думала, что ты гниёшь где-то под месяцем, а твоими глазами играют щенки седьмых дочерей, так долго тебя не было.

Иногда я не захожу к ней гораздо более долгое время, чем сейчас. Она может жить без еды и воды, в отличие от остальных живых существ, месяцами. Порой я начинаю считать, что Личинка, как и все её родичи — не жива и не мертва. Она просто осколок Ила, злобное порождение иной реальности, по какой-то насмешке Рут обретшее сознание.

Но человеческая еда её особо не интересует. А вот цветы, что порой я приношу из Ила, особенно если это цветы с историей, собранные рядом со старыми костями, могилами, логовами чудовищ, для Личинки настоящее пиршество. Чтобы получить подобную снедь, она становится дружелюбной и заискивающей, точно малюсенькая восторженная собачонка.

Здесь, главное, друзья мои, не забывать, что сей милый, преданно заглядывающий в глаза пёсик, так умильно виляющий хвостиком, стоит только зазеваться, превращается в клюнутого драными совами бешеного волка, который способен перекусить тебя пополам, словно жалкую белку.

— Старая развалина, дни которой сочтены, вчера заглянул сюда с пачкой соли, но так и не решился переступить порог.

Амбруаз, вернувшийся после того, как меня отпустили, молодец. Понимает, чем рискует.

— Он стар, но отнюдь не дурак.

— Слишком много мнит о себе, а умишка на плевок. Я пыталась привлечь его красоткой, но он даже бровью не повёл. Показать?

Мне было не интересно, но она уже нырнула в ворох зелёной шали, такой же обманчивой иллюзии, как и всё в этой каморке, кроме крупных кристаллов соли, кольцом рассыпанных на полу и удерживающих личинку в плену, первой линией моей обороны.

На свет явилась Ида. Конечно же, тоже обнажённая, пускай шаль пока что насмешливо-целомудренно прикрывала её до ключиц, оставляя открытыми лишь плечи и шею. В растрепанных волосах застряли сухие травинки.

Очаровательнейшее создание, скажу я вам. Если бы правая глазница не оставалась тёмным провалом, а в левой не вращался, совершенно не подчинявшийся хозяйке похожий на желток глаз. Смотрел он куда угодно, но только не на меня.

— Полагаю ты смогла его напугать, а не соблазнить.

— Я была сама прелесть, — голос тоже оказался голосом Иды. — Для старого стручка я даже зенки восстановила.

— Зачем это представление?

— За мной долг. Он висит на мне с тех пор, как ты принёс мальву с кладбища Храбрых людей. Плачу так.

— Не понимаю в чём суть. Хочешь, чтобы я ловил намёки? Изволь. Иду ты никогда не видела, но воссоздала с потрясающей точностью. А это означает, что когда ты показывала мне, что случилось с несчастным ботаником, то влезла в мою память и нашла там её.

Ида растянула губы в кривой ухмылке, совершенно ей не свойственной, лицо от этого исказилось, пошло волнами:

— Обмен видениями в те секунды, когда я даю тебе немножечко слюней, обоюдный. Таковы законы мироустройства. Нельзя что-то взять и чего-то не отдать взамен. Я делюсь правдой и смотрю твою правду, — она игриво подмигнула. — Поэтому я многое про тебя знаю, Раус Люнгенкраут.

Шаль съехала вниз, обнажая грудь.

— Может поменяемся? Я тебе твои грёзы, а ты мне свободу. Хочешь на время я стану ею и исполню твою мечту?

Грязная тварь.

— Предпочту оригинал. Ты показываешь её, чтобы позлить меня?

— Позлить? Подразнить? Почему вы, люди, думаете лишь сегодняшним днём? Одной секундой, следуя за возникшей в вашей голове эмоцией, не важно, что это — алчность, злость, голод, похоть.

— Ты забываешь о любви, сострадании, милосердии, заботе, доброте и многих других вещах, которые присущи нам, но недоступны твоему странному племени.

Личинка в облике Иды вытащила из глазницы золотое око, швырнула в складки шали:

— Мне скучно. Не желаю уходить в материи, которые слишком зыбки и не важны. Эта оболочка — плата тебе за мальву, ибо я сжигаю свой долг перед тобой. Но так как ты живёшь лишь днём и не видишь дальше своего носа, то ничего не понимаешь. Но моя ли эта беда?

Я хорошо успел узнать её и эти игры. В недомолвки, таинственные намёки, возможности будущего и прочее, прочее, прочее. Личинка забрасывала наживку, и Рейн предупреждал меня, чтобы я никогда не подплывал к столь манящему, привлекательному и соблазнительному червяку, ибо крючок, прячущийся за ним, уж слишком остёр, а финал предсказуем.

Тварь всегда выйдет победителем в долгих странных играх, где лишь недосказанности, да намёки, в большинстве своём лживые. Поэтому я не встану на эту тропу, как бы она не старалась. Не желаю, чтобы Личинка обращала мои мысли, память, планы и надежды против других людей. Она старше меня, я бы даже сказал — древнее, и в игре разумов победа будет не на моей стороне.

Мне хватает ума оценить собственные силы и не прыгать головой в омут, где живут чудовища.

Поэтому я не задал никаких вопросов и «Ида», вздохнув с сожалением, исчезла в шали, снова вернувшись оттуда маленькой безобидной старухой.

— Почему ты так долго не приходил? — она всё ещё надеялась на вкусную подачку, и видя, что я собрался уходить, попыталась остановить меня вопросом.

— Были дела.

Личинка заквохтала, всплеснула серыми руками с тёмно-синими обгрызенными ногтями.

— Важные дела и никак иначе. Ты провонял ими насквозь. Будь у меня глаза, они бы слезились от этой восхитительной вони. От тебя смердит не только Илом, но и магией Светозарных. Даже сейчас, после того, как твоя кровь снова обновилась, оттенок гнили никуда не делся.

— И? — удивительно, как она чувствовала.

— И ничего, — разочаровала меня старуха, не желая продолжать. — Где ты потерял своё юное чудовище, чудовище?

— Зря ты ненавидишь её. Она тебя кормит.

— Ха. Я вижу её глаза. Вот кто без сомнения пустит мне в голову пулю с запахом люпина. Я убью её, если только выберусь. На зло тебе. И ты это знаешь. Быть может, просто отпустишь меня сейчас? И тогда я никого не трону. Клянусь Сытым Птахом.

Я вышел, закрыл за собой дверь, слыша злое шипение, а потом и открытую ругань. Полагаю, сегодня ей придётся сидеть без еды, которую я принёс ей из Ила. Если я буду кормить эту тварь после её угроз, то она точно решит, что может ездить на моей шее, а моя задача лишь спрашивать её: «как далеко отвезти?»

Что-то совершенно этого не хочется.